какие наполняли меня после чтения записей в моей зеленой книге, которую я нашел
на своем алтаре...
Трапезная была не так далеко. Подойдя к привратнику, настоятель остановился,
обернулся и, улыбаясь, поманил меня пальцем. Когда я подошел к нему, он сказал
мне:
- Передай, друг, твою птицу этому привратнику. Он, хотя на этом месте устроен
мною очень недавно и не успел еще узнать всех правил нашей Общины, но человек
добрый. Да и знаком он тебе и твоей птице.
Удивлению моему не было конца. Кого мог я знать в этой дальней Общине? Да еще
такого человека, которому был бы знаком мой птенчик? В темноте я не видел лица
привратника. Когда свет от И. и старца упал на вышедшего из Своей сторожки
привратника, я невольно вскрикнул: "Мулга!"
Эта сам перепрыгнул на руки Мулге, издавая нечто вроде воркования. Мулга,
улыбаясь во весь рот и поглаживая спинку Эта, приветливо кивнул мне, точно желая
дать знать, чтобы я не беспокоился о птице.
- Подержи птичку у себя во время трапезы. И выполняй свои обязанности
привратника строго и неумолимо точно. Приказ мой тебе на сегодня таков: никого,
ни единой души не пропускай больше в трапезную. Никто не имеет права - по нашему
закону внутренней жизни - опаздывать к трапезам или беспокоить кого-либо вызовом
из-за стола. Тех, кто сейчас опоздал, как бы они тебя ни молили, какие бы доводы
тебе ни выставляли, не пропускай. Если бы даже кто-нибудь из них говорил тебе,
что человек умирает и зовет кого-либо из тех, что находятся в трапезной, помни
мой приказ и неумолимо выполняй его. Чтобы тебе было легче и сердце твое не
наполнилось сомнением, знай, что глазам моим ничто не мешает видеть в каждую
минуту всю мою Общину и все, что в ней делается. И если будет нужда, я сам
первый выйду или вышлю помощь. Помни же, друг, стой, как часовой на часах,
охраняй мир и покой трапезников. И. взглянул на меня.
- Я предупреждал тебя, Левушка, что надо сохранять полное молчание. Собери
внимание еще глубже, мой мальчик, поставь между собой и всеми, кого увидишь,
образ Флорентийца и действуй, действуй, действуй, любя и побеждая в полном
творческом самообладании. Помните все, мои друзья, что такое "добрый", -
прибавил И. ласковым, нежным голосом, точно выливая на нас поток доброты из
своего великого сердца.
Мы миновали высокую толстую стену, вошли во внутренний дворик, залитый светом
высоких фонарей и освещенных окон, больших и многочисленных, и подошли к большой
двери, напоминавшей вход в храм.
Пройдя в дверь, мы попали в широкий коридор, хорошо освещенный, но я не понял,
чем и как он освещался и откуда лился свет сверху. Мне показалось, что наверху
тоже были освещенные окна, но я боялся рассеиваться на внешние наблюдения,
стараясь хранить в сердце образ великого покровителя Флорентийца. Кто-то взял
меня за руку. Я увидел подле себя Наталью Владимировну. Она снова показалась
мне, как в пустыне, пушкой с тысячью снарядов.
- Левушка, я рядом с Вами. Не забудьте включить в свое защитное звено, - шепнула
она мне.
- Я не знаю, как это сделать, - ответил я ей, пожимая ее горячую нервную руку.
- Между мной и собой поставьте образ Флорентийца. И в каждое действие Вашей
мысли и сердца включайте меня, думая "мы", а не "я", - ответила она, продолжая
держать меня своей горячей рукой и точно сливая свою силу с моим существом.
Так мы и вошли в трапезную рука об руку. Я ощущал ее сейчас как сестру, ближе
которой не имел, как мать, покровительницу и защитницу, которой в жизни своей не
знал.
Сердце мое билось сильно, радостно, точно я шел не в дом страданья, о котором
говорил Франциск, но на пир Жизни и Света. Перед И. и настоятелем два старых
брата в длинных белых одеждах распахнули настежь высокие и широкие двери
трапезной, и мы вошли в огромный зал, заставленный длинными и узкими столами, за
которыми сидели люди, вставшие с мест при нашем появлении и приветствовавшие нас
глубоким поклоном
Первый от входа стол был наполовину пуст. Остановившись подле него, настоятель
поклонился И., приглашая его занять первое место справа. Нас с Андреевой он
усадил подле И., остальных разместил так, что Никито и Ясса были последними,
соприкасавшимися непосредственно с обитателями Общины и представлявшими из себя
как бы барьер между ними и нами. Пока мы размещались по указанным нам местам,
все наполнявшие трапезную продолжали стоять.
Настоятель поднял правую руку, благословил всех, отдал свой посох келейнику и
занял свое место за узким концом стола, с которого ему были видны все
находившиеся в зале.
Когда Раданда и И. опустились на свои места, все присутствующие еще раз
поклонились им, сели и несколько братьев стали одновременно подавать пищу на все
столы. Как все здесь разнилось от Общины Али! Там слышались смех и веселый
говор, здесь царила гробовая, торжественная тишина. Там на столы, покрытые
белоснежными скатертями, уставленные благоухающими цветами, подавалась
разнообразная пища, которую каждый брал себе сам, сколько и как хотел. Здесь
столы были тоже белоснежны, из пальмового дерева, чисто вымытые и отлично
отполированные, но ничем не покрытые. Возле каждого человека стояла деревянная
тарелочка с хлебом вроде хлебцов Дартана, лежала деревянная ложка и небольшая
бумажная салфетка. Братья-подавальщики ставили каждому мисочку, не особенно
большую, глиняную, с похлебкой.
Пока настоятель не взял ложку в руку и не начал есть, никто не прикасался к
пище. Боясь совершить какую-либо бестактность, я смотрел на И., рядом с которым
сидел, и ел только тогда, когда видел, что он ест. Признаться, когда мы шли в
трапезную, у меня разыгрывался аппетит. Но сейчас, увидев столь непривычную для
меня обстановку, я был бы рад не отвлекаться совсем вниманием на еду. Мне теперь
казалось, что я совсем не хочу есть, так я был поглощен морем необычайных
человеческих фигур, среди которых очутился.
Лица сидевших за столом людей сразу поразили меня двумя противоположными
признаками: одни из присутствующих пристально смотрели на нас, точно хотели
запомнить каждого из нас. Другие сидели, опустив головы и глаза, точно протестуя
против нашего вторжения в их царство. Я почувствовал легкий толчок со стороны
Андреевой, спохватился, что я не только не строил защитной сети, о которой она
мне говорила, но что я снова наблюдал. Я посмотрел на нее и чуть было не сказал
"спасибо", как почувствовал удар в лоб, пришедший ко мне от Раданды. Я невольно
взглянул на него и вдруг - не знаю и не сумею даже сказать, каким способом, -
понял, что он велит мне запомнить все, что я здесь вижу, и особенно обратить
внимание на ближайший от нас стол с левой стороны.
Опять-таки не могу объяснить, каким образом я понял, что за этим столом сидят
именно те строптивцы, к которым мне дал поручение Дартан. Впервые в жизни я
понимал немой разговор, будто из шара Раданды летели ко мне его мысли, кусочки
его световой радуги, и сливались точно и ясно с моим сознанием, складываясь в
образы.
Мало того, я чувствовал силу, которую вливала мне Андреева, помогая
сосредотачивать мои мысли. Я собрал все внимание на указанном мне Радандой
столе. Там сидели мужчины и женщины самого разнообразного возраста, от очень
молодых до глубоких стариков. Особенно поразила меня одна фигура. Это был
высоченный человек, размерами и темной кожей похожий на Дартана, но выражением
лица, дерзостным, буйным и вызывающим, напоминавший мне монаха Леоноро,
нападению которого я подвергся в памятную ночь, когда ходил с Франциском к
профессору и Терезите.
На этот раз я не раздумывал о типе и характере этого человека. Я молил
Флорентийца помочь мне сохранить всю чистоту сердца, чтобы иметь силу выполнить
данное мне Дартаном поручение. Невольная робость овладела мною при мысли, что я
ответствен за все предстоящие встречи, удача или неудача которых лежит только в
любви и чистоте моего сердца.
Уже подавальщики подали кашу на столы, а настоятель не брал еще ложку в руку, и
все трапезующие сидели в глубоком молчании. Но вот он взял ложку и сделал
глоток, и все руки поднялись с ложками.
Раданда, мне казалось, только делал вид, что кушает. На самом же деле в его
мисочке, ничем не отличавшейся от всех прочих, было едва видно на дне ничтожное
количество каши. Сделав еще один глоток, он оставил ложку в своей мисочке и
сказал:
- В прошедший раз я говорил вам, братья и сестры, о том, что такое терпение, для
чего оно нужно всякому человеку и как без него никто не может выработать
самообладания. Я говорил вам и о гостеприимстве. Говорил и о приветливости, с
какими должен человек встречать гостей. Особенно тех гостей, которые приезжают в
вашу Общину, делая тяжелый, нудный путь через пустыню. Каждый из вас пусть сам
ответит себе, был ли он приветливым хозяином сейчас, нес ли он любовь в привет и
встречу гостю. Среди нас сейчас великий Учитель. Большая часть из вас подобрана
им, водворена здесь его милосердием, обязана ему своим спасением и... кроме
нескольких, благоговейно приветствующих его всей душой и сердцем, большинство из
вас занято критическим рассматриванием его спутников или бессмысленным бунтом за
якобы нарушенный мир вашего существования. Бедные вы, бедные мои страдальцы!
Много лет сердце мое носит вас, мир мой окружает вас, радость моя движет вас
вперед, и все же на первом месте ваших духовных волн идет отрицание. Отрицание
ваше, так много раз уже понятое вами как бессмысленное заблуждение, как пелена
условности, покрывающая ваши глаза, все же сегодня опять стоит на первом месте,
мешая вам найти самообладание. Наш высокий гость, Учитель И., скажет вам о
самообладании. Из его слов вы еще раз поймете, что только тот, кто нашел в себе
силы привести в полное самообладание весь свой проводник [Человек - это
проводник различных Сил Природы и Сознания, началом и источником которых
является Единое Существование, включающее в Себя весь Космос как малую часть, и
называемое философами Абсолютной Реальностью, а верующими - Всевышним Прим.
Ред.)], может разыскать тропу к творчеству. Вы же - за малым исключением - все
гордитесь своими творческими талантами, не понимая, что творчество человека
начинается с того момента, когда он может попадать в русло гармонии хотя бы на
короткие минуты. Слушайте же, мои дорогие, мои любимые дети, слово великого
Учителя. Не скоро, ох, как не скоро услышите вы снова его зов. Не пропустите
летящего мгновения, когда Милосердие шлет вам свое озарение. Не то важно, что,
проводив Учителя, вы будете вспоминать его слова, обдумывать их и раскаиваться.
Важно в эту минуту суметь победить в себе мелочь условного и ухватить слово
Величия, спустившееся к вам. К вам, все ищущим, все пытающимся доказать самим
себе, что горе ваше не в вас, а вне вас живет и что жизнь, какою живете, не
ваших рук строительство, но извне подошедшая к вам волна скорби. Не откажи,
великий Учитель, в своем чудесном слове нам.
Раданда встал и низко поклонился И., И. отдал старцу поклон, поклонился всем
присутствующим и, стоя, начал свою речь:
- Мои дорогие друзья, мои близкие братья и сестры. Много лет я не видел вас.
Много лет я не расставался с вами в моих мыслях. Не было дня, чтобы я забыл
послать привет моей любви, как и не было такого случая, чтобы кто-либо из вас,
взывавший ко мне всей своей верностью и верой, не получил от меня ответного
привета и помощи. Мы будем иметь еще время переговорить о делах каждого из вас в
отдельности. В эту же минуту первого свидания вызовем каждый из глубины
освобожденного сердца все то радостное, что там затаено. Эта минута, как и
каждая минута творящей Любви, пусть разрежет все путы условностей, мешающих
общаться в огне и духе. Мир, который я привез вам сегодня, не мир одного моего
сердца. Но мир всего Светлого Братства, которое поручило мне передать вам свой
привет, любовь, признание и помощь. Наибольшим вашим страданьем, страданьем,
переведшим вас в ряды бунтарей, строптивцев и отрицателей, было то, что вы не
были признаны вашей современностью, вашей средой, соотечественниками или теми