общих родовых счетов и рядов, так что судьба каждой волости не была не-
зависимо определена внутри ее самой, но постоянно зависела от событий,
происходивших на главной сцене действия, в собственной Руси, в Киеве,
около старшего стола княжеского; Северская, Смоленская, Новгородская,
Волынская области переменяли своих князей смотря по тому, что происходи-
ло в Киеве: сменял ли там Мономахович Ольговича, Юрьевич - Мстиславича
или наоборот, а это необходимо поддерживало общий интерес, сознание о
земском единстве.
Но мы скоро видим, что некоторые области выделяются в особые княжест-
ва, отпадают от общего единства области крайние на западе и востоке, ко-
торых особность условливалась и прежде причинами физическими и истори-
ческими: отпадает область западной Двины, область Полоцкая, которая при
самом начале истории составляет уже владение особого княжеского рода;
отпадает область Галицкая, издавна переходная и спорная между Польшею и
Русью; на востоке отпадает отдаленный Муром с Рязанью, далекая Тмутара-
кань перестает быть русским владением. Обособление этих крайних волостей
не могло иметь влияния на ход событий в главных срединных волостях;
здесь, в южной, Днепровской, половине мы не замечаем изменения в гос-
подствующем порядке вещей, обособления главных волостей, ибо никакие ус-
ловия, ни физические, ни племенные, ни политические не требуют этого
обособления, но как скоро одна ветвь, одно племя княжеского рода утверж-
дается в северной, Волжской, половине Руси, как скоро князь из этого
племени получает родовое старшинство, то немедленно же и происходит обо-
собление Северной Руси, столь богатое последствиями, но обособление про-
изошло не по требованию известных родовых княжеских отношений, а по тре-
бованию особых условий - исторических и физических; нарушение общего ро-
дового владения и переход родовых княжеских отношений в государственные
условливались различием двух главных частей древней Руси и проистекавшим
отсюда стремлением к особности.
Благодаря состоянию окружных государств и народов все эти внутренние
движения и перемены на Руси могли происходить беспрепятственно. В Швеции
еще продолжалась внутренняя борьба, и столкновения ее с Русью, происхо-
дившие в минуты отдыха, были ничтожны. Польша, кроме внутренних смут,
усобиц, была занята внешнею борьбою с опасными соседями: немцами, чеха-
ми, пруссами; Венгрия находилась в том же самом положении, хотя оба эти
соседние государства принимали иногда деятельное участие в событиях
Юго-Западной Руси, каково, например, было участие Венгрии в борьбе Изяс-
лава Мстиславича с дядею Юрием, но подобное участие никогда не имело ре-
шительного влияния на ход событий, никогда не могло изменить этого хода,
условленного внутренними причинами. Влияние быта Польши и Венгрии на быт
Руси было ощутительно в Галиче; можно заметить его и в пограничной Волы-
ни, но дальше это влияние не простиралось. Польша и Венгрия не могли
быть для Руси проводниками западноевропейского влияния, скорее, можно
сказать, уединяли ее от него, потому что и сами, кроме религиозной свя-
зи, имели мало общих форм быта с западною Европою, но если и Польша с
Венгриею, несмотря на религиозную связь, мало участвовали в общих явле-
ниях европейской жизни того времени, тем менее могла участвовать в них
Русь, которая не была связана с западом церковным единением, принадлежа-
ла к церкви восточной, следовательно, должна была подвергаться духовному
влиянию Византии. Византийская образованность, как увидим, проникала в
Русь, греческая торговля богатила ее, но главная сцена действия перенес-
лась на северо-восток, далеко от великого водного пути, соединявшего Се-
веро-Западную Европу с Юго-Восточною; Русь уходила все далее и далее
вглубь северо-востока, чтоб там, в уединении от всех посторонних влия-
ний, выработать для себя крепкие основы быта; Новгород не мог быть для
нее проводником чуждого влияния уже по самой враждебности, которая про-
истекала от различия его быта с бытом остальных северных областей. Но
если Русь в описываемое время отделялась от Западной Европы Польшею,
Венгриею, Литвою, то ничем не отделялась от востока, с которым должна
была вести беспрерывную борьбу.
Собственная Южная Русь была украйною, так сказать европейским берегом
степи, и берегом низким, не защищенным нисколько природою, следова-
тельно, подверженным частому наплыву кочевых орд; искусственные плотины,
города, которые начали строить еще первые князья наши, недостаточно за-
щищали Русь от этого наплыва. Мало того что степняки или половцы сами
нападали на Русь, они отрезывали ее от черноморских берегов, препятство-
вали сообщению с Византиею: русские князья с многочисленными дружинами
должны были выходить навстречу к греческим купцам и провожать их до Кие-
ва, оберегать от степных разбойников; варварская Азия стремится отнять у
Руси все пути, все отдушины, которыми та сообщалась с образованною Евро-
пою. Южная Русь, украйна, европейский берег степи заносится уже с разных
сторон степным народонаселением; по границам Киевской, Переяславской,
Черниговской области садятся варварские толпы, свои поганые, как называ-
ли их в отличие от диких, т. е. независимых степняков или половцев. На-
ходясь в полузависимости от русских князей, чуждое гражданских связей с
новым европейским отечеством своим, это варварское пограничное народона-
селение по численной значительности и воинственному характеру своему
имеет важное влияние на ход событий в Южной Руси, умножая вместе с дики-
ми половцами грабежи и безнарядье, служа самою сильною поддержкою для
усобиц, представляя всегда ссорящимся князьям готовую дружину для опус-
тошения родной страны. Точно так, как позднейшие черкасы, и пограничные
варвары описываемого времени, по-видимому, служат государству, борются
за него с степняками, но между тем находятся с последними в тесных
родственных связях, берегут их выгоды, выдают им государство. Будучи со-
вершенно равнодушны к судьбам Руси, к торжеству того или другого князя,
сражаясь только из-за добычи, и дикие половцы и свои поганые, или черные
клобуки, первые изменяют, первые обыкновенно обращаются в бегство. С та-
кими-то народами должна иметь постоянное дело Южная Русь, а между тем
историческая жизнь отливает от нее к северу, она лишается материальной
силы, которая переходит к области Волжской, лишается политического зна-
чения, материального благосостояния; честь и краса ее, старший стольный
город во всей Руси - Киев презрен, покинут старейшими и сильнейшими
князьями, несколько раз разграблен.
ДОПОЛНЕНИЯ КО ВТОРОМУ ТОМУ
Изложенный нами во втором томе взгляд на междукняжеские отношения
встретил с разных сторон возражения, когда впервые был высказан в книге
нашей: "История отношений между русскими князьями Рюрикова дома". Теперь
считаем не бесполезным разобрать эти возражения.
Г. Кавелин в рецензии своей, напечатанной в "Современнике" 1847 года,
представил следующие возражения:
"Г. Соловьев говорит о родовых отношениях, потом о государственных,
которые сначала с ними боролись и, наконец, их сменили. Но в каком отно-
шении они находились между собою, откуда взялись государственные отноше-
ния в нашем быту вслед за родовыми - этого он не объясняет или объясняет
слишком неудовлетворительно. Во-первых, он не показывает естественной
преемственности быта юридического после родового, во-вторых, взгляд его
не вполне отрешился от преувеличений, которые так изукрасили древнюю
Русь, что ее нельзя узнать. Правда, его взгляд несравненно простее, ес-
тественнее, но надо было сделать еще один шаг, чтоб довершить полное
высвобождение древней русской истории от несвойственных ей представле-
ний, а его-то г. Соловьев и не сделал. Этим и объясняется, почему автор
по необходимости должен был прибегнуть к остроумной, но неверной гипоте-
зе о различии новых княжеских городов от древних вечевых для объяснения
нового порядка вещей, народившегося в Северо-Восточной России. Представ-
ляя себе в несколько неестественных размерах Владимирскую и Московскую
Русь, г. Соловьев увидел в них то, что они или вовсе не представляли,
или представляли, но не в том свете, который им придает автор.
Оттого у г. Соловьева между Русью до и после XIII века целая про-
пасть, которую наполнить можно было чем-нибудь внешним, не лежавшим в
органическом развитии нашего древнейшего быта. Таким вводным обстоя-
тельством является у автора система новых городов; вывести эту систему
из родовых начал, наполнявших своим развитием государственную историю
России до Иоанна III, нет никакой возможности. Объяснимся. Мы уже сказа-
ли, что государственный, политический элемент один сосредоточивает в се-
бе весь интерес и всю жизнь древней Руси. Если этот элемент выразился в
родовых, патриархальных формах, ясно, что в то время они были высшей и
единственно возможной формой быта для древней Руси. Никаких сильных пе-
реворотов во внутреннем составе нашего отечества не происходило; отсюда
можно apriori безошибочно заключить, что все изменения, происшедшие пос-
тепенно в политическом быту России, развились органически из самого пат-
риархального, родового быта. В самом деле, мы видим, что история наших
князей представляет совершенно естественное перерождение кровного быта в
юридический и гражданский. Сначала князья составляют целый род, владею-
щий сообща всею Русскою землею. Отношений по собственности нет и быть не
может, потому что нет прочной оседлости. Князья беспрестанно переходят с
места на место, из одного владения в другое, считаясь между собою только
по родству, старшинством. Впоследствии они начинают оседаться на местах.
Как только это сделалось, княжеский род раздробился на ветви, из которых
каждая стала владеть особенным участком земли - областью или княжеством.
Вот первый шаг к собственности. Правда, в каждой отдельной территории
продолжался еще прежний порядок вещей: общее владение, единство княжес-
кой ветви, им обладавшей, и переходы князей. Но не забудем, что эти тер-
ритории были несравненно меньше, княжеские ветви малочисленнее; стало
быть, теперь гораздо легче могла возникнуть мысль, что княжество ни бо-
лее, ни менее, как княжеская вотчина, наследственная собственность, ко-
торою владелец может распоряжаться безусловно. Когда эта мысль, конечно
бессознательно, наконец укрепилась и созрела, территориальные, вла-
дельческие интересы должны были одержать верх над личными, т. е.,
по-тогдашнему, кровными и родственными... Братья между собою считались
старшинством и, таким образом, даже по смерти отца составляли целое, оп-
ределяемое постоянными законами, но дети каждого из них имели ближайшее
отношение к отцу и только второстепенное, посредственное - к роду. Для
них их семейные интересы были главное и первое, род был уже гораздо
дальше и не мог так живо, всецело поглощать их внимание и любовь. При-
бавьте к этому, что и для их отца выгоды своей семьи были близки и, во
многих случаях приходя в столкновение с выгодами рода, могли их переве-
шивать. Но пока род был немногочислен и линии еще недалеко разошлись,
род еще мог держаться, а что ж должно было произойти, когда после родо-
начальника сменились три, четыре поколения, когда каждая княжеская линия
имела уже свои семейные и родовые предания, а общеродовые интересы сту-
пили на третье, четвертое место? Естественно, к роду, обратившемуся те-
перь в призрак, все должны были охладеть. Вследствие чего же? Вследствие
того, что вотчинное, семейное начало, нисходящие разорвали род на самос-
тоятельные, друг от друга независящие части или отрасли. Этот процесс
повторялся несколько раз: из ветвей развивались роды. Эти роды разлага-
лись семейным началом и т.д. до тех пор, пока родовое начало не износи-
лось совершенно".