Главная · Поиск книг · Поступления книг · Top 40 · Форумы · Ссылки · Читатели

Настройка текста
Перенос строк


    Прохождения игр    
Aliens Vs Predator |#2| And again the factory
Aliens Vs Predator |#1| To freedom!
Aliens Vs Predator |#10| Human company final
Aliens Vs Predator |#9| Unidentified xenomorph

Другие игры...


liveinternet.ru: показано число просмотров за 24 часа, посетителей за 24 часа и за сегодня
Rambler's Top100
Зарубежная фантастика - Станислав Лем Весь текст 642.34 Kb

Осмотр на месте

Предыдущая страница Следующая страница
1 ... 31 32 33 34 35 36 37  38 39 40 41 42 43 44 ... 55
быть, политическим? Или речь шла о выкупе?


     Разглядывание заняло  несколько  секунд,  но  величественный  люзанец
заметил отслоненную мастерскую и начал орать на сообщников, а одному  даже
погрозил кулаком. Они наперегонки бросились задвигать занавеску. Кретины -
горчица после обеда;  но  то,  что  они  заслонили  эту  лавку  с  ножами,
окончательно заморозило мне кровь. Высокий скомандовал, двое  выбежали  из
комнаты и почти сразу же вернулись со статуей, из тех,  что  они  называли
богоидами. Выглядел этот богоид  в  точности  как  наш  земной,  церковный
ангел, только что двигался. Принесли кресла, ангел пододвинул одно из  них
мне, встал рядом и принялся тараторить неслыханно быстро; я понял, что это
переводчик; вдобавок он обмахивал меня крыльями, что тоже было не лишним -
после всех этих разговоров и покушений на мою жизнь я буквально  обливался
потом. Они сели кружком, но не слишком близко - за пределами  досягаемости
цепи,  -  ну,  и  началось.  Что  именно,  трудно  сказать.   Сперва   они
представились мне, но не все. Те, что посвирепее, уселись  между  креслами
на корточках и воодушевляли ораторов воем, визгом,  взрывами  сатанинского
смеха, а выступающие поочередно занимали свободное  место  прямо  напротив
меня и давали волю своему чувству ненависти - не столько ко  мне,  сколько
ко всему свету.  Когда-то  меня  уже  похищали  ради  выкупа,  об  идейных
похитителях мне тоже довелось слышать, и эти изображали из  себя  как  раз
идейных; но что-то тут  было  не  так.  Не  знаю,  черт  подери,  как  это
выразить. Не то чтобы я сомневался в искренности их недобрых намерений.  Я
узнал, что величественный, в  розовых  очках,  -  это  председатель,  или,
точнее, Антипредседатель их Союза писателей, что одни  из  них  занимаются
антисвященничеством, другие  были  Пантожниками  (панантихудожниками),  на
ковре сидел на корточках неонист (он  не  светился  неоном  -  просто  так
называли неонигилистов), рядом с  ним  двое  социокатов  (укокошников),  а
возле ангела - один апокалиптик (эсхатист), двое  противленцев,  с  чем-то
там  борющихся,  один  кромешник  и   несколько   экстремистов   помельче,
выполнявших функции клакеров. Угрожая мне,  они  переходили  от  ярости  к
энтузиазму,  их  чувства  казались  искренними,   но...   словно   бы   не
удовлетворяли их самих.  Чем-то  они  напоминали  переволновавшихся  перед
спектаклем актеров, чем-то - индейцев, танцующих вокруг пыточного  столба,
но индейцев, которые не очень-то верят в своего Манитоу  и  Страну  Вечной
Охоты и танцуют, как танцевали их деды, однако с какой-то  тревогой...  не
то чтобы их что-то сдерживали, никакой жалости, отнюдь, скорей уж  крупица
сомнения,  заглушаемого  хоровым  воем...  или  вот  еще  плакальщицы   на
похоронах - не те, кому платят за причитания и посыпание главы пеплом,  но
родственники, которые силятся подогреть температуру отчаяния выше, чем  на
это способны... и потому им приходится  вырывать  на  голове  даже  больше
волос, чем нужно, и так рыдать, чтобы их было слышно за кладбищем. Словом,
как-то они чересчур старались. Лица у них  были  человеческие,  однако  не
маски, хотя было видно, что это не обычные их лица. Тогда я еще  не  знал,
как они это делают, и, по правде сказать, это не  слишком  меня  заботило.
Ангел, стоявший рядом,  бил  космические  рекорды  скорости  перевода.  Он
переводил даже хоровой визг: "Свобода и Благоденствие! А чтоб вас всех!  В
ежовые рукавицы паскудников,  кибродяг,  наукиных  детей,  состряпанных  в
колыбели-колбе, чмавкающих  в  повсюдной  кремоватости,  брюзглых  дряблых
блевунчиков-губохлюпов". Таким вот манером они  себя  распаляли,  а  потом
один из них растолкал остальных и, подпрыгивая на  месте  по-петушиному  и
размахивая руками, словно хотел вознестись  под  потолок,  к  амурчикам  с
подносами, заревел:
     - Слышь, землец, курьерскую  твою  дипломать!  Ведь  правда  же,  что
всякий, мал он или велик, безобразен  или  красив,  подл  или  благороден,
кривобок или строен, пока горе мыкает и, пополам  согнувшись,  разматывает
нити жить, то бишь жизни  нить,  пробуждает  в  нас  сердоболие,  жалость,
участие, трепет, благость,  сочувствие,  святость,  аминь!  А  заблеванный
блудолюб, потаскунчик паскудный, мордоворотистый брюхан-ненасыт,  губошлеп
лупоглазый, лягатель цветов, миров попиратель  -  не  более  чем  двуногое
загрязнение бытия, прорва-прожора, циник-зловред, тошнотворный и  муторный
засморканец, ведь  верно  же?  Ежели  встретишь  на  болоте,  в  ненастье,
горемыку в дырявой сермяге, желчь у тебя разольется от жалости  неизбывной
и сердце тебе припечалит бледная искра забот.  Ах,  гвоздяга,  когда  б  я
фактически встретил где-нибудь детинушку-сиротинушку, двугорбого или  хоть
поплоше  сортом  калеку  либо   увечника   какого   ни   есть,   побирушку
косноязыкого,  продрогшего,  без  подштанников,  как  бы  я  его  пригрел,
приласкал, к сердцу прижал и прощебетал в немытое его, грубое, но народное
ухо песнь свою! Да только черта с два - не выйдет, синтура не даст, шустры
ей мать! Когда я пошел к кибер-исповеднику, тот присоветовал  мне  угашать
жажду сердоболия моего синтесантами - синтетическими сантиментами,  вместо
Жалости Настоящей, слышь, ты, млекосос землистый?!  Ох,  тогда  побежал  я
немедля домой за канистрой с бензином, чтобы собственноручно этого  кибера
подпалить,  в  чем,  как  ты  без  труда  догадываешься,  мне   никто   не
препятствовал.   Назавтра    там    установили    нового,    стоканального
кибер-духовника, для сеанса  одновременной  исповеди.  Тут  я  понял,  что
пришло уже время взять НАРОД за рога и что это - Единственное Спасение. О!
как же меня ободрило великое это открытие! Спасителем масс, понял я, может
стать  единственно  террорист-зубодробист,  который   свободы   паскудные,
захватанные миллионами сальных лап, приструнит,  обкорнает,  зашпунтует  и
наглухо заклепает, и из всеобщей развинченности, после жалких  стенаний  и
сетований, восстанет с ужасным ревом Желанный Призрак, что был  мне  зарею
надежды в ночи прогнившего  либерализма...  О,  либералов  ошметки,  груди
эгалитаристов поганых под пятою праведного моего гнева! О, лучезарная даль
и оборванцы в струпьях! Гряди,  сладчайший  дом  неволи,  сказал  я  себе,
неволи  самой  что  ни  на   есть   простецкой,   сермяжной,   дубиночной,
зубодробительной, зацветайте, цветики в садочке! Сколько  на  небе  звезд,
столько синяков пусть будет на теле дарителей вредоносных благ! Так я ушел
в подполье. Конкретно к тебе я не имею претензий, и коллеги мои  тоже,  но
ты  должен  погибнуть,  ибо  нельзя  начинать  великое  дело   с   первого
встречного. Хорошее начало - половина дела, а  для  высокой  цели  и  силы
найдутся! Если не мы, все  утонет  в  киберсале  с  сахарином.  Ничего  не
попишешь - надобно резать! Каждый великий  переворот  начинался  с  этого,
даже без всякой идеи, что уж говорить о нашем. Короче, больше дела, меньше
слов!
     - Неужто вы, сударь, - закричал я так, что цепь на мне  зазвенела,  -
вознамерились лишить меня жизни?
     Сам не знаю, почему я сказал это как-то ненатурально. А тот  субъект,
вместо того,  чтобы  приступить  к  исполнению  кровавых  своих  обещаний,
побледнел, зашатался и упал  на  руки  товарищей,  которые  принялись  его
утешать, а он только тяжело дышал, словно с непривычки.  Следующий  оратор
вошел в круг и, воздев руки к амурчикам с закусками,  мистическим  шепотом
произнес:
     - Погибаем, господин Тихий!
     Так это он горестно прошипел, что, несмотря на  ошейник,  мне  как-то
стало его жаль, и я спросил:
     - Это отчего же и почему?
     - Из-за благоденствия...
     - А разве оно обязательное?
     Он  прямо-таки  зашелся  ядовитым  саркастическим  смехом,   который,
однако, перешел в рыдание. Прочие похитители тоже украдкой утирали глаза.
     - Нет, отнюдь, - простонал он, но хоть бы даже райский хлебушек комом
в горле застрял, по доброй воле никто его не отдаст. Абсолютное блаженство
развращает абсолютно! От народа спуску  не  жди!  Можешь  рассчитывать  на
него, когда ему нужда докучает, но не когда его роскошь насилует. Не хочет
он, чтобы было иначе, ведь иначе - значит уже хуже, а не  лучше!  Конечно,
был некогда в моде аскетизм - похлебка из  кореньев  лесных,  избушка  под
соломенной крышей, курдль в хлеву, соха да сермяга, богачи босиком, но все
это синтетическое, коренья  трюфельные,  курдль  на  колесах,  из  нейлона
солома, соха-самоходка  на  транзисторах,  липовый  это  был  аскетизм,  и
приелся он быстро. Ах, чужестранец, знал бы ты,  как  народ  мучится!  При
одном только виде выборокибера, расхваливающего очередную усладу,  граждан
сотрясает буриданова дрожь, и многие разбивают или разбирают его,  да  что
толку - он тут же саморемонтируется. Страшней всего то, что нас, радетелей
за народное благо, народ ненавидит, не желая понять, что завис  на  крючке
погибели. Поэтому, к сожалению, мы должны  прикончить  тебя,  почтеннейший
чужестранец...
     Возможно, это был их представитель по делам  печати  -  не  знаю,  во
всяком случае, он не удовлетворил их этим коммюнике.  Ты  забыл  добавить,
наперебой кричали  они,  что  великое  дело  требует  великой  жертвы!  Ты
недостаточно заострил историческое значение того, что сейчас наступит! Что
именно? Шкурничество. В том смысле, что с меня снимут  шкуру.  Перспектива
Тихобития (повторяю за ангелом, который с ходу переводил), собственно,  не
испугала меня еще больше, конкретную  угрозу  я  предпочитаю  смертоносным
намекам,  щекочущим  позвоночник;  мышление  мое  обострилось,  и  я  весь
собрался, прикидывая возможности обороны, ибо  я  не  намерен  был  дешево
продать свою шкуру; одновременно я вдался в дискуссию с ними,  нажимая  на
то, что нельзя подкреплять возвышенную идею убийством, но это был диалог с
глухими. В их идеалистически вытаращенных глазах горел такой фанатизм, что
легче было бы рождественскому индюку убедить кухарок отказаться  от  своих
кровожадных намерений, чем мне разубедить этих энтузиастов, которые,  убив
меня,  хотели  отвоевать  неведомо  что,  неведомо  как;  я  потянулся  за
перочинным ножом в брючный карман, но тут меня ждал новый сюрприз: то, что
я   считал   эпилогом,   оказалось   всего   лишь   прологом    настоящего
разбирательства. Они по очереди требовали слова, председатель - теолог или
антипастырь - составил список ораторов, затем была принята повестка дня  и
утвержден состав комиссии по рассмотрению предложений;  вслушиваясь  в  их
выступления, я наконец уяснил суть дела. Само по себе убийство было  делом
решенным - но не его  толкование.  Теперь  обсуждалось,  с  каких  позиций
свершится то, что должно было свершиться. После бурных дебатов на середину
вышел Портретист-Экстремист, поклонился и заголосил:
     - Достопочтеннейший Пришелец, да погибнешь ты от моей  руки!  Почитаю
долгом своим объяснить, почему я бросил любимую палитру ради  тебя.  Крови
ли я хотел? Никогда! Так чего же я жаждал? Творить. Живописать! На  грубый
холст  накладывать  краски,  исповедуясь  в  собственных  снах,  и   чтобы
кто-нибудь, кто угодно, хоть раз взглянул бы и вскрикнул от восхищения.  И
это все, клянусь честью. Но посмотри-ка:  как  тут  писать  картины,  если
достаточно захотеть и стена, благодаря своему  орнаменту  на  интегральных
микросхемах  и  читчику  желаний,  сама,  живо  и  ловко,  фресками   себя
покрывает??? Поэтому, когда я ребенком выказывал охоту  к  живописи,  меня
ставили носом к стене. Что оставалось мне делать? Какое-то время я поручал
это ей, но жалость жгла  сердце.  Впрочем,  вскоре  стенам  пришел  конец,
потому что возникло новое течение - картиноречие.  Течение  было  не  хуже
других, но что же? Не успел я в это  дело  втянуться,  как  оно  всего  за
квартал само скомпьютеризировалось. А потом, в каких-нибудь шесть  недель,
народился у нас дублизм.  Ну,  если  картина  может  сама  с  собой  вести
разговоры, то может и сама себя написать,  так  ведь?  Но  я  был  человек
Предыдущая страница Следующая страница
1 ... 31 32 33 34 35 36 37  38 39 40 41 42 43 44 ... 55
Ваша оценка:
Комментарий:
  Подпись:
(Чтобы комментарии всегда подписывались Вашим именем, можете зарегистрироваться в Клубе читателей)
  Сайт:
 
Комментарии (1)

Реклама