Главная · Поиск книг · Поступления книг · Top 40 · Форумы · Ссылки · Читатели

Настройка текста
Перенос строк


    Прохождения игр    
Aliens Vs Predator |#5| I'm returning the supercomputer
Aliens Vs Predator |#4| New artifact
Aliens Vs Predator |#3| Endless factory
Aliens Vs Predator |#2| New opportunities

Другие игры...


liveinternet.ru: показано число просмотров за 24 часа, посетителей за 24 часа и за сегодня
Rambler's Top100
Проза - Джин Нодар Весь текст 319.06 Kb

Повесть о смерти и суете

Предыдущая страница Следующая страница
1 2 3 4 5 6 7  8 9 10 11 12 13 14 ... 28
петухом. -- Правда? Если бы с глупостью возились так же, как с мудростью, из
неё вышло бы больше толку. А что - мудрость? Что она кому дала?
     -- Можно ещё раз? -- спросил я и потянулся к графину.
     -- Надо же закусить!  --  воскликнула  она и, поставив  петуха  на пол,
принесла мне тарелку с вилкой и ножом.
     Потом шагнула к оконной раме, в которой задыхалось забредшее  из Турции
пенистое  облако. На раме снаружи покачивались на шнурах  рассечённые  вдоль
грудины засушенные гуси. Натела поддела один из шнуров пальцем и положила на
стол птицу, бесстыдно распахнувшую предо мной свои недра.
     Петух  посмотрел  сперва  на  гуся, потом  - внимательней -  на меня и,
нервно моргая пунцовыми веками, вернулся к хозяйке на колени.
     -- Это Сёма гусей  сушит, не я,  --  оправдалась Натела. --  Научился у
отца, царствие ему!
     -- Когда же он успевает? -- удивился я.
     -- Он не работает, -- ответила Натела. -- Да и стихи не рифмует...
     Мне снова стало  не  по себе: над  кем же она издевается теперь  - надо
мной или Сёмой?
     -- А мне эти стихи нравятся, -- соврал я. -- Он тебя любит.
     Натела вдруг вскинулась и, подавшись ко мне, закричала:
     -- Не смей!
     Я догадался, что сердилась она не на меня.
     --  Никто  в этом мире  никого не любит! --  крикнула Натела.  -- И это
правильно! Любовь только калечит! Она - не от этого мира! От этого - другое!
-- и, выдернув из горлышка  графина длинную затычку, ткнула  её мне под нос.
-- Вот это! И ещё деньги!
     Зрачки её пылали яростью  затравленного зверя  - и мне не верилось, что
лишь недавно они  напомнили мне лилии в  китайских прудах. До этой встречи с
Нателой  я  и не  знал,  что отсутствие  любви  или  её недоступность  может
вызывать у человека животный гнев.  Понял я другое: гнев этот  у  неё  -  от
неуходящей боли...
     --  Правда?  --  буркнул я после паузы. -- А я  слышал,  что  Сёма тебя
любит. Зачем бы писал стихи? Каждый день.
     -- А затем, что у него каждый день не хватает яйца,  -- проговорила она
теперь очень спокойно. --  И потому  что  он любит  себя,  я не  меня. Я  же
классная баба: и отдавать меня другим он не хочет. Как не хочет отдавать мне
свои бриллианты...
     -- Вот видишь, -- осмелел я, -- ты не поэт, а он-таки да! Сравнивает-то
он тебя не с камушками, а с Юдифью из Библии!
     -- Тем более! Поэты сравнивают с золотом,  с бриллиантами, с цветами...
А он сравнил меня с другой бабой.
     Помолчав, Натела добавила совсем уже тихо и другим тоном:
     -- А если по правде,  мне стыдно,  что  он сочиняет обо мне стихи. Я же
сука! А он - стихи... Обманываю, получается, его.  Хотя  он в  общем... тоже
ревизор.
     -- "Тоже ревизор"? -- не понял я.
     --  Шалико, говнядина,  ревизором  был, --  хмыкнула Натела и кивнула в
сторону портрета.
     Я оробел: неужели она доверит мне сейчас свои страшные тайны?
     -- А что? --  притворился я, будто ничего узнать не надеюсь. -- Портрет
как портрет. Висит и смотрит в пространство.
     Она, однако, смолчала.
     -- Такие же глаза, как у старшего сына,  рядом, -- добавил  я.  -- Тоже
смотрит в  пространство. Я  его,  кстати, знал, Давида.  Не  так, как ты, но
знал. Не  помню только -  кто там  у вас кого любил:  он  тебя или ты его...
Наверное,  не  ты:  ты  в  это  не  веришь.  Кстати,  он бы,  царствие  ему,
действительно, стал, как отец, ревизором. Если бы не кокнули...
     Петух засуетился, но Натела пригнула ему голову:
     -- Давид, сучье  семя, ревизором и родился. Любил только то,  что можно
считать или трогать. Но тоже ведь, подлец, стихи писал!
     --  Давид был зато умницей  и красавцем,  ну а  бескорыстных  людей  не
бывает, -- хитрил я.
     Натела пронзила меня недобрым взглядом, но рассмеялась:
     -- Как же не бывает-то? А Юдифь?
     --  А  что  -  Юдифь? --  спросил  я пристыженно, догадавшись, что  она
распознала мою хитрость и опомнилась.
     -- Как что? Служила народу бескорыстно!
     -- Бескорыстно?!  --  воскликнул  я.  -- Она вдова  была  и искала себе
мужика,  а  генерал Олохрен, говорят,  имел не одно яйцо, а три. И время  на
стихи не гробил.
     -- Кто говорит? -- рассмеялась она прямо из живота.
     --  Я  говорю. За этим она  к нему и метнулась: крутить ему яйца во имя
родного  Петхаина.  Крутила  ночь,  две,  а  когда генерал приустал, чик - и
снесла Олохрену  кочан. Это  ведь тоже  радость:  свалить в корзинку  кочан!
Прибежала с корзинкой в свой Петхаин и потребовала  прописки прямо в Библии:
я,  мол,  послужила  родному  народу! Но ведь никто  ж  не  подглядывал  как
послужила-то!  И  никто  не  знает -  почему  послужила!  Человек  поступает
благородно только когда другого выхода нету...
     -- Классная баба! -- смеялась Натела. -- Но я думаю,  что свой-то народ
она как раз любила бескорыстно. Я вот  смеюсь над нашими козлами, но живу  -
где? - в Петхаине. А могу где угодно! Как ты, - в Москве. Или - драпаешь вот
ещё дальше! Но мне без наших не жить!
     -- Во всяком случае - не так привольно, -- обиделся я.
     -- Я жалею их, без меня все бы они сидели в жопе! Все!
     Я захотел потребовать у неё допустить исключение, но вспомнил, что тоже
пришёл за помощью - и промолчал.
     --  Я  люблю их, -- повторила она. -- Бескорыстно.  А живу привольно  и
буду жить  так  же, потому что  бескорыстный  труд  во имя народа  прекрасно
оплачивается! -- и снова громко рассмеялась.
     Я попросил Нателу опустить петуха на пол и объявил:
     -- Я принёс тебе пять тысяч, а дело у меня к тебе как раз народное...





21. Засушенные гуси висели в облаке мёртвым косяком


     Набрав в  лёгкие воздух и устремив взгляд в дальнюю точку за окном,  я,
как и положено, когда речь идёт о народном деле, начал издалека.
     Торжественно сообщил  хозяйке,  что,  дескать, евреи  - народ Библии, и
охраняя её, они  охраняют  себя, ибо, будучи их  творением, Библия сама их и
сотворила. Сообщил ещё, что Библия - портативная родина, патент на  величие.
И что приобщение любого народа к человечеству датируется  моментом, когда он
перевёл Библию на родной язык. И наконец что, по традиции, если еврей уронит
на пол золотой кирпич и Библию, он обязан поднять сперва Библию.
     Натела прервала меня когда воздуха в  моих  лёгких  было ещё  много.  В
обмен  она предложила мне более свежую  информацию: этими же  откровениями о
Библии и чуть ли не в той же последовательности делился с нею недавно - кто?
Доктор Даварашвили!
     Восседал,  оказывается,  на  этом  же  стуле  и,  называя Библию Ветхим
Заветом, очень её нахваливал. Изрекал те же слова: "творение", "приобщение",
"величие"! Критиковал,  правда,  главу  о Иове, в которой  Бог, дескать,  не
совсем  хорошо  разобрался  в   характере   главного  персонажа.  Пожурил  и
Соломонову  Песнь  о  любви  за  нереалистичность чувств  и  гиперболичность
сравнений. В  целом, нашёл  Ветхий Завет  более правдоподобным,  чем  Новый.
Новый намекает,  мол,  на то, будто Сын Божий  явился на  свет в  результате
искусственного   осеменения.   Гипотеза   маловероятная,  учитывая   уровень
медицинской технологии в дохристианскую эпоху.
     Потом доктор  отметил,  что,  подобно  тому,  как  Библия  есть хроника
кризисов  в жизни общества и отдельных людей,  сама история обращения с  нею
отражает то же самое. И приступил к рассказу о Бретской рукописи.
     С одной  стороны,  он высвечивал  в этом  рассказе кризисные  моменты в
жизни  еврейского  народа после его  изгнания  из Испании  -  в  Оттоманской
империи эпохи султана Селима и в Грузии до-и-пореволюционной поры.  С другой
же стороны, - драматические эпизоды из биографии частных лиц: от Иуды Гедали
из города Салоники до директора  Еврейского музея Абона Цицишвили.  Который,
оказывается, проживал в том же доме, где родился и вырос он сам, доктор.
     В этом рассказе мне было знакомо всё за исключением финального эпизода,
который заставил меня вздрогнуть точно так же, как пришлось мне вздрогнуть в
дверях при  виде  Нателы.  Доктор объявил ей,  что после скандальной речи  в
Музее по случаю 15-летнего юбилея Абон попросил  уберечь библию от гибели  и
спрятать её в синагоге именно его, доктора.
     Так он, мол, и  поступил: пробрался  ночью в  синагогу и  -  по  наказу
директора - запер книгу в стенном шкафу,  откуда ашкеназы отнесли её в ГеБе.
С  тех пор,  признался  он,  его  терзает совесть: из страха перед крысой по
имени Жанна он положил книгу в другой шкаф.
     Всё это доктор рассказал Нателе с  тем, чтобы с её помощью,  которую он
оценил в пять тысяч, вызволить Ветхий Завет из-под владения генерала Абасова
и  вернуть его ему,  доктору. То  есть - всему еврейскому  народу. Истинному
владельцу  старинной  рукописи.  Что  -  в  преддверии  отъезда  доктора  на
историческую родину, в Соединённые  Штаты -  предоставило бы  его изнеженной
совести заслуженный покой.
     Какое-то время я не смог издать и звука.
     Наконец спросил Нателу:
     -- И что ты ему сказала?
     --  Спросила  - существует ли совесть? А  как  же, ответил,  иначе-то?!
Вправо от сердца. В специальной ложбинке. Где таится душа.
     -- Душа, сказал, тоже существует?!
     -- Назвал даже вес: одиннадцать унций.
     Я поднялся со стула и направился к выходу:
     -- Мне уже говорить нечего. Всё очень плохо. И очень смешно.
     Натела  пригнулась, подняла на грудь толкавшегося  в  ногах  петуха  и,
повернувшись ко  мне  спиной,  уставилась в пространство за окном. В оконной
раме  по-прежнему  стояло  заграничное  облако,  и засушенные  гуси висели в
облаке мёртвым косяком.
     --  Я  всё  знаю.  Мне  уже  всё  сказали,   --   проговорила  она,  не
оборачиваясь: -- А доктор, конечно, - гондон!
     -- Что именно сказали? -- буркнул я.
     Натела не оборачивалась:
     -- Что книгу положил в шкаф ты. И что дал её тебе твой отец. И что рано
или поздно ты ко мне за нею придёшь. И что у тебя, может, и есть совесть, но
у доктора её  никогда  не было.  И  что  книгу  он  хочет просто  вывезти  и
продать... Сэрж это сказал. Генерал Абасов.
     Я притворился, будто мне всё понятно:
     -- С чем же ты отпустила доктора?
     -- Обещала поговорить с Абасовым, но не буду.
     -- Да? -- вздохнул я и вынул пачку сторублёвок.
     -- Не надо! Приходи завтра к Сэржу. Пропуск закажу с утра...
     Я  обрадовался,  поцеловал ей  руку  и поспешил  за ту самую дверь,  на
пороге которой впервые  и узнал в Нателе  Исабелу-Руфь. Сейчас уже,  однако,
петхаинская иудейка  казалась  мне  более волнующей, чем испанская. Хотя  бы
благодаря тому, что стояла предо мной:
     -- Вопрос: можно ли влюбиться в меня с первого взгляда?
     -- Можно, -- кивнул я. -- но давай увидимся и завтра!





22. Всё в наших руках за исключением того, что не в наших


     В течение  следующего  дня влюбиться в неё возможности у меня  не было,
поскольку общались мы в основном  у Абасова. В кабинете  с высокими стенами,
завешанными афишами парижских музеев.
     Начальник отдела  контрразведки  генерал  КГБ  Сергей Рубенович  Абасов
походил на того, кем был - армянином и контрразведчиком. Походил он, правда,
не на  советского армянина и контрразведчика, а  на французского. Причём, не
только манерами. Даже его лицо с широко оттопыренными ушами напомнило мне не
отечественный, а французский автомобиль с незахлопнутыми дверцами.
     Ему  было за  пятьдесят, и  он  этого  не стеснялся. Как  все французы,
которым перевалило за полвека, он курил трубку, набитую голландским табаком,
и  имел двубортный английский  пиджак, перстень  с  зелёным  камнем и глаза,
выдающие поединок то ли с гастритом, то ли с венерической болезнью.
     Я  объявил  ему,  что если бы не трубка,  его не отличить от некурящего
киноактёра Жана Марэ, сыгравшего графа Монтекристо и - прямо на моих глазах,
добавил я с нескрываемой гордостью,  - купившего как-то малахитовый перстень
в вестибюле московского "Интуриста".
     Абасов ответил невпопад, но забавно.
Предыдущая страница Следующая страница
1 2 3 4 5 6 7  8 9 10 11 12 13 14 ... 28
Ваша оценка:
Комментарий:
  Подпись:
(Чтобы комментарии всегда подписывались Вашим именем, можете зарегистрироваться в Клубе читателей)
  Сайт:
 
Комментарии (1)

Реклама