гаванях, готовые расправить паруса и устремиться к берегам Эллады.
Надо отдать хазарапату должное - он всячески подчеркивал, что
первенство в этой затее принадлежит Мардонию. Однако Мардоний чувствовал,
как из главного вдохновителя похода он превращается в простого исполнителя
воли Артабана. Эта новая роль не слишком нравилась ему, но он готов был
смириться, лишь бы войско дошло до Фессалийских равнин, а там... Ведь не
ради красного словца Артабан сказал ему, что царь ищет сатрапа Эллады.
Стать властителем этой земли было давней мечтой Мардония, и он никогда не
скрывал своих замыслов.
Обо всем этом думал вельможа, наблюдая как темнеет сочно-алый пламень
прогорающих поленьев. И еще он думал о Таллии. И думы о ней занимали его
воображение куда более, чем планы покорения Эллады. Если бы его поставили
перед выбором - Таллия или Эллада, - он предпочел бы обладать ионийкой.
Ведь он любил ее как ни одну женщину на свете, а она вдруг ушла к старику
хазарапату. Неужели здесь повинна та магическая сила, что вдруг стала
исходить из его глаз? Или... Или лукавая ионийка просто поставила на
самого сильного - на ферзя, который в любое мгновенье может стать королем.
Царь Артабан! - Неплохо звучит. Впрочем, царь Мардоний - звучит не хуже?
- Почтенный Артабан, как мы поступим с заболевшими лошадьми?
Хазарапат повернул лицо к Мардонию. Суть вопроса была столь ничтожна,
что было нетрудно догадаться - это лишь предлог к более серьезному
разговору.
- О чем ты хочешь поговорить со мной? - спросил Артабан.
Поставив кубок на стол, Мардоний скрестил на груди сильные руки.
- Хорошо, давай начистоту. Я хочу поговорить с тобой о Таллии.
- Слушаю тебя.
- Как случилось, что моя женщина оказалась в твоей постели?
- Спроси ее сам, - усмехнулся Артабан. - Ты купил ее?
- Да.
- Я заплачу тебе втрое больше.
- Я могу дать пять раз столько, сколько предлагаешь ты.
Артабан хмыкнул.
- Понятно. Значит, дело не в деньгах.
- Естественно. Деньги меня мало волнуют. Я хочу получить то, что по
праву принадлежит мне.
- Однако, если меня не подводит память, ты отдал ее в царский гарем.
Или я не прав?
Мардоний поспешно отвел глаза не в силах выдержать пристального
взгляда Артабана.
- Она сама этого захотела.
- Вот видишь - все решает она. А не приходит ли тебе в голову мысль,
что и в случае со мной все вышло так, как хотела она?
- Я слышал о том, что она пришла к тебе сама, - признался Мардоний, -
но уверен, что здесь не обошлось без колдовских чар. Она слишком любила
меня.
- Любила? - Артабан захохотал. - Эта всего лишь твои фантазии,
Мардоний! Это женщина не любит никого. Она вообще не знает, что такое
любовь. Она играет любовью. Если она и любила, то это было так давно,
что... - Хазарапат осекся на полуслове, невольно дав понять, что едва не
проговорился. - Я знаю, было время, когда она любила, теперь же она лишь
тешит свое самолюбие, дергая за ниточки влюбленных в нее паяцев.
- Так ты не любишь ее? - чувствуя облегчение спросил Мардоний.
- Конечно нет. Я ее слишком хорошо знаю. Я могу полюбить ту, которая
любит меня. На это я способен. Еще я могу полюбить ту, которая слабее
меня, которая беззащитна перед лицом жестокого мира и которую мне хочется
защитить. Думаю, я даже скорее полюблю такую, потому что в каждом сильном
мужчине есть чувство орла, оберегающего свое гнездо. Но полюбить женщину,
которая сильнее тебя? Не улыбайся! - горячась закричал Мардоний, видя как
на лице Мардония появляется саркастическая усмешка. - Быть может, эта
женщина самый сильный и опасный человек, которого когда-либо знал этот
мир. Она соединяет в себе силу убеждения пророка, храбрость воина,
хитрость и вероломство искушенного в интригах царедворца. Да что ты знаешь
о ней?! О той, что смеясь ломала шеи богатырям! Которая повергла в прах
величайшую в истории державу! Я уверен, если бы она захотела, чтобы мир
стоял перед ней на коленях, мы с тобой давно бы целовали прах у ее ног!
Артабан вдруг прервал свою горячую речь и Мардоний понял, что
хазарапат сказал ему много больше, чем хотел, много больше, чем мог.
- Ты нарисовал мне какое-то чудовище! - негромко бросил вельможа,
чувствуя, как его душа поддается магии слов Артабана и в ней просыпается
нечто похожее на страх.
- А она и есть чудовище. Нежное и сильное, ослепительно прекрасное
чудовище. Возьми ее себе, если только она захочет к тебе вернуться.
Слова эти были столь неожиданны, что Мардоний с удивлением взглянул
на хазарапата.
- Ты кажешься мне сегодня странным, Артабан.
- Артабан? - Лицо вельможи искривила злобная улыбка. - Запомни,
Артабана нет. - Он понизил голос и шепотом выплюнул. Словно аспид, целящий
ядом в жертву. - Есть Артабан.
От двери донесся звонкий смех. Увлеченные разговором, они не
заметили, как вошла Таллия.
- Красиво сказано, Артабан! Я полагаю, сам мудрый Заратустра не смог
бы сказать лучше.
Ионийка подошла к застигнутым врасплох мужчинам и окинула их
оценивающим взглядом.
- Мардоний, ты можешь идти. Мне надо поговорить с хазарапатом.
Тон, каким были брошены эти слова, не допускал прекословий. Так
говорят владыки со своими холопами.
- Я останусь здесь, - процедил Мардоний. - Как смеет женщина
указывать вельможе и родственнику царя, что он должен делать! И кто?
Куртизанка, которая ложится под того, под кого ей прикажут!
Таллия хмыкнула.
- Как он однако заговорил! Но до сих пор приказывала я. Неужели
сиятельный хазарапат не просветил тебя, что я собой представляю?! Или ты
уйдешь сам, или тебя выкинет стража.
- Мардоний, я прошу тебя! - вмешался хазарапат.
- Хорошо, я уйду. Но знай, придет день и я напомню тебе об унижении,
которое сейчас испытал.
- Поторопи этот день! А теперь - вон!
Скрипнув зубами, Мардоний вскочил на ноги и, не говоря более ни
слова, выскочил из комнаты. Таллия рассмеялась и устроилась в
освободившемся кресле. Багровые отблески плясали в ее колдовских глазах.
- Дорогая, нельзя же так, - укоризненно протянул Артабан. - Мардоний
наш союзник.
- Ну и что! Он мне наскучил. А ты стал позволять себе много лишнего,
дорогой. Подойди ко мне.
- Зачем?
- Подойди. Не бойся. Не укушу.
Артабан поднялся из кресла и подошел к Таллии.
- На колени.
- Ты шутишь?
- Нисколько. На колени!
Кряхтя, Артабан опустился на колени и положил ладони на упругие бедра
Таллии.
- Убери лапы! - велела она. Артабан не послушался, и тогда ионийка
закатила любовнику хлесткую пощечину. - Это тебе за то, что ты меня
слишком хорошо знаешь! А это за то, что я играю любовью и дергаю за
ниточки паяцев!
На правой щеке хазарапата появился багровый отпечаток, подобный тому,
что уже был на левой.
- Я солгал? - осведомился Артабан, не предпринимая никаких попыток,
чтобы защититься.
- Пожалуй, нет. - Таллия взяла Артабана за холеную бороду. - Сколько
раз я должна повторять тебе, чтобы не распускал свой длинный язык.
- Ты давно здесь?
- Ровно столько, чтобы выслушать твои пьяные откровения.
- Прости, - Артабан коснулся губами смуглого колена. - Я сегодня
действительно слишком разговорчив. Как провела время со спартиатом?
Бессмертные донесли, что тебе было весело.
- Скучнее, чем ты думаешь. Этот Демарат - неисправимый тупица. Как,
впрочем, и остальные мужчины, которых я знала. - Таллия дернула Артабана
за бороду. - Но ты не заговаривай мне зубы. Один неверный шаг, и я сотру
тебя в порошок. В дорожную пыль! И Артабана не станет. Ни того, что был,
ни того, что есть! Ты меня понял?
- Да, - выдавил хазарапат, тараща голубые глаза.
- Великолепно. И упаси тебя Великий Разум рассказать обо мне своему
хозяину. Тогда ты покинешь этот мир еще быстрее. А теперь поцелуй меня, -
ионийка усмехнулась, - любитель слабых женщин!
Она вновь дернула за бороду, заставляя Артабана тянуться к своему
жаждущему рту, и впилась в его губы. Затем она повалила вельможу на пол, и
они сплелись в сладострастный клубок.
Как женщина ионийка могла поспорить в искусстве любовных ласк с самой
Лиллит! Объятия ее были жарки, но ум ее был холоден. А смерть, даримая ею,
не была сладострастной.
Как женщина она предпочитала яд или нож. Смерть, даримая ею, была
неотвратимой.
Но право - в ее объятиях не хотелось думать о смерти!
10. ИЗ ПАРСОВ В ГРЕКИ - 2
А ведь все поднялись - с Эктабаны, от
Суз,
От Киссийских родных старода в них
твердынь, -
Поднялись, потекли,
На конях и пешком, и на черных судах:
Ополчилися неисчислимые тьмы
И густою подвиглися тучей.
Эсхил, "Персы"
Золоченый походный трон установили на холме Арассар еще затемно. Холм
этот возвышался над всей округой и был замкнут сплетенной в кольцо
дорогой, выходившей из Сард и убегавшей к морю. Еще с ночи это место
окружили цепи бессмертных, зорко следивших за тем, чтобы сюда не проник
какой-нибудь зевака или злоумышленник.
Царь и свита прибыли, когда солнце поднялось на высоту двух ладоней.
Бессмертные уже успели позабыть о том, как кляли ночную промозглость.
Влажно поблескивая доспехами, они наблюдали, как царь, хазарапат, высшие
военачальники, царские родственники и эвергеты нестройной толпой восходят
на холм.
Дворцовая служба делает наблюдательным. Стоявший перед строем своей
сотни Дитрав заметил, что царь мрачен, а Артабан и Мардоний, напротив,
оживлены. Безжалостно разминая ногами стебельки весенних цветов, Ксеркс
уселся на трон, свита стала за его спиной. Мардоний посмотрел на царя, тот
кивнул. Тогда вельможа выступил вперед и резко взмахнул рукой. Раздался
рев серебряных труб. Из ближайшего стана - а всего их было восемь и самые
дальние из них едва виднелись на горизонте - появились воины. Выстроившись
в колонну, они двинулись по дороге. Заклубилась пыль. В этот миг к Дитраву
подбежал евнух-телохранитель. Тронув плечо бессмертного пухлой рукой, он
сказал:
- Сотник, повелитель приказывает тебе приблизиться к трону.
Слегка волнуясь, Дитрав поспешил исполнить пожелание царя. Под
внимательными взорами вельмож, гадавших, что за новый фаворит вдруг
появился у владыки, он подошел к подножию трона, пал на колени и
прикоснулся губами к теплой коже изукрашенного золотым шитьем сапога.
Ксеркс милостиво кивнул ему:
- Встань.
Сотник выпрямился.
- Я помню тебя. Это ведь ты когда-то спас мне жизнь.
В фразе, вылетевшей из царских уст, звучал полувопрос: ты ли? И
Дитрав решил ответить утвердительно, хотя не знал, что его ждет: царский
гнев или милость. Но ответил он осторожно:
- Я охранял той ночью царские покои.
На лице Ксеркса появилась благосклонная улыбка.
- Я был уверен, что не ошибся, признав тебя. - Царь на мгновение
задумался и смешно причмокнул подкрашенными губами. - Каждый мудрый
повелитель должен помнить о своих верных слугах. Я вспомнил о тебе и хочу
вознаградить твою преданность. С этого дня ты назначаешься помощником
хазарапата. Анаф же возглавит киссиев.
Ошеломленный столь неожиданной милостью, Дитрав бросил взгляд на
Артабана, пытаясь выяснить, как тот отреагирует на решение царя. Однако
