Главная · Поиск книг · Поступления книг · Top 40 · Форумы · Ссылки · Читатели

Настройка текста
Перенос строк


    Прохождения игр    
Explanations of the situation why there is no video
StarCraft II: Wings of Liberty |#14| The Moebius Factor
StarCraft II: Wings of Liberty |#13| Breakout
StarCraft II: Wings of Liberty |#12| In Utter Darkness

Другие игры...


liveinternet.ru: показано число просмотров за 24 часа, посетителей за 24 часа и за сегодня
Rambler's Top100
Классика - Булгаков М.А. Весь текст 640.66 Kb

Заметки юного врача

Предыдущая страница Следующая страница
1 2 3 4 5 6  7 8 9 10 11 12 13 14 ... 55
  - Она кончилась. Вот новая власть. Ложитесь опять.
  Тут я вспомнил все... холодные коридоры... пустые, масляной краской
выкрашенные стены... и я ползу, как собака с перебитой ногой... чего-то
жду... Чего? Горячей ванны?.. Укольчика в 0,005 морфия. Дозы, от которой,
правда, не умирают... но только... а вся тоска остается, лежит бременем,
как и лежала... пустые ночи, рубашку, которую я изорвал на себе, умоляя,
чтобы меня выпустили?..
  Нет. Нет. Изобрели морфий, вытянули его из высохших щелкающих головок
божественного растения, ну так найдите же способ и лечить без мучений! Я
упрямо покачал головой. Тут он приподнялся, и я вдруг испуганно бросился к
двери. Мне показалось, что он хочет запереть за мной дверь и силою удержать
меня в лечебнице...
  Профессор побагровел.
  - Я не тюремный надзиратель, - не без раздражения молвил он, - и у меня
не Бутырки. Сидите спокойно. Вы хвастались, что вы совершенно нормальны,
две недели назад. А между тем... - он выразительно повторил мой жест
испуга, я вас не держу-с.
  - Профессор, верните мне мою расписку. Умоляю вас, - и даже голос мой
жалостливо дрогнул.
  - Пожалуйста.
  Он щелкнул ключом в столе и отдал мне мою расписку (о том, что я обязуюсь
пройти весь двухмесячный курс лечения и что меня могут задержать в
лечебнице и т.д., словом, обычного типа.)
  Дрожащей рукой я принял записку и спрятал, пролепетав:
  - Благодарю вас.
  Затем встал, чтобы уходить. И пошел.
  - Доктор Поляков! - раздалось мне вслед. Я обернулся, держась за ручку
двери. - Вот что, - заговорил он, одумайтесь. Поймите, что вы все равно
попадете в психиатрическую лечебницу, ну, немножко попозже... и притом
попадете в гораздо более плохом состоянии. Я с вами считался все-таки как с
врачом. А тогда вы придете уже в состоянии полного душевного развала. Вам,
голубчик, в сущности, и практиковать нельзя и, пожалуй, преступно не
предупредить ваше место службы.
  Я вздрогнул и ясно почувствовал, что краска сошла у меня с лица (хотя и
так ее очень немного у меня).
  - Я, - сказал я глухо, - умоляю вас, профессор, ничего никому не
говорить... Что ж, меня удалят со службы... Ославят больным... За что вы
хотите мне это сделать?
  - Идите, - досадливо крикнул он, - идите. Ничего не буду говорить. Все
равно вас вернут...
  Я ушел и, клянусь, всю дорогу дергался от боли и стыда... почему?..

  Очень просто. Ах, мой друг, мой верный дневник. Ты-то ведь не выдашь
меня? Дело не в костюме, а в том, что я в лечебнице украл морфий. 3 кубика
в кристаллах и 10 грамм однопроцентного раствора.
  Меня интересует не только это, а еще вот что. Ключ в шкафу торчал. Ну, а
если бы его не было? Взломал бы я шкаф или нет? А? По совести?
  Взломал бы.
  Итак, доктор Поляков - вор. Страницу я успею вырвать.
  Ну, насчет практики он все-таки пересолил. Да, я дегенерат. Совершенно
верно. У меня начался распад моральной личности. Но работать я могу, я
никому из моих пациентов не могу причинить зла или вреда.
  Да, почему украл? Очень просто. Я решил, что во время боев и всей
кутерьмы, связанной с переворотом, я нигде не достану морфия. Но когда
утихло, я достал еще в одной аптеке на окраине 15 грамм однопроцентного
раствора - вещь для меня бесполезная и нудная (9 шприцов придется
впрыскивать!). И унижаться еще пришлось. Фармацевт потребовал печать,
смотрел на меня хмуро и подозрительно. Но зато на другой день я, придя в
норму, получил без всякой задержки в другой аптеке 20 граммов в кристаллах
- написал рецепт для больницы (попутно, конечно, выписал кофеин и аспирин).
Да в конце концов, почему я должен прятаться, бояться? В самом деле, точно
на лбу у меня написано, что я - морфинист? Кому какое дело, в конце концов?
  Да и велик ли распад? Привожу в свидетели эти записи. Они отрывочны, но
ведь я же не писатель! Разве в них какие-нибудь безумные мысли? По-моему, я
рассуждаю совершенно здраво.
  У морфиниста есть одно счастье, которое у него никто не может отнять, -
способность проводить жизнь в полном одиночестве. А одиночество - это
важные, значительные мысли, это созерцание, спокойствие, мудрость...
  Ночь течет, черна и молчалива. Где-то оголенный лес, за ним речка, холод,
осень. Далеко, далеко взъерошенная буйная Москва. Мне ни до чего нет дела,
мне ничего не нужно, и меня никуда не тянет.
  Гори, огонь, в моей лампе, гори тихо, я хочу отдыхать после московских
приключений, я хочу их забыть.
  И забыл.
  Забыл.

  18-го ноября.
  Заморозки. Подсохло. Я вышел пройтись к речке по тропинке, потому что я
почти никогда не дышу воздухом.
  Распад личности - распадом, но все же я делаю попытки воздерживаться от
него. Например, сегодня утром я не делал впрыскивания. (Теперь я делаю
впрыскивания три раза в день по 3 шприца четырехпроцентного раствора).
Неудобно. Мне жаль Анны. Каждый новый процент убивает ее. Мне жаль. Ах,
какой человек!
  Да... так... вот... когда стало плохо, я решил все-таки помучиться (пусть
бы полюбовался на меня профессор N) и оттянуть укол и пошел к реке.
  Какая пустыня. Ни звука, ни шороха. Сумерек еще нет, но они где-то
притаились и ползут по болотцам, по кочкам, меж пней... Идут, идут к
Левковской больнице... и я ползу, опираясь на палку (сказать по правде, я
несколько ослабел в последнее время).
  И вот вижу, от речки по склону летит ко мне быстро и ножками не перебирает
под своей пестрой юбкой колоколом старушонка с желтыми волосами... В первую
минуту я ее не понял и даже не испугался. Старушонка как старушонка.
Странно - почему на холоде старушонка простоволосая, в одной кофточке?.. А
потом, откуда старушонка? Какая? Кончится у нас прием в Левкове, разъедутся
последние мужицкие сани, и на десять верст кругом - никого. Туманцы,
болотца, леса! А потом вдруг пот холодный потек у меня по спине - понял!
Старушонка не бежит, а именно л е т и т, не касаясь земли. Хорошо? Но не
это вырвало у меня крик, а то, что в руках у старушонки вилы. Почему я так
испугался? Почему? Я упал на одно колено, простирая руки, закрываясь, чтобы
не видеть ее, потом повернулся и, ковыляя, побежал к дому, как к месту
спасения, ничего не желая, кроме того, чтобы у меня не разрывалось сердце,
чтобы я скорее вбежал в теплые комнаты, увидел живую Анну... и морфию...
  И я прибежал.
  Вздор. Пустая галлюцинация. Случайная галлюцинация.

  19-го ноября.
  Рвота. Это плохо.

  Ночной мой разговор с Анной 21-го.
  А н н а. - Фельдшер знает.
  Я. - Неужели? Все равно. Пустяки.
  А н н а. - Если не уедешь отсюда в город, я удавлюсь. Ты слышишь?
Посмотри на свои руки, посмотри.
  Я. - Немного дрожат. Это ничуть не мешает мне работать.
  А н н а. - Ты посмотри - они же прозрачны. Одна кость и кожа... Погляди
на свое лицо... Слушай, Сережа. Уезжай, заклинаю тебя, уезжай...
  Я. - А ты?
  А н н а. - Уезжай. Уезжай. Ты погибаешь.
  Я. - Ну, это сильно сказано. Но я действительно сам не пойму, почему так
быстро я ослабел? Ведь неполный год, как я болею. Видно, такая конституция
у меня.
  А н н а (печально). - Что тебя может вернуть к жизни? Может быть, эта твоя
Амнерис - жена?
  Я. - О нет. Успокойся. Спасибо морфию, он меня избавил от нее. Вместо нее -
морфий.
  А н н а. - Ах ты, боже... что мне делать?...
  Я думал, что только в романах бывают такие, как эта Анна. И если я
когда-нибудь поправлюсь, я навсегда соединю свою судьбу с нею. Пусть тот не
вернется из Германии.

  27-го декабря.
  Давно я не брал в руки тетрадь. Я закутан, лошади ждут. Бомгард уехал с
Гореловского участка, и меня послали заменить его. На мой участок -
женщина-врач.
  Анна - здесь... Будет приезжать ко мне...
  Хоть 30 верст.
  Решили твердо, что с 1 января я возьму отпуск на один месяц по болезни - и
к профессору в Москву. Опять я дам подписку, и месяц я буду страдать у него
в лечебнице нечеловеческой мукой.
  Прощай, Левково. Анна, до свиданья.

  1918 год
  Январь.
  Я не поехал. Не могу расстаться с моим кристаллическим растворимым божком.
  Во время лечения я погибну.
  И все чаще и чаще мне приходит мысль, что лечиться мне не нужно.

  15-го января.
  Рвота утром.
  Три шприца 4%-ного раствора в сумерки.
  Три шприца 4%-ного раствора ночью.

  16-го января.
  Операционный день, потому большое воздержание - с ночи до 6 часов вечера.
  В сумерки - самое ужасное время - уже на квартире слышал отчетливо голос,
монотонный и угрожающий, который повторял:
  - Сергей Васильевич. Сергей Васильевич.
  После впрыскивания все прошло сразу.

  17-го января.
  Вьюга - нет приема. Читал во время воздержания учебник психиатрии, и он
произвел на меня ужасающее впечатление. Я погиб, надежды нет.
  Шорохов пугаюсь, люди мне ненавистны во время воздержания. Я их боюсь. Во
время эйфории я их всех люблю, но предпочитаю одиночество.
  Здесь нужно быть осторожным - здесь фельдшер и две акушерки. Нужно быть
очень внимательным, чтобы не выдать себя. Я стал опытен и не выдам. Никто
не узнает, пока у меня есть запас морфия. Растворы я готовлю сам или
посылаю Анне заблаговременно рецепт. Один раз она сделала попытку (нелепую)
подменить пятипроцентный двухпроцентным. Сама привезла его из Левкова в
стужу и буран.
  И из-за этого у нас была тяжелая ссора ночью. Убедил ее не делать этого.
Здешнему персоналу я сообщил, что болен. Долго ломал голову, какую бы
болезнь придумать. Сказал, что у меня ревматизм ног и тяжелая неврастения.
Они предупреждены, что я уезжаю в феврале в отпуск в Москву лечиться. Дело
идет гладко. В работе никаких сбоев. Избегаю оперировать в те дни, когда у
меня начинается неудержимая рвота с икотой. Поэтому пришлось приписать и
катар желудка. Ах, слишком много болезней у одного человека!
  Персонал здешний жалостлив и сам гонит меня в отпуск.
  Внешний вид: худ, бледен восковой бледностью.
  Брал ванну и при этом взвесился на больничных весах. В прошлом году я
весил 4 пуда, теперь 3 пуда 15 фунтов. Испугался, взглянув на стрелку,
потом это прошло.
  На предплечьях непрекращающиеся нарывы, то же на бедрах. Я не умею
стерильно готовить растворы, кроме того, раза три я впрыскивал некипяченым
шприцем, очень спешил перед поездкой.
  Это недопустимо.

  18-го января.
  Была такая галлюцинация: жду в черных окнах появления каких-то бледных
людей. Это невыносимо. Одна штора только. Взял в больнице марлю и завесил.
Предлога придумать не мог.
  Ах, черт возьми! Да почему, в конце концов, каждому своему действию я
должен придумывать предлог? Ведь действительно это мучение, а не жизнь!
  Гладко ли я выражаю свои мысли? По-моему, гладко.
  Жизнь? Смешно!

  19-го января.
  Сегодня во время антракта на приеме, когда мы отдыхали и курили в аптеке,
фельдшер, крутя порошки, рассказывал (почему-то со смехом), как одна
фельдшерица, болея морфинизмом и не имея возможности достать морфий,
принимала по полрюмки опийной настойки. Я не знал, куда девать глаза во
время этого мучительного рассказа. Что тут смешного? Мне он ненавистен. Что
смешного в этом? Что?
  Я ушел из аптеки воровской походкой.
  Что вы видите смешного в этой болезни?
  Но удержался, удерж...
  В моем положении не следует быть особенно заносчивым с людьми.
  Ах, фельдшер. Он так же жесток, как эти психиатры, не умеющие ничем, ничем,
ничем помочь больному.
  Ничем.
  Предыдущие строки написаны во время воздержания, и в них много
несправедливого.
  Сейчас лунная ночь. Я лежу после припадка рвоты, слабый. Руки не могу
поднять высоко и черчу карандашом свои мысли. Они чисты и горды. Я счастлив
на несколько часов. Впереди у меня сон. Надо мною луна и на ней венец.
Ничто не страшно после укола.

  1 февраля.
  Анна приехала. Она желта, больна.
  Доконал я ее. Доконал. Да, на моей совести большой грех.
  Дал ей клятву, что уезжаю в середине февраля.
  Исполню ли ее?
  Да. Исполню.
  Е. т. буду жив.

  3 февраля.
  Итак: горка. Ледяная и бесконечная, как та, с которой в детстве
сказочного Кая уносили сани. Последний мой полет по этой горке, и я знаю,
что ждет меня внизу. Ах, Анна, большое горе у тебя будет вскоре, если ты
Предыдущая страница Следующая страница
1 2 3 4 5 6  7 8 9 10 11 12 13 14 ... 55
Ваша оценка:
Комментарий:
  Подпись:
(Чтобы комментарии всегда подписывались Вашим именем, можете зарегистрироваться в Клубе читателей)
  Сайт:
 

Реклама