Главная · Поиск книг · Поступления книг · Top 40 · Форумы · Ссылки · Читатели

Настройка текста
Перенос строк


    Реклама    

liveinternet.ru: показано число просмотров за 24 часа, посетителей за 24 часа и за сегодня
Rambler's Top100
Проза - Барикко Ал. Весь текст 269.3 Kb

Море-океан

Предыдущая страница Следующая страница
1 2  3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 ... 23
там, а страх прямо находит на тебя, есть ты, и есть он... вот так... он и я,
а потом я вдруг куда-то пропадаю. и уже есть только он... но это не страх, я
не знаю, что это, а вы знаете?"
     "Да, доктор".
     "Да, доктор".
     "Это все  равно что умирать.  Или  исчезать. Вот:  исчезать.  Глаза как
будто сползают с  лица,  а руки  становятся чужими руками, и тогда начинаешь
думать: что со мной? а сердце колотится так, словно вот -  вот разорвется, и
не отпускает...  словно от  тебя  отваливаются  целые  куски и летят  во все
стороны,  ты  их  больше  не чувствуешь...  тебя  всю  разносит,  и тогда  я
заставляю себя думать  о чем  угодно,  цепляюсь за  любую мысль,  и  если  я
сжимаюсь в  этой мысли,  все проходит, нужно только упираться, только это...
только это и вправду ужас...  внутри тебя  мыслей уже никаких нет, никаких -
никаких, а  вместо мыслей  одни ощущения,  понимаете?  ощущения...  и  самое
главное -- адский жар, и еще -- невыносимая вонь, просто смрад, вот здесь, в
горле, жар и удушье, будто тебя кусают изнутри, какой-то демон кусает и рвет
тебя на клочки, кусает и рвет..."
     "Простите, доктор".
     "Иногда все бывает гораздо... проще, то есть я опять исчезаю, но только
медленно и  незаметно...  это  переживания,  падре  Плюш  говорит,  что  это
переживания, он говорит, что мне нечем заслониться от переживаний, как будто
все на свете проникает мне в глаза, прямо в..."
     "Да-да, в глаза".
     "Нет, я этого не помню. Я и сама знаю, что мне плохо, но... Бывает, что
мне и  не страшно, ну, то есть не всегда  страшно,  вчера ночью  была жуткая
гроза...  молния,  ветер... но  я  совсем  не  боялась, ничуточки...  А  вот
какой-нибудь цвет, или предмет, или... или хотя бы лицо  прохожего, да-да...
лица бывают  страшные,  правда  ведь? такие лица...  такие настоящие,  будто
сейчас набросятся  на тебя, эти  лица орут, понимаете, о чем я? они орут  на
тебя, это ужасно, от этого не спастись, не... спас-...тись..."
     "Любовь?"
     "Иногда падре Плюш  читает мне.  От книг не  больно. Вообще-то папа  не
велит,  но... бывают... бывают книги, где много переживании,  понимаете? там
убивают, там смерть...  но  когда мне читают,  я совсем  не боюсь,  странная
вещь, у меня  даже получается  плакать, и сразу становится  так приятно, что
уже не  чувствуешь этого смрада, я просто плачу, а падре Плюш читает дальше,
и  мне  так  хорошо, только  не говорите папе, он ничего не знает, и  лучше,
чтобы..."
     "Папу? Конечно люблю. А что?"
     "Белые ковры?"
     "Не знаю".
     "Однажды я видела, как папа спит. Я вошла в его комнату и все видела. Я
видела  папу. Он спал, свернувшись  калачиком. Как ребенок. На боку.  Поджал
ноги  и стиснул ладони в кулаки. Никогда этого не  забуду... Мой папа, барон
Кервол. Спал  совсем  как  ребенок.  Понимаете  вы или нет?  Как  же  мне не
бояться, если даже...если даже..."
     "Я не знаю. К нам никто не приезжает".
     "Бывает. Да, замечаю. Стоит мне появиться, как они переходят на шепот и
даже ходят замедленно, словно боятся что-то разбить. Правда, может, это..."
     "Нет, не тяжело... это другое, не знаю, это как..."
     "Падре Плюш говорит, что я должна  была родиться  ночным мотыльком,  но
вышла какая-то ошибка, и вот я  прилетела сюда, хотя это место не совсем для
меня. поэтому мне  трудновато, поэтому  мне и  больно,  все правильно, но  я
должна  терпеть,  терпеть  и  ждать,  это,  конечно,  совсем  не  просто  --
превратить мотылька в женщину..."
     "Хорошо, доктор".
     "Ведь это игра, это и так и не так, вы же знаете падре Плюша...".
     "Конечно, доктор".
     "Болезнь?".
     "Да".
     "Нет не боюсь. Этого я не боюсь".
     "Хорошо".
     "Да".
     "Да".
     "Доктор...".
     "Тогда прощайте".
     ".....................".
     "Доктор...".
     "Простите, доктор...".
     "Доктор,  я понимаю, что больна,  я даже  не могу выйти отсюда,  просто
побегать -- для меня это слишком..."
     "Понимаете,  я хочу жить, я готова на все,  лишь бы жить, мне нужна вся
жизнь без остатка, пусть  она сведет меня с ума, пусть,  ради жизни я готова
сойти с  ума, главное жить, даже если мне будет очень-очень  больно -- я все
равно хочу жить. Ведь у меня получится, правда?"
     "Ведь получится?"

     Диковинная  это  вещь --  наука, и,  как диковинное животное, ищет  она
норку в самых невообразимых местах и кропотливо вынашивает причудливые идеи,
непостижимые  и  порой смехотворные  для стороннего взгляда, настолько,  что
кажутся пустой тратой времени, бесцельным  шатанием, хотя в действительности
они  под стать  строго  выверенным охотничьим  тропам, искусно расставленным
ловушкам,  блестяще задуманным  военным  операциям,  от  которых просто  дух
захватывает, как у барона Кервола, когда, одетый во все  черное,  доктор под
конец заговорил с ним,  пристально глядя на него с холодной уверенностью и в
то  же время с  каким-то  налетом  нежности,  совершенно  несвойственной для
ученых мужей  и,  в  частности, для  доктора Аттерделя, но  и  не  такой  уж
загадочной, если  все  же  проникнуть в помыслы  доктора Аттерделя,  точнее,
всмотреться в его  глаза, в глубине которых образ  этого большого и сильного
человека -- ни много ни мало, самого барона Кервола-- настойчиво  сливался с
образом  человека, свернувшегося  калачиком на  своей  кровати и спящего как
ребенок; внушительный, властный  барон --  и маленький мальчик,  один внутри
другого,  эту двоицу  не различить: есть отчего  растрогаться,  даже если вы
истый  служитель  науки,  каковым  бесспорно являлся доктор Аттер-дель в тот
самый миг, когда с холодной уверенностью и даже каким-то налетом нежности он
пристально взглянул на барона Кервола и сказал ему: я могу спасти вашу дочь,
-- он может спасти мою дочь, -- но это будет нелегко, в известном смысле это
будет крайне опасно, -- опасно? -- последствий этого эксперимента мы пока не
знаем,  но  полагаем,  что в  подобных  случаях  он  приносит  пользу, в чем
убеждались уже не раз,  однако ручаться ни за что  нельзя... --  вот  вам  и
умело  расставленная ловушка  науки,  и  неисповедимые  охотничьи  тропы,  и
блестящая партия,  которую одетый во  все черное доктор  разыгрывает  против
ползучей и неприступной  хвори, напавшей на эту девочку, слишком хрупкую для
того, чтобы жить, и слишком живую для того, чтобы умереть; против невиданной
хвори, у  которой все же  есть  враг,  лютый  враг, опасное,  но действенное
средство,  до  того  невероятное,  что  даже   ученый  муж  понижает  голос,
произнося, под застывшим взглядом  барона, его название -- всего одно слово,
которое  либо спасет его  дочь, либо убьет, хотя скорее спасет, короткое, но
бесконечное, по-своему волшебное и невыносимо простое слово.
     -- Море?
     Взгляд  барона  Кервола  остекленел.  В  это  мгновение  даже  в  самом
отдаленном уголке его владений не сыскать  человека, чье сердце замерло бы в
зыбком равновесии от такого кристально чистого изумления.
     -- Мою дочь спасет море?

        5

     Один посреди берега, Бартльбум смотрел. Босой, с закатанными штанинами,
толстой  тетрадью   под   мышкой  и  вязаной  шапочкой  на  голове.   Слегка
наклонившись  вперед, Бартльбум  смотрел.  На землю. Он  определял, до какой
именно точки дотягивается треснувшая шагах в десяти от него волна -- ставшая
озером, зеркалом и масляным пятном, -- пока взбиралась по отлогому подъему и
напоследок   цепенела,  вскипая  вдоль  кромки   тонким  бисером,   а  после
мимолетного раздумья, поверженная, грациозно соскальзывала  вспять по внешне
безобидному уклону  --  легкая  добыча  ноздревато - алчного  песка,  дотоле
робкого, но вдруг проснувшегося, чтобы  почать короткий водобег, обращая его
в ничто.
     Бартльбум смотрел.
     В   несовершенном   круге   его   оптической   вселенной   совершенство
колебательногодвижения сулило  Бартльбуму  сладкие надежды, которые фатально
сводились  на нет очередной  неповторимой  волной. И никак нельзя было унять
эту  бесконечную череду созидания и  разрушения.  Глаза Бартльбума  пытались
найти  поддающуюся описанию,  упорядоченную  истину,  отраженную в  ясном  и
полном  образе, но вместо этого неудержимо  устремлялись вслед  за подвижной
неопределенностью,  подчиняясь  мерному   покачиванию,  которое  усыпляло  и
высмеивало любой научный взгляд.
     Вот досада.  Следовало что-то  предпринять. Бартльбум остановил взгляд.
Направил его на ноги, сосредоточив  внимание на узенькой береговой  полоске,
безмолвной  и  неподвижной,  и  принялся  ждать. Он должен  покончить с этой
напористой чехардой. Если Магомет  не идет  к горе  --  и  так далее  и тому
подобное,  рассудил  он.  Рано  или  поздно  границу  его  взгляда,  который
Бартльбум  считал  многозначительным  в   своей   научной  проницательности,
пересечет резко  очерченная пенистая  кайма долгожданной  волны. И тогда она
глубоко  запечатлеется  в  его сознании.  И  он поймет  ее.  Таков был план.
Бартльбум   самоотверженно   погрузился   в  бесчувственную   неподвижность,
сделавшись  на время  холодно-непогрешимым  оптическим  прибором.  Бартльбум
почти  не  дышал.  В  круге,  строго  обрамленном  его  взглядом, воцарилась
ирреальная  тишина   лаборатории.  То  была   западня,  стойко  и  терпеливо
подстерегавшая  свою добычу. И неторопливая добыча показалась.  Пара женских
ботинок. Точнее, сапожков. Но женских.
     -- Вы, надо полагать, Бартльбум?
     По  правде говоря,  Бартльбум  ждал  волны. Или  чего-то  в  этом роде.
Вскинув лаза, он увидел даму в элегантной сиреневой накидке.
     -- Бартльбум... ах, да... профессор Исмаил Бартльбум.
     -- Вы что-то обронили?
     Неожиданно для себя Бартльбум обнаружил, что так и застыл в крючковатой
позе оптического прибора. Бартльбум  выпрямился с естественностью,  на какую
только был способен. Крайне ограниченную.
     -- Нет. Я работаю.
     -- Работаете?
     -- Да,  я  занимаюсь...  занимаюсь  исследованиями,  такими,   знаете,
исследованиями...
     -- А-а,
     -- Ну, то есть научными исследованиями...
     -- Научными.
     -- Да.
     Молчание. Дама плотнее запахнулась в сиреневую накидку.
     -- Раковины, лишайник и все такое?
     -- Нет, волны.
     Вот так-то: волны.
     -- Видите... вон там, где кончается вода... где она набегает на берег и
останавливается, -- видите, видите эту точку: вода задерживается на какой-то
миг,  смотрите, вот сейчас, вот-вот... коротенький миг -- и отступает,  если
бы остановить  этот миг... когда  останавливается  и  вода,  как раз в  этой
точке, на самом изгибе... Вот что я изучаю. То, где останавливается вода.
     -- А что, собственно, тут изучать?
     -- Ну, в общем, это такая переломная точка... Обычно ее не замечают, но
если призадуматься, там происходит нечто невероятное, нечто... невероятное.
     -- В самом деле?
     Бартльбум  подступил  к  даме.  Можно  было   подумать,  что  профессор
собирается выдать ей большой секрет, когда он выдал:
     -- Там кончается море.
     Бескрайнее море, море-океан, неоглядная гладь, жестокая  и  всемогущая,
-- в каком-то месте, в какой-то миг оно обрывается, необъятное море иссякает
в крошечной точке: раз-два -- и готово. Вот что хотел сказать Бартльбум.
     Дама скользнула взглядом по волнам, невозмутимо  сновавшим взад-вперед,
шевеля  песок. Когда она  перевела взгляд на Бартльбума, ее  глаза искрились
улыбкой.
     -- Меня зовут Анн Девериа.
     -- Весьма польщен.
     -- Я тоже остановилась в таверне "Альмайер".
     -- Отличная новость.
     Дул нестихающий  северный  ветер. Пара  женских  сапожков  прошлась  по
бывшей  лаборатории  Бартльбума  и  остановилась  неподалеку  от  нее.  Дама
обернулась.
     -- Не хотите ли испить со мной чаю?
Предыдущая страница Следующая страница
1 2  3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 ... 23
Ваша оценка:
Комментарий:
  Подпись:
(Чтобы комментарии всегда подписывались Вашим именем, можете зарегистрироваться в Клубе читателей)
  Сайт:
 
Комментарии (1)

Реклама