Главная · Поиск книг · Поступления книг · Top 40 · Форумы · Ссылки · Читатели

Настройка текста
Перенос строк


    Прохождения игр    
Machinarium |#5| The Bremen Town Musicians (1)
Machinarium |#4| Lower street
Machinarium |#3| Jail
Machinarium |#2| Pit & Boiler

Другие игры...


liveinternet.ru: показано число просмотров за 24 часа, посетителей за 24 часа и за сегодня
Rambler's Top100
Детектив - Юлиан Семенов Весь текст 533.2 Kb

Семнадцать мгновений весны

Предыдущая страница Следующая страница
1 ... 24 25 26 27 28 29 30  31 32 33 34 35 36 37 ... 46
Германии  должен  будет  выбирать  свое  будущее.  Отринутый  Гитлером  от
Ватикана, народ Германии так или иначе вернется в  лоно  святой  Христовой
веры, и пастор Шлаг - либо светлый образ его - помогут  нашим  пастырям  в
будущем нести свой свет туда, где было царство нацисткой тьмы.
     Я ожидаю вашего ответа в самое ближайшее время.

                                                             Ваш Норелли."


     Даллес получил указание от начальника управления стратегических служб
Донована впредь обозначать переговоры с Вольфом кодовым  словом  "операция
"Санрайз Кроссворд". Для того, чтобы форсировать переговоры, два  генерала
-  Эйри,  начальник  разведки  британского  фельдмаршала  Александера,   и
американский, Лемницер, - были направлены для участия в переговорах.
     В Швейцарии, на тихой  улице,  в  небольшой  квартире,  снятой  через
подставных лиц, их ждал Аллен Даллес. Именно здесь они два дня совещались,
вырабатывая общую платформу для продолжения  переговоров  с  генералом  СС
Карлом Вольфом.
     - У нас мало времени, - сказал Даллес,  -  а  сделать  нам  предстоит
немало. Позиция союзников должна быть точна и продуманна.
     - Англо-американских союзников, - то ли в  форме  вопроса,  то  ли  в
утвердительной форме сказал генерал Эйри.
     - Англо-американских  или  американо-английских  -  в  данном  случае
формальный термин, не меняющий существо дела, - ответил Даллес.
     Так впервые за все время войны из понятия "союзники" выпало лишь одно
слово - "советский". И  вместо  "англо-советско-американские"  союзники  в
Берне появились союзники... "англо-американски".



                        13.3.1945 (10 ЧАСОВ 31 МИНУТА)

     Айсман пришел к Мюллеру не переодевшись,  а  он  был  грязен:  сапоги
заляпаны глиной, френч промок - он долго бродил под дождем  по  Нойштадту,
отыскивая сестру пастора Шлага. По тому адресу, что был указан в деле,  ее
не оказалось. Он обратился в местное отделение гестапо, но и там ничего не
знали о родственниках Шлага.
     Соседи, правда, сказали ему, что на этих  днях,  поздней  ночью,  они
слышали шум автомобильного мотора. Но кто приезжал, на какой машине и  что
после этого сталось с фрау Анной и ее детьми, никто ничего не знал.
     Мюллер принял Айсмана с  улыбкой.  Выслушав  оберштурмбаннфюрера,  он
ничего не сказал. Он достал из  сейфа  папочку  и  вытащил  оттуда  листок
бумаги.
     - А как быть с этим? - спросил он, передавая листок Айсману.
     Это был рапорт Айсмана, в котором  он  расписывался  в  своем  полном
доверии штандартенфюреру Штирлицу.
     Айсман долго молчал, а потом тяжело вздохнул:
     - Будь мы все трижды прокляты!
     - Вот так-то будет вернее, - согласился Мюллер  и  положил  рапорт  в
папочку. - Это вам хороший урок, дружище.
     - Что же мне, писать новый рапорт на ваше имя?
     - Зачем? Не надо...
     - Но я считаю своим долгом отказаться от прежнего мнения.
     - А хорошо ли это? - спросил Мюллер. - Отказ от своего мнения  всегда
дурно пахнет.
     - Что же мне делать?
     - Верить, что я не дам хода вашему прежнему рапорту.  Всего  лишь.  И
продолжать работать. И знать, что скоро  вам  придется  поехать  в  Прагу:
оттуда, может статься, вы вернетесь и к пастору, и к вашему верному другу,
с которым вы вместе лежали под бомбами в Смоленске. А теперь идите.  И  не
горюйте. Контрразведчик должен знать, как никто другой, что верить в  наше
время нельзя никому - порой даже самому себе. Мне, правда, верить можно...


     Плейшнер, отправляясь на явку в назначенное ему время, был в таком же
приподнятом расположении духа, как и накануне. Ему работалось, он  выходил
из номера только перекусить, и все в  нем  жило  радостью  и  надеждой  на
скорый конец Гитлера: он покупал теперь  все  газеты,  и  ему,  аналитику,
знатоку истории, было нетрудно представить себе будущее.  В  нем  боролись
два  чувства:  он  понимал,  какие   испытания   выпадут   на   долю   его
соплеменников, когда все будет кончено, но он понимал также, что лучше это
трагическое очищение, чем победа Гитлера. Он  всегда  считал,  что  победа
фашизма означала бы гибель цивилизации и в конечном  счете  привела  бы  к
вырождению нации. Древний Рим погиб лишь  потому,  что  захотел  поставить
себя над миром - и  пал  под  ударами  варваров.  Победы  вне  страны  так
увлекали древних правителей, что они  забывали  и  о  глухом  недовольстве
своих рабов, и о ропоте обойденных наградами царедворцев, и  о  всегдашней
неудовлетворенности  этим  миром  мыслителей  и  философов,  которые  жили
моделью прекрасного будущего, а не явью настоящего. Победы над  очевидными
врагами  позволяли  императорам,  фараонам,  трибунам,  тиранам,  консулам
убеждать себя в том, что уж  если  иностранные  государства  пали  под  их
ударами, то со своими подданными,  выражавшими  недовольство,  будет  куда
легче справиться. При этом они упускали  из  виду,  что  в  армии  служили
братья, дети, а то и просто знакомые тех, кого пришлось бы - со временем -
подавлять. В этом разъединении правителей и  подданных  были  заложены  те
элементы прогресса, которые Плейшнер определял для себя  термином  "дрожжи
цивилизации". Он понимал,  что  Гитлер  задумал  дьявольский  эксперимент:
победа рейха над миром должна отразиться ощутимыми  материальными  благами
для _к_а_ж_д_о_г_о_ немца, без различия его положения  в  _н_е_м_е_ц_к_о_м
обществе. Гитлер хотел сделать всех немцев властителями мира, а  остальных
людей земли - их  подданными.  То  есть  он  хотел  исключить  возможность
возникновения "дрожжей  цивилизации"  -  во  всяком  случае,  в  ближайшем
будущем. В случае победы Гитлера немцы сделались бы сплошь военной нацией;
Гитлер обезоружил  бы  все  остальные  народы,  лишил  их  государственных
организаций, и тогда всякая попытка бунта со стороны завоеванных  была  бы
обречена на провал: с организацией вооруженных немцев могла бы соперничать
только такая же мощная национальная организация.
     Гитлер делал ставку не на разум и не на логику: он  делал  ставку  на
общность крови - только лишь. Но, видимо,  мир  еще  очень  был  близок  к
недавнему  зверству  -  эта  ставка  оказалась  заманчивой  для   десятков
миллионов людей, населявших Европу От Рейна и до Одера...
     Плейшнер посмотрел на часы: у него еще было время. В маленьком  кафе,
за стеклами, которые слезились  дождевыми  потеками,  сидели  дети  и  ели
мороженое. Видимо, их привела сюда учительница.
     "Я думаю категориями рейха, - улыбнулся про  себя  Плейшнер,  заметив
мужчину, сидевшего во главе стола; он был молод и смеялся вместе с детьми.
- Это только у нас учителями  работают  женщины,  поскольку  все  мужчины,
годные к несению строевой службы, сражаются на  фронте.  Вообще  в  школах
должны работать мужчины. Как в Спарте. Женщина может быть  утешителем,  но
не воспитателем. Готовить к будущему обязан мужчина: это исключит ненужные
иллюзии у детей, а нет ничего безжалостнее столкновения детских иллюзий  с
взрослой реальностью..."
     Он зашел в  кафе,  сел  в  угол  и  заказал  себе  порцию  фруктового
мороженого. Дети смеялись шуткам своего преподавателя. Он говорил  с  ними
как с равными, нисколько не подстраиваясь к ним, а, наоборот,  ненавязчиво
и тактично "подтягивал" их к себе.
     Плейшнер вспомнил школы рейха - с  их  муштрой,  истеризмом,  страхом
перед учителем - и подумал: "Как же я могу желать  победы  Германии,  если
нацисты и сюда, в случае их победы, принесут свои обычаи,  и  дети  станут
маленькими солдатами? Здесь вместо военных  игр  им  предлагают  спорт,  а
девочкам вместо уроков вышивания прививают любовь к музыке. А если бы сюда
пришел Гитлер, они бы сидели за столом молчаливые и "пожирали" бы  глазами
своего наставника, а скорее всего наставницу, и шли бы по улицам строем, а
не стайкой, и приветствовали  бы  друг  друга  идиотскими  криками  "Хайль
Гитлер!". Наверное, это очень страшно - желать поражения своему отечеству,
но я все-таки желаю моему отечеству скорейшего поражения..."
     Плейшнер неторопливо доедал мороженое, улыбаясь, слушал голоса детей.
Учитель спросил:
     - Поблагодарим хозяина этого  прекрасного  уголка,  который  дал  нам
горячий приют и холодное мороженое? Споем ему нашу песню?
     - Да! - ответили дети.
     - Ставлю на голосование! Кто "против"?
     -  Я,  -  сказала  девочка,  рыжеволосая,  веснушчатая,  с  огромными
голубыми глазами. - Я "против".
     - Почему?
     В это время дверь кафе  отворилась  и,  отряхивая  дождевые  капли  с
плаща, вошел высокий, голубоглазый великан,  хозяин  конспиративной  явки.
Вместе с ним был подвижный, смуглый крепыш с выразительным, очень сильным,
скуластым лицом. Плейшнер чуть было  не  сорвался  с  места,  но  вспомнил
указание высокого: "Я сам вас узнаю". Плейшнер снова  уткнулся  в  газету,
прислушиваясь к разговорам детей.
     - Объясни, отчего ты "против"? -  спросил  учитель  девочку.  -  Надо
уметь отстаивать свою точку зрения. Может быть, ты права, а мы  не  правы.
Помоги нам.
     - Мама говорит, что после мороженого нельзя петь, - сказала  девочка,
- можно испортить горло.
     - Мама во многом права.  Конечно,  если  мы  будем  громко  петь  или
кричать на улице, можно испортить горло. Но здесь... Нет, я  думаю,  здесь
ничего страшного с горлом не случится. Впрочем, ты можешь не петь:  мы  на
тебя не будем в обиде.
     И учитель первым запел веселую тирольскую песенку. Хозяин кафе  вышел
из-за стойки и поаплодировал ребятам. Они шумно вышли из кафе, и  Плейшнер
задумчиво посмотрел им вслед.
     "Где-то я видел этого черного, - вдруг вспомнил он. - Может  быть,  я
сидел с ним в лагере? Нет... Там я его не видел. Но я  его  помню.  Я  его
очень хорошо помню".
     Видимо, он слишком внимательно разглядывал  лицо  смуглого  человека,
потому что человек, заметив  это,  быстро  улыбнулся,  и  по  этой  улыбке
Плейшнер вспомнил его - как будто  увидел  кадр  из  кинофильма.  Он  даже
услышал его голос: "И пусть он  подпишет  обязательство  во  всем  быть  с
фюрером! Во всем! Чтобы он потом не  имел  возможности  кивать  на  нас  и
говорить: "Это они виноваты, я был в стороне!" Сейчас не может быть никого
в стороне! Верность или смерть - такова дилемма для немца,  который  вышел
из концлагеря". Это было на второй год войны: его вызвали  в  гестапо  для
очередной беседы - профессора вызывали раз в год, как правило,  весной.  И
этот маленький смуглый человек зашел в кабинет, послушал  его  разговор  с
гестаповцем в  форме,  который  обычно  проводил  беседу,  и  сказал  зло,
истерично эти запомнившиеся Плейшнеру слова. Он пошел тогда к брату -  тот
еще работал главным врачом, и никто не думал, что через год он умрет.  "Их
обычная манера, - сказал брат. - Они истеричные слепцы, и, заставляя  тебя
подписывать декларацию верности, они считают  -  причем  искренне,  -  что
оказывают тебе этим огромную честь..."
     Плейшнер почувствовал, как у него мелко задрожали руки. Он  не  знал,
как поступить: подойти ли к высокому товарищу, хозяину  явки,  и,  отозвав
его в сторону, предупредить его; выйти ли на  улицу  и  там  посмотреть  -
пойдут они вместе или разойдутся, или же первым подняться и  скорее  пойти
на явку, чтобы предупредить оставшегося там  человека  -  он  ведь  слышал
второй голос, когда был там, - чтобы на окне выставили сигнал тревоги.
     "Стоп! - ударило Плейшнера. - А что было в окне, когда я шел  туда  в
первый раз? Там ведь стоял цветок, о котором мне говорил Штирлиц. Или нет?
Нет, не может быть, тогда  почему  же  сейчас  этот  товарищ...  Нет,  это
начинается истерика! Стоп! Сначала взять себя в руки. Стоп!"
     Высокий, так и не взглянув на Плейшнера,  вышел  вместе  с  маленьким
смуглым спутником. Плейшнер  протянул  хозяину  купюру  -  свою  последнюю
купюру, но у хозяина не было сдачи, и он выбежал  в  магазин  напротив,  а
когда он, отдав деньги Плейшнеру,  проводил  его  до  выхода,  улица  была
Предыдущая страница Следующая страница
1 ... 24 25 26 27 28 29 30  31 32 33 34 35 36 37 ... 46
Ваша оценка:
Комментарий:
  Подпись:
(Чтобы комментарии всегда подписывались Вашим именем, можете зарегистрироваться в Клубе читателей)
  Сайт:
 
Комментарии (2)

Реклама