для предателей. Когда Генрих послал своего начальника артиллерии против
герцога Бульонского, за которого никто не вступился и менее всего его
единоверцы, королева с Вильруа и другими сторонниками Испании советовала
его пощадить. Тюренна и в самом деле не казнили, как Бирона; обстоя-
тельства позволили пренебречь им. В его город Седан попросту был назна-
чен губернатор-гугенот.
Меньшинство, однако, не унималось. На его стороне внутри государства
были самые богатые из вельмож, и для христианского мира в целом оно
чувствовало себя большинством. Оно снова стало злокозненным, как во вре-
мена Лиги, с кафедр произносятся подстрекательные речи, на улицах столи-
цы льется кровь; вот протестант, которому не следовало ходить одному по
дорогам, не лежал бы он теперь убитый. Дамы из рода Гизов снова выступи-
ли на сцену, они устраивали по старому затасканному образцу процессии
кающихся женщин, босых, с терновыми венками в волосах. Все равно кругом
плачут, принесенные в жертву женщины всегда возбуждают жалость. Раздают-
ся голоса, призывающие возмездие.
- Долго ли проклятие будет жить среди нас? Проклятие - это король.
Спрашивается: долго ли еще?
Не страшись! Король приказал выстроить протестантский храм ближе к
Парижу, только на расстоянии двух миль, вместо дозволенных четырех. Сви-
репые нарекания, а он смеется:
- Да будет известно, что отныне туда четыре мили. - Он заставил приз-
нать, что две мили равны четырем с помощью виселицы, которую поставили
по пути к храму. Все увидели: гугенот, который некогда выморил голодом
столицу, предал огню и грабежу ее предместья, наконец-то, став королем,
показывает свое истинное лицо. Все же он пока имеет большинство, нас-
только королевство шагнуло вперед, а вы с ним. Преданное ему большинство
получало даже прирост из меньшинства, по мере усиления его суровости.
Только терпимость, которая становится суровой, убеждает самых закосне-
лых. Правда, остаток закоснелых делается кровожадным. За это время коро-
лю не раз грозила смерть от ножа.
Королева в ту пору была несчастна, не понимая противоречия в
собственных чувствах: она желала ему смерти и в то же время боялась за
его жизнь. Она устраивала своему супругу бешеные сцены по поводу сов-
местного воспитания ее детей с его незаконными отпрысками, а в мыслях
держала при этом все обиды испанской партии, главным образом союз с Анг-
лией. Генрих добился своего, обе державы впредь ручались за свободу Гол-
ландии. Рони, воротясь из Седана, вошел в ту минуту, когда Мария подняла
руку на короля. Он отвел ее руку и сказал:
- Мадам, это может стоить головы.
Вот чего она не простит ему никогда. Пусть он лучше следит за своим
государем, дабы с ним ничего не приключилось. Когда в конце концов уби-
тый будет принесен в Лувр и в его кабинете положат тленные останки -
пусть Рони пеняет на себя, что не был на страже, разве мы бессмертны?
Сегодня он отводит руку Марии и говорит: это может стоить головы. Генрих
принялся успокаивать растерявшуюся женщину.
- Мадам, - сказал он, - этот человек-гроза моих врагов. Но вам и мне
он самый верный друг. Я даю ему звание герцога де Сюлли.
Это было пожалование. Мария отнюдь не простила тех обстоятельств, при
которых Генрих огласил его. На ближайшем своем большом приеме она повер-
нулась спиной к герцогу де Сюлли, прежде чем он успел открыть рот. Сама
же поднялась и даже сделала несколько шагов навстречу какому-то чужезем-
ному посетителю. Вид у него был невзрачный, но она знала его как тайного
агента, посланного генералом ордена иезуитов. Впрочем, и Сюлли не спус-
кал с него глаз.
Невзрачный посетитель заговорил резким шепотом, порицая поведение Ма-
рии; к счастью, никто как будто не подслушивал.
- Какой проступок против обязательной дисциплины - приветствовать ме-
ня, словно я что-то значу, и внушать протестанту подозрения. Тем неза-
медлительней должны вы исполнить приказ, который я передаю вам. Распоря-
дитесь отлить из бронзы короля верхом на коне. Статуя, знак тщеславной
суетности, должна быть поставлена на самом видном месте, ее созерцание
усилит любовь народа. А главное, статуя живого человека послужит доказа-
тельством того, что наша благочестивая дочь заранее печется о посмертной
славе короля и открыто желает ему бессмертия.
Слова и то, чего они не договаривали, были для Марии слишком бездон-
ны: ей понадобилось еще несколько лет, чтобы созреть для таких страшных
глубин. Все же она повиновалась, за что генерал иезуитов в знак своей
милости подарил ей китайский письменный столик. Через какой-то срок па-
мятник был готов занять свое место. Выбор пал на Новый мост, король сам
построил его. Тайну всячески старались сохранить, но в конце концов ко-
роль неминуемо должен был открыть ее - и вот, когда он увидел работы,
производимые в начале моста, он немедленно приказал их прекратить. Слезы
Марии, гнев Марии, болезнь Марии, ее отсутствие на приемах чужеземных
делегаций, а они-то сейчас больше чем когда-либо интересовали короля. Он
наконец сдался, но поставил условие: никаких торжеств, никакой надписи.
Памятник изображает римского полководца - таков он действительно на вид.
Но, к несчастью, в лице большое сходство с ним самим.
Уже две недели стоял он на высоком цоколе, без имени, вокруг него
непрерывно теснился народ. Ни всадники, ни кареты не решались расчистить
себе путь сквозь толпу: в воздухе чувствовалось возмущение. Громкие го-
лоса требовали надписи; многие самовольно поставили бы ее, одни с хва-
лебным текстом, другие изрыгнули бы всю свою ненависть. Королевская
стража препятствовала и тем и другим, в особенности по ночам. Люди коро-
ля сновали в толпе, они клялись, что это не он. Разве это его нос, у на-
шего настоящего короля Генриха он свисает до губ, а рот кривой. У нас
совсем не такой красивый король.
А ему хочется быть таким, отвечали злопыхатели. У кого такая герои-
ческая осанка? Никак не у рогоносца и похотливого старика. Этот не стал
бы преследовать нашу веру и не боялся бы войны. Тут инакомыслящим следо-
вало бы признать, что они сами, а не король часто, очень часто вызывали
войну. Они об этом позабыли, ибо в публичных спорах правда дается нелег-
ко, не говоря о том, что она и небезопасна. Многие предпочитали потешать
толпу за счет иезуитов; недаром святые отцы произносили изысканные про-
поведи, полные изящества и остроумия во вкусе двора, но малопонятные
простому человеку.
В толпе очутился какой-то сумасшедший, было это ровно через две неде-
ли после установки памятника. Он по-собачьи лаял на коня под бронзовым
всадником. Раньше он по очереди, в зависимости от обстоятельств, поносил
то короля, то иезуитов, а теперь лаял у самого цоколя; его для потехи
протолкнули вперед. Швейцарская стража сочла его собачьи повадки разум-
нее многого другого и не стала ему мешать. Неожиданно он вскарабкался на
цоколь и сперва обхватил ногу всадника. Потом вытянулся, стараясь сров-
няться с высоким латником, и выкрикнул, что он также гугенот и намерен
призвать божий гнев на столицу.
Играл он неплохо. Глаза его зловеще пылали, голос был глухой, каркаю-
щий, всем так и представился ворон на амвоне. Черная мантия безумного,
для вящего впечатления, развевалась вокруг него. Когти его тянулись
вдаль, где другим ничего не было видно; только пылающий взор одержимого
обнаружил там кого-то.
К определенному месту где-то в толпе направлял он гнусные проклятия
королю, его друзьям, врагам и всем сильным мира. В образе еретика пропо-
ведовал сам дьявол. Стражники были швейцарцы, в своем смущении они не
уразумели смысла его речей. Прежде чем они собрались стащить безумного
вниз, он уже спрыгнул в самую гущу толпы и с лаем пополз между ногами.
Там, где скопище было не так густо, он поднялся во весь рост. Како-
го-то человека, собравшегося уходить, он схватил за плащ. Его собствен-
ный плащ сильно топорщился, под ним не было видно, как он обнажил нож и
держал короля под угрозой ножа добрую минуту. Король, однако, с такой
силой вперил взгляд в глаза безумца, что несчастный не выдержал и закрыл
их. Чтобы отнять у него нож, не понадобилось никаких усилий.
По знаку Генриха к нему подвели коня. Бледен был господин де Бас-
сомпьер, а не король. Сидя в седле, он заметил двух капуцинских мона-
хинь, которые во время процессий ловко разыгрывали гонимых. Бассомпьер
приветливо передал им просьбу короля: чтобы они попросили своего духов-
ника изгнать беса из одержимого.
Люди, державшие пойманного убийцу, громко возроптали. Тут нужен врач,
а если сумасшествие окажется притворным, тогда виселица! Вот чего требо-
вали они для убийцы, под одобрительные возгласы остальных горожан, кото-
рые передавали из рук в руки нож. Король не такой человек, чтобы утаи-
вать покушение на свою жизнь. Он выкрикнул, сидя в седле:
- Дорогие друзья, вы уже многому научились. Отныне узнайте, что быва-
ют трусливые бесы и они говорят правду, когда их изгоняют. Этот же, без
всякого сомнения, открыто отречется перед вами от всех своих поклепов на
меня, будто я преследую вашу веру, будто я жажду войны, и от клеветы,
будто я рогоносец.
После этого поднялся неудержимый хохот, невозмутимым остался лишь
бронзовый полководец с лицом короля. Сам же он тронул своего коня. Толпа
кричала ему вслед:
- Бес во всем признается, положись на нас. Иначе мы с ним разделаем-
ся.
Король пришпорил коня и помчался вдоль берега. Не страшись!
ОТЧЕТ
Когда мадам де Морней узнала, что ее единственный сын умер, господин
де Морней протянул обе руки, чтобы поддержать ее, если она лишится
чувств. Но это оказалось излишним, мадам де Морней не пошатнулась. Она
сказала:
- Мой друг, я была подготовлена. Наш сын недаром воспитывался для
ратного дела. Вы справедливо решили, что с девятилетнего возраста он
должен не только учиться по-латински и по-гречески, но и развивать свое
тело, наподобие атлета, дабы сделать наш век лучше, вместо того чтобы,
уподобившись ему, самому стать дурным.
Слова ее звучали однотонно, но воля придавала ей твердости. Она гля-
дела мимо господина де Морнея, его вид мог бы лишить ее мужества. Он с
трудом прошептал:
- Utinam feliciori saeculo natus [8]. А где - нее счастливый век? Наш
сын, рожденный для него, где он?
Она запретила ему задавать малодушные вопросы и сказала, что родите-
ли, подобные им, должны быть преисполнены благодарности, ибо земной путь
их сына протек и завершился во славу божию.
- Нашему Филиппу пошел двадцать седьмой год.
Здесь голос отказался ей служить. Господин де Морней подвел ее к сто-
лу, где супруги просиживали друг против друга долгие вечера и каждый ве-
чер проходил в разговорах о Филиппе де Морней де Бов, их сыне. Как он
тринадцати лет, бок о бок с отцом, участвовал в осаде Рошфора; таково
было волею судеб его первое впечатление от ремесла, к которому его гото-
вили. Пятнадцати лет он был взят на службу принцессой Оранской; Голлан-
дия предоставляла юноше протестантской веры благоприятные условия для
успехов на военном и научном поприще. А потом он отправился путешество-
вать. Король высказал намерение приблизить его к себе. Морней нашел пре-
ждевременным, чтобы его сын знакомился с нравами этого двора.
Он сам в юности своей был воспитан на путешествиях, сначала как изг-
нанник, позднее как дипломат. Изгнание подарило ему жену и сына. Оно да-
ло ему возможность посвятить двадцать пять лучших лет своей жизни коро-
левской службе. Его сыну следовало воспользоваться преимуществами, какие
давало знакомство с Европой, не испытав одиночества тех, у кого за спи-
ной нет родины. Он тоже отправился в Англию, как некогда его отец, но не
униженным бедняком, знакомым с мистерией зла. Родители по вечерам за
столом умилялись благосклонности высшего английского общества к молодому