Главная · Поиск книг · Поступления книг · Top 40 · Форумы · Ссылки · Читатели

Настройка текста
Перенос строк


    Реклама    

liveinternet.ru: показано число просмотров за 24 часа, посетителей за 24 часа и за сегодня
Rambler's Top100
Проза - Барикко Ал. Весь текст 269.3 Kb

Море-океан

Предыдущая страница Следующая страница
1 ... 4 5 6 7 8 9 10  11 12 13 14 15 16 17 ... 23
     -- Ушам своим не верю...
     -- Разумеется, она совсем коротенькая, всего  несколько слов... Или вот
еще: Молитва старика, у которого трясутся руки. В общем, в таком роде...
     -- Что-то невероятное!
     -- И сколько их у вас?
     --  Немного...  Тут  особо-то  не  распишешься... Хотелось  бы,  но без
вдохновения ничего не выходит...
     -- Ну, примерно...
     -- На сегодня... 9502.
     -- Не может быть...
     -- Страшное дело...
     --  Черт возьми,  Бартльбум, по  сравнению  с  этим  ваша  энциклопедия
выглядит школьной тетрадкой.
     -- А как вам это удается, падре Плюш?
     -- Понятия не имею.
     -- Вчера он сочинил просто потрясающую.
     -- Элизевин...
     -- Нет, правда.
     -- Элизевин, ради Бога...
     -- Вчера он сочинил молитву о вас.
     Все разом умолкают.
     Вчера он сочинил молитву о вас.
     Она сказала это, глядя мимо них.
     Вчера он сочинил молитву о вас.
     Она смотрит куда-то в  сторону, и вот уже все  обращают туда изумленные
взоры.
     Сбоку  от  стеклянной  двери столик.  За столиком  человек  с  потухшей
трубкой в руке. Адамс. Никто не заметил, когда он  вошел. Может, только что.
Может, давным-давно.
     -- Вчера он сочинил молитву о вас.
     Немая сцена. Элизевин встает и подходит к Адамсу.
     --  Она  называется  Молитва человека, не желающего называть свое  имя.
Ласково. Она говорит это ласково.
     -- Падре Плюш думает, что вы доктор.
     Адамс улыбается.
     -- Временами.
     -- А я говорю, что вы моряк.
     Немая сцена продолжается. Все замерли. Но ловят каждое слово. Каждое.
     -- Временами.
     -- Ну а сейчас вы кто? Адамс качает головой.
     -- Я просто жду.
     Элизевин стоит перед ним. В уме у нее наивный вопрос: "Чего ждете?"
     Всего два слова. Но ей не удается их  произнести, потому что мгновением
раньше она  слышит  про  себя отчетливый шепот: Не спрашивай меня  об  этом,
Элизевин. Не надо, прошу тебя.
     Элизевин  стоит, не издав ни звука, и смотрит в немые, как камни, глаза
Адамса.
     Молчание.
     Адамс поднимает взгляд поверх нее и говорит:
     -- Сегодня удивительное солнце.
     За стеклами,  без  единого стона,  испустили последний  вздох туманы  и
зазвенел ослепительно-прозрачный воздух воскресшего из пустоты дня.
     Берег. И море.
     Свет.
     Северный ветер.
     Бесшумные приливы и отливы.
     Дни. Ночи.
     Литургия. Если присмотреться -- застывшая литургия. Застывшая.
     Люди как мановения обряда.
     Не вполне люди.
     Жесты.
     Их поглощает каждодневно надвигающаяся церемония -- словно кислород для
ангельского клокотания волн.
     Их вбирает совершенный береговой ландшафт -- словно фигурки на шелковых
веерах.
     Изо дня в день они становятся все неизменнее.
     Очутившись у моря,  они рождаются,  исчезая,  и  в  зазорах элегантного
ничто находят утешение от временного небытия.
     По оптическому обману души  разливается  серебряный перезвон их голосов
-- единственная ощутимая рябь в безмятежности невыразимого волшебства.
     -- Вы думаете, я сумасшедший?
     -- Нет.
     Бартльбум рассказал ей обо всем. О письмах, о шкатулке красного дерева,
о заветной женщине. Обо всем.
     -- Я еще никому об этом не рассказывал.
     Тишина.  Вечер.  Анн  Девериа.  Распущенные волосы.  Длинная,  до  пят,
белоснежная ночная рубашка. Ее комната. На стенах блики света.
     -- А почему именно мне, Бартльбум?
     Профессор теребит край сюртука. Это не легко. Совсем не легко.
     -- Потому что мне нужна ваша помощь.
     -- Моя?
     -- Ваша.
     Человек  навыдумывает  себе бог  весть  каких историй и носится  с ними
полжизни;  не важно, что все это  россказни и небылицы,  главное -- "мое", и
точка.  Мало  того,  он еще  и гордится этим. Он  даже  счастлив. Так  может
продолжаться до бесконечности. Но вот в один прекрасный день что-то ломается
в  этой громадной машине грез -- бац,  -- разрывается ни  с  того ни с сего;
человек и  в  толк не возьмет,  как это вдруг вся эта  небывальщина уже не в
нем, а перед ним,  словно бред постороннего, только этот посторонний и  есть
он сам. Бац. Чепуха. Нечаянный вопрос. Всего-то.
     -- Мадам Девериа... а  как  я ее  узнаю, как  пойму,  что  это она, моя
женщина, когда мы встретимся?
     Совсем простой вопрос, выбравшийся из катакомб, в которых был так долго
захоронен. Всего-то.
     -- Как я ее узнаю, когда мы встретимся? Вот именно: как?
     -- Неужели вы еще ни разу об этом не задумывались?
     -- Ни разу. Я был уверен,  что узнаю ее, вот и  все. Но сейчас я боюсь.
Боюсь, что  не  сумею  ее распознать.  И она  пройдет  мимо. И я  лишусь  ее
навсегда.
     Профессор Бартльбум изнемогал от всесветного горя.
     -- Научите, мадам Девериа, как мне распознать мою единственную, когда я
увижу ее.
     Спит Элизевин, спит при  свете  свечи и свете девочки. Спит падре Плюш,
спит среди своих молитв. Спит  Плассон,  спит  в белизне своих картин.  Даже
Адамс, наверное, спит -- спит  хищный зверь. Спит  таверна  "Альмайер", спит
убаюканная морем-океаном.
     -- Закройте глаза, Бартльбум, и дайте мне руки.
     Бартльбум повинуется. И осязает лицо  этой женщины, губы, играющие  его
пальцами, тонкую шею, распахнувшуюся рубашку, ее руки, направляющие его руки
по  теплой, мягкой  коже, чтобы  они почувствовали тайны незнакомого тела  и
стиснули его жар, а потом снова взметнулись на плечи, и пальцы зарылись в ее
волосах,  проникли  меж  губ  и  засновали  взад-вперед,  пока  ее  голос не
остановит их и не прозвучит в тишине:
     -- Посмотрите на меня, Бартльбум.
     Рубашка спустилась до лона. В улыбчивом взгляде ни тени смущения.
     --  Придет  час, и вы  встретите женщину, и  ощутите все  это, даже  не
притронувшись к ней. Отдайте ей ваши письма. Они написаны для нее.
     Тысяча  мыслей  роятся в голове Бартльбума, когда  он отводит раскрытые
ладони; кажется, сожми он их -- и видение рассеется.
     Бартльбум  вышел.  Все перемешалось в  его  сознании.  Там, в полумраке
комнаты, ему померещилась призрачная фигурка хорошенькой девочки, лежащей на
кровати в  обнимку с пухлой  подушкой.  Обнаженной девочки. Молочная кожа --
как морская мгла.
     -- Когда ты хочешь ехать, Элизевин?
     -- А ты?
     -- Я  ничего не хочу, -- говорит падре Плюш, --  но мы должны попасть в
Дашенбах. Тебе надо лечиться. Здесь... здесь ты не выздоровеешь.
     -- Почему?
     -- Здесь... сидит  какая-то хворь.  Разве ты не  замечаешь? Бледные как
мел  картины этого  художника,  бесконечные изыскания профессора... И потом,
эта дама,  такая  красивая, но такая несчастная  и одинокая... Странно... Не
говоря уже о  том господине, который чего-то ждет. Он все время только ждет.
Одному Богу  известно чего или  кого...  И  все  это,  все это застыло по ту
сторону сущего. Здесь все ненастоящее, понимаешь?
     Элизевин молчит и думает.
     -- К тому же,  знаешь,  что  я обнаружил?  В  таверне  живет  еще  один
постоялец. В седьмой комнате. Там вроде пусто. Вроде. А на  самом деле живет
постоялец. Но он никогда не  выходит.  Дира  так мне и не сказала,  кто  он.
Никто его не видел. Еду постояльцу приносят прямо в комнату.  По-твоему, это
нормально?
     Элизевин молчит.
     --  Что  это  за место  такое, где  люди то ли есть, то ли  их нет; они
бесконечно слоняются, как будто впереди у них вечность...
     --  Здесь берег моря, падре Плюш. Ни  земля, ни море. Этого  места нет.
Элизевин встает. На ее губах улыбка.
     -- Это край ангелов.
     Элизевин останавливается на пороге.
     -- Мы уедем, падре Плюш. Еще денек - другой, и мы уедем.

     --  Вот  что, Дол. Ты будешь смотреть  на  море.  Как увидишь  корабль,
скажешь мне. Ясно?
     -- Да, господин Плассон.
     -- Умница.
     Дело в том, что у Плассона никудышное зрение. Вблизи еще куда ни шло, а
вдаль  совсем  никуда. Он  полагает, что  слишком долго смотрел  на  богатые
сусалы. А это вредно для зрения. Не говоря уж об остальном. Так что он и рад
бы высмотреть какой-нибудь корабль, да не высматривается.
     Может, Дол заприметит.
     -- Они держатся подальше от берега.
     -- Почему?
     -- Боятся дьявольских отрогов.
     -- Чего-чего?
     -- Ну, рифов.  Вдоль побережья тянутся  сплошные рифы. Они  чуть торчат
над водой, их и не видно. Вот корабли и сторонятся берега.
     -- Только рифов нам не хватало.
     -- Это дьявол их раскидал.
     -- Ну конечно.
     -- Правда! Между прочим, он обитал вон там, на острове Таби. Как-то раз
появилась тут девочка, она  была святой. Села она в лодку, гребла ровно  три
дня и три ночи и доплыла до той окаянной земли. Она была очень красивой.
     -- Земля или святая?
     -- Девочка.
     -- А-а.
     --  До  того  красивой, что, увидев  ее, дьявол перепугался  до смерти.
Попытался  было  прогнать девочку, но она  и глазом  не моргнула. Стояла как
вкопанная  и  смотрела на него. В общем,  кончилось тем, что  он дошел... до
этой... как ее...
     -- До ручки.
     -- Точно. До ручки. И с диким воем  стал  носиться по воде, пока совсем
не растворился. Больше его не видели.
     -- Ну, а рифы тут при чем?
     -- При том, что, где ступала нога дьявола,  из воды поднимался  камень.
Куда ни шагнет  -- там и риф. Они и по сей день на том же месте. Дьявольские
отроги.
     -- Ничего себе.
     -- И я о том.
     -- Не видать кораблей?
     -- Не-а.
     Молчание.
     -- Мы что тут весь день будем мыкаться?
     -- Ага.
     Молчание.
     -- По мне, так лучше забирать вас вечером на лодке.
     -- Не отвлекайся. Дол.
     -- Вы могли бы написать для них стихотворение, падре Плюш?
     -- По-вашему, чайки тоже молятся?
     -- Еще бы. Особенно перед смертью.
     -- А вы когда-нибудь молились, Бартльбум?
     Бартльбум поправляет шапочку.
     -- Молился когда-то.  А потом  прикинул:  за  восемь  лет я обращался к
Всевышнему дважды.  В результате умерла моя сестра, а  мою  будущую спутницу
жизни мне еще только предстоит встретить. Теперь я молюсь гораздо реже.
     -- Не думаю, что...
     -- С цифрами не поспоришь, падре Плюш. Все остальное -- лирика.
     -- Именно. Будь мы чуточку...
     -- Не усложняйте, падре Плюш. Все куда проще. Вы действительно верите в
существование Бога?
     --  Ну,  существование -- это, пожалуй, сильно сказано. Я верю,  что он
есть, вот. Совершенно особым образом. Но есть.
     -- А какая разница?
     --  Большая,  Бартльбум,  очень  даже  большая.  Взять  хотя  бы  этого
постояльца из седьмого номера... того самого, который не выходит из комнаты,
и все такое прочее.
     -- И что?
     -- Никто его  ни разу  не видел. Питаться  он вроде бы питается. Но это
запросто  может  оказаться уловкой. Его может и не быть. Выдумка  Диры. Зато
для нас он как бы есть. По вечерам он зажигает лампу; время  от  времени  из
его номера доносится  шум; вы сами, я видел, замедляете  шаг, проходя  мимо,
пытаетесь что-нибудь разглядеть, услышать... Для нас этот человек есть.
     -- Ничего подобного, это явно какой-то помешанный, какой-то...
     --  Никакой  он  не помешанный,  Бартльбум.  Дира  утверждает, что  это
джентльмен,  в нем чувствуется истинное  благородство. Просто с  ним связана
некая тайна, вот, а в остальном он вполне нормальный человек.
     -- И вы в это верите?
     -- Я не знаю, кто  он, не знаю, существует ли он, но знаю, что он есть.
Для меня есть. А еще этот человек боится.
     -- Боится?
     Бартльбум качает головой.
     -- Чего же?

     -- Вы не гуляете по берегу?
     -- Нет.
     --  Вы  не гуляете,  не пишете, не  рисуете,  не  говорите, не  задаете
вопросов. Вы ждете?
     -- Жду.
     -- Тогда почему?  Почему вы не сделаете того, что должны  сделать, и не
положите всему этому конец?
     Адамс  обращает взгляд на эту девочку, которая говорит голосом женщины.
Предыдущая страница Следующая страница
1 ... 4 5 6 7 8 9 10  11 12 13 14 15 16 17 ... 23
Ваша оценка:
Комментарий:
  Подпись:
(Чтобы комментарии всегда подписывались Вашим именем, можете зарегистрироваться в Клубе читателей)
  Сайт:
 
Комментарии (1)

Реклама