Главная · Поиск книг · Поступления книг · Top 40 · Форумы · Ссылки · Читатели

Настройка текста
Перенос строк


    Реклама    

liveinternet.ru: показано число просмотров за 24 часа, посетителей за 24 часа и за сегодня
Rambler's Top100
Проза - Сент-Экзюпери Весь текст 245.85 Kb

Планета людей

Предыдущая страница
1 ... 14 15 16 17 18 19 20  21
лучший  выход,  ночь  за   ночью   шлет   эскадрильи,   которые
подбираются  к  самому  сердцу  врага,  обрушивают бомбы на его
жизненные  центры,   парализуют   промышленность   и   средства
сообщения.  Победа достанется тому, кто сгниет последним. И оба
противника гниют заживо.

     Мир стал пустыней, и все мы жаждем найти в ней  товарищей;
ради  того,  чтобы вкусить хлеба среди товарищей, мы и приемлем
войну. Но, чтобы  обрести  это  тепло,  чтобы  плечом  к  плечу
устремиться  к  одной  и той же цели, вовсе незачем воевать. Мы
обмануты. Война и ненависть  ничего  не  прибавляют  к  радости
общего стремительного движения.
     Чего  ради  нам  ненавидеть  друг  друга?  Мы  все заодно,
уносимые одной и той же планетой, мы -- команда одного корабля.
Хорошо, когда в споре между различными цивилизациями  рождается
нечто   новое,  более  совершенное,  но  чудовищно,  когда  они
пожирают друг друга.
     Чтобы нас освободить, надо только помочь нам увидеть цель,
к которой мы пойдем бок о бок, соединенные узами братства,-- но
тогда почему бы не искать такую цель, которая  объединит  всех?
Врач,  осматривая  больного,  не  слушает  стонов:  врачу важно
исцелить человека. Врач служит законам всеобщего. Им  служит  и
физик,  выводящий почти божественные уравнения, с которых разом
определена сущность атома и звездной туманности.  Им  служит  и
простой  пастух.  Пусть  тот, кто скромно стережет под звездным
небом десяток овец, осмыслит свой  труд,--  и  вот  он  уже  не
просто  слуга.  Он  --  часовой.  А  каждый часовой в ответе за
судьбы империи.

     Вы думаете, пастух не  стремится  осмыслить  себя  и  свое
место в жизни? На фронте под Мадридом я побывал в школе -- была
она  на  пригорке, за низенькой оградой, сложенной из камня, от
окопов ее отделяло метров пятьсот. В  этой  школе  один  капрал
преподавал ботанику. В грубых руках капрала был цветок мака, он
осторожно  разнимал  лепестки  и  тычинки, и со всех сторон, из
окопной грязи, под грохот снарядов к  нему  стекались  заросшие
бородами  паломники. Они окружали капрала, усаживались прямо на
земле, поджав ноги, подперев ладонью подбородок, и слушали. Они
хмурили  брови,  стискивали  зубы,  урок  был  им  не  очень-то
понятен,  но  им сказали: "Вы -- темные, вы -- звери, вы только
вылезаете из своего логова, нужно догонять человечество!" -- и,
тяжело ступая, они спешили вдогонку.

     Когда мы осмыслим свою роль на земле, пусть самую скромную
и незаметную, тогда лишь мы  будем  счастливы.  Тогда  лишь  мы
сможем  жить  и умирать спокойно, ибо то, что дает смысл жизни,
дает смысл и смерти.

     Человек отходит с миром,  когда  смерть  его  естественна,
когда  где-нибудь  в  Провансе старый крестьянин в конце своего
царствования отдает сыновьям  на  хранение  своих  коз  и  свои
оливы,  чтобы сыновья в должный срок передали их сыновьям своих
сыновей. В крестьянском роду человек умирает лишь наполовину. В
урочный час жизнь распадается, как стручок, отдавая зерна.
     Однажды  мне  случилось  стоять  с  тремя  крестьянами   у
смертного  ложа  их  матери.  Это  было  горько,  что говорить.
Вторично  рвалась   пуповина.   Вторично   развязывался   узел,
соединяющий   поколение  с  поколением.  Сыновьям  вдруг  стало
одиноко, они себе показались неумелыми, беспомощными, больше не
было того стола, за которым в  праздник  сходилась  вся  семья,
того  магнита, который их всех притягивал. А я видел, что здесь
не только рвутся связующие нити, но и  вторично  дается  жизнь.
Ибо  каждый  из  сыновей  в  свой  черед  станет  главою  рода,
патриархом, вокруг которого будет собираться вся семья, а когда
настанет срок, и он в  свой  черед  передаст  бразды  правления
детишкам, что играют сейчас во дворе.
     Я  смотрел на мать, на старую крестьянку с лицом спокойным
и суровым, на  ее  плотно  сжатые  губы--  не  лицо,  а  маска,
высеченная из камня. И в нем я узнавал черты сыновей. Их лица--
слепок  с  этой  маски.  Это  тело формовало их тела -- отлично
вылепленные, крепкие, мужественные. И вот оно  лежит,  лишенное
жизни,  но  это  --  безжизненность  распавшейся  оболочки,  из
которой извлекли зрелый плод. И  в  свой  черед  ее  сыновья  и
дочери  из  плоти своей слепят новых людей. В крестьянском роду
не умирают. Мать умерла, да здравствует мать!
     Да, это горько,  но  так  просто  и  естественно--  мерная
поступь  рода: оставляя на пути одну за другой бренные оболочки
поседелых  тружеников,  постоянно  обновляясь,  движется  он  к
неведомой истине.

     Вот  почему  в  тот  вечер в похоронном звоне, плывшем над
деревушкой,  мне  слышалась  не  скорбь,  а  затаенная  кроткая
радость.  Колокол,  что славил одним и тем же звоном похороны и
крестины,  вновь  возвещал   о   смене   поколений.   И   тихой
умиротворенностью  наполняла  душу эта песнь во славу обручения
старой труженицы с землей.
     Так от поколения к поколению передается жизнь -- медленно,
как растет дерево,-- а  с  нею  передается  и  сознание.  Какое
поразительное  восхождение!  Из  расплавленной  лавы,  из  того
теста, из которого слеплены звезды, из чудом зародившейся живой
клетки вышли мы -- люди -- и поднимались все выше,  ступень  за
ступенью, и вот мы пишем кантаты и измеряем созвездия.
     Старая  крестьянка  передала детям не только жизнь, она их
научила  родному  языку,  доверила  им  богатство,   копившееся
медленно,  веками:  духовное  наследство,  что  досталось ей на
сохранение,-- скромный запас  преданий,  понятий  и  верований,
все, что отличает Ньютона и Шекспира от первобытного дикаря.
     Тот  голод,  что под обстрелом гнал бойцов Испании на урок
ботаники, что гнал Мермоза к Южной  Атлантике,  а  иного  --  к
стихам,  это вечное чувство неутоленности возникает потому, что
человек в своем развитии далеко еще не  достиг  вершины  и  нам
надо еще понять самих себя и вселенную. Надо перебросить мостки
во  тьме.  Этого  не  признают  лишь те, кто мудростью почитает
себялюбивое равнодушие; но  такая  мудрость  --  жалкий  обман.
Товарищи,  товарищи мои, беру вас в свидетели: какие часы нашей
жизни самые счастливые?

     4

     И вот на последних страницах этой книги я опять  вспоминаю
состарившихся  чиновников  -- наших провожатых на рассвете того
дня, когда нам наконец-то впервые доверили почтовый  самолет  и
мы  готовились  стать людьми. А ведь и они были во всем подобны
нам, но они не знали, что голодны.
     Слишком  много  в  мире  людей,  которым  никто  не  помог
пробудиться.

     Несколько  лет  назад, во время долгой поездки по железной
дороге, мне захотелось осмотреть это государство на колесах,  в
котором я очутился на трое суток;
     трое  суток  некуда было деться от неумолчного перестука и
грохота, словно морской прибой перекатывал  гальку,  и  мне  не
спалось.  Около часу ночи я прошел весь поезд из конца в конец.
Спальные вагоны пустовали. Пустовали и вагоны первого класса.
     А в вагонах третьего класса ютились сотни рабочих-поляков,
их выслали  из  Франции,  и  они  возвращались  на  родину.   В
коридорах   мне   приходилось   переступать   через  спящих.  Я
остановился и при свете ночников  стал  присматриваться;  вагон
был  без перегородок, точно казарма, и пахло здесь казармой или
полицейским участком, и  ходом  поезда  мотало  и  подбрасывало
сваленные усталостью тела.
     Целый  народ,  погруженный  в  тяжелый  сон, возвращался к
горькой нищете. Большие, наголо обритые  головы  перекатывались
на деревянных скамьях. Мужчины, женщины, дети ворочались с боку
на  бок,  словно  пытаясь  укрыться  от  непрерывного грохота и
тряски, что преследовали их и в забытьи. Даже  сон  не  был  им
надежным приютом.
     Экономические  приливы  и  отливы швыряли из конца в конец
Европы, они лишились  домика  в  департаменте  Нор,  крохотного
садика,  трех  горшков  герани,  какие я видел когда-то в окнах
польских шахтеров,-- и мне казалось, они наполовину потеряли  и
человеческий облик. Они захватили с собой лишь кухонную утварь,
одеяла  да  занавески, жалкие пожитки в расползающихся, кое-как
стянутых узлах. Пришлось бросить все, что им было дорого,  все,
к чему они привязались, всех, кого приручили за четыре-пять лет
во  Франции:  кошку, собаку, герань,-- они могли увезти с собой
лишь кастрюли да сковородки.
     Мать кормила  грудью  младенца;  смертельно  усталая,  она
казалась  спящей.  Среди  бессмыслицы  и  хаоса  этих  скитаний
передавалась ребенку жизнь. Я посмотрел на отца. Череп  тяжелый
и   голый,  как  булыжник.  Скованное  сном  в  неловкой  позе,
стиснутое рабочей одеждой бесформенное  и  неуклюжее  тело.  Не
человек  --  ком  глины.  Так по ночам на скамьях рынка грудами
тряпья валяются бездомные бродяги. И я подумал: нищета,  грязь,
уродство--  не  в  этом  дело.  Но  ведь вот этот человек и эта
женщина  когда-то  встретились  впервые,  и,  наверное,  он  ей
улыбнулся  и,  наверное,  после  работы  принес  ей цветы. Быть
может,  застенчивый  и  неловкий,  он  боялся,  что   над   ним
посмеются.  А  ей, уверенной в своем обаянии, из чисто женского
кокетства,  быть  может,  приятно  было  его  помучить.  И  он,
превратившийся  ныне  в  машину,  только и способную ковать или
копать, томился тревогой, от которой сладко  сжималось  сердце.
Непостижимо,  как  же  они  оба превратились в комья грязи? Под
какой страшный  пресс  они  попали?  Что  их  так  исковеркало?
Животное  и  в  старости  сохраняет  изящество.  Почему  же так
изуродована благородная глина, из которой вылеплен человек?
     Я шел дальше  среди  своих  попутчиков,  спавших  тяжелым,
беспокойным  сном.  Храп,  стоны, невнятное бормотанье, скрежет
грубых башмаков по дереву,  когда  спящий,  пытаясь  устроиться
поудобнее  на  жесткой лавке, переворачивается с боку на бок,--
все сливалось в глухой, непрестанный шум. А  за  всем  этим  --
неумолчный  рокот,  будто  перекатывается  галька  под  ударами
прибоя.
     Сажусь  напротив  спящей  семьи.  Между  отцом  и  матерью
кое-как  примостился  малыш. Но вот он поворачивается во сне, и
при свете ночника я вижу его лицо. Какое лицо!  От  этих  двоих
родился  на  свет  чудесный  золотой  плод.  Эти  бесформенные,
тяжелые кули породили чудо изящества и обаяния.  Я  смотрел  на
гладкий лоб, на пухлые нежные губы и думал: вот лицо музыканта,
вот  маленький  Моцарт,  он  весь  --  обещание!  Он совсем как
маленький принц из сказки, ему бы  расти,  согретому  неусыпной
разумной заботой, и он бы оправдал самые смелые надежды!
     Когда  в саду, после долгих поисков, выведут наконец новую
розу, все садовники  приходят  в  волнение.  Розу  отделяют  от
других,  о  ней  неусыпно заботятся, холят ее и лелеют. Но люди
растут без садовника. Маленький Моцарт, как и все, попадет  под
тот  же чудовищный пресс. И станет наслаждаться гнусной музыкой
низкопробных кабаков. Моцарт обречен.
     Я вернулся в свой вагон.  Я  говорил  себе:  эти  люди  не
страдают от своей судьбы. И не сострадание меня мучит. Не в том
дело,  чтобы проливать слезы над вечно не заживающей язвой. Те,
кто ею поражен, ее не чувствуют. Язва  поразила  не  отдельного
человека,  она  разъедает  человечество. И не верю я в жалость.
Меня мучит забота садовника. Меня мучит  не  вид  нищеты  --  в
конце   концов  люди  свыкаются  с  нищетой,  как  свыкаются  с
бездельем. На Востоке многие поколения живут в грязи  и  отнюдь
не  чувствуют  себя  несчастными.  Того,  что  меня  мучит,  не
излечить бесплатным супом для бедняков. Мучительно не  уродство
этой  бесформенной,  измятой человеческой глины. Но в каждом из
этих людей, быть может, убит Моцарт.

     Один лишь Дух, коснувшись глины, творит из нее Человека.
Предыдущая страница
1 ... 14 15 16 17 18 19 20  21
Ваша оценка:
Комментарий:
  Подпись:
(Чтобы комментарии всегда подписывались Вашим именем, можете зарегистрироваться в Клубе читателей)
  Сайт:
 

Реклама