казаченок. Он мечет ноги в воздух, становится на руки, поет и
верещит и затихает с трудом, как после припадка.
- Овсяница, - шепчет вдруг Гнилошкуров, - овсяница, -
говорит он с тоской, - отчего этому быть возможно, когда она
после меня двоих свезла и вполне благополучно... И тем более
подпоясуюсь я, она мне такое закидает, пожилой, говорит, мерси
за компанию, вы мне приятный... Анелей, говорит, звать меня,
такое у меня имя Анеля... И вот, Овсяница, я так раскладаю, что
она с утра гадкой зелени наелась, она наелась, и тут Петька
наскочил на наше горе...
- Тут Петька наскочил, - сказал пятнадцатилетний Кикин,
усаживаясь и закурил папиросу. - Мужчина, она Петьке говорит,
будьте настолько любезны, у меня последняя сила уходит, и как
вскочит, завинтилась винтом, а ребята руки расставили, не
выпущают ее из дверей, а она сыпит и сыпит... - Кикин встал,
засиял глазами и захохотал. - Бежит она, а в дверях батько...
Стоп, говорит, вы, без сомнения, венерическая, на этом же месте
вас подрубаю, и как вытянет ее, и она, видать, хотит ему свое
сказать.
- И то сказать, - вступает тут, перебивая Кикина,
задумчивый и нежный голос Петьки Орлова, - и то сказать, что
есть жады между людьми, есть безжалостные жады... Я сказывал ей
- нас трое, Анеля, возьми себе подругу, поделись сахаром, она
тебе подсобит... Нет, говорит, я на себя надеюсь, что выдержу,
мне троих детей прокормить, неужели я девица какая-нибудь...
- Старательная женщина - уверил Петьку Гнилошкуров, все
еще сидевший под моим окном, - старательная до последнего...
И он умолк. Я услышал снова шум воды. Дождь попрежнему
лепечет и ноет и стенает по крышам. Ветер подхватывает его и
гнет на бок. Торжественное гудение труб замолкает на дворе
Махно. Свет в его комнате уменьшился наполовину. Тогда встал с
лавочки Гнилошкуров и переломил своим телом мутное мерещание
луны. Он зевнул, заворотил рубаху, почесал живот, необыкновенно
белый, и пошел в сарай спать. Нежный голос Петьки Орлова поплыл
за ним по следам.
- Был в Гуляй-Поле пришлый мужик Иван Голубь, - сказал
Петька, - был тихий мужик, непьющий, веселый в работе, много на
себя ставил и подорвался на смерть... Жалели его люди в
Гуляй-Поле и всем селом за гробом пошли, чужой был, а пошли...
И подойдя к самой двери сарая, Петька забормотал об
умершем Иване, он бормотал все тише, душевнее.
- Есть безжалостные между людей, - ответил ему
Гнилошкуров, засыпая, - есть, это верное слово...
Гнилошкуров заснул, с ним еще двое, и только я остался у
окна. Глаза мои испытывают безгласную тьму, зверь воспоминаний
скребет меня, и сон нейдет.
...Она сидела с утра на главной улице и продавала ягоды.
Махновцы платили ей отменными бумажками. У нее было пухлое
легкое тело блондинки. Гнилошкуров, выставив живот, грелся на
лавочке. Он дремал, ждал, и женщина, спеша расторговаться,
устремляла на него синие глаза и покрывалась медленным нежным
румянцем.
Анеля, - шепчу я ее имя, - Анеля...
В ЩЕЛОЧКУ
Есть у меня знакомая - мадам Кебчик. В свое время, уверяет
мадам Кебчик, она меньше пяти рублей "ни за какие благи" не
брала. Теперь у нее семейная квартира, и в семейной квартире
две девицы - Маруся и Тамара. Марусю берут чаще, чем Тамару.
Одно окно из комнаты девушек выходит на улицу, другое -
отдушина под потолком, в ванную. Я увидел это и сказал Фанни
Осиповне Кебчик:
- По вечерам вы будете приставлять лестницу к окошечку,
что в ванной. Я взбираюсь на лестницу и заглядываю в комнату к
Марусе. За это пять рублей.
Фанни Осиповна сказала:
- Ах, какой балованный мужчина! - И согласилась.
По пяти рублей она получала нередко. Окошечком я
пользовался тогда, когда у Маруси бывали гости. Все шло без
помех, но однажды случилось глупое происшествие.
Я стоял на лестнице. Электричества Маруся, к счастью, не
погасила. Гость был в этот раз приятный, непритязательный и
веселый малый, с безобидными этакими и длинными усами.
Раздевался он хозяйственно: снимет воротник, взглянет в
зеркало, найдет у себя под усами прыщик, рассмотрит его и
выдавит платочком. Снимет ботинку и тоже исследует - нет ли в
подошве изъяну.
Они поцеловались, разделись и выкурили по папироске. Я
собирался слезать. И в это мгновение я почувствовал, что
лестница скользит и колеблется подо мною. Я цепляюсь за окошко
и вышибаю форточку. Лестница падает с грохотом. Я вишу под
потолком. Во всей квартире гремит тревога. Сбегаются Фанни
Осиповна, Тамара и неведомый мне чиновник в форме министерства
финансов. Меня снимают. Положение мое жалкое. В ванную входят
Маруся и долговязый гость. Девушка всматривается в меня,
цепенеет и говорит тихо:
- Мерзавец, ах какой мерзавец...
Она замолкает, обводит всех нас бессмысленным взглядом,
подходит к долговязому, целует отчего-то его руку и плачет.
Плачет и говорит, целуя:
- Милый, боже мой, милый...
Долговязый стоит дурак дураком. У меня непреодолимо бьется
сердце. Я царапаю себе ладони и ухожу к Фанни Осиповне.
Через несколько минут Маруся знает все. Все известно и все
забыто. Но я думаю: отчего девушка целовала долговязого?
- Мадам Кебчик, - говорю я, - приставьте лестницу в
последний раз. Я дам вам десять рублей.
- Вы слетели с ума, как ваша лестница, - отвечает хозяйка
и соглашается.
И вот я снова стою у отдушины заглядываю снова и вижу -
Маруся обвила гостя тонкими руками, она целует его медленными
поцелуями и из глаз у нее текут слезы.
- Милый мой, - шепчет она, - боже мой, милый мой, - и
отдается со страстью возлюбленной. И лицо у нее такое, как
будто один есть у нее в мире защитник - долговязый.
И долговязый деловито блаженствует.
ХОДЯ
Неумолимая ночь. Разящий ветер. Пальцы мертвеца перебирают
обледенелые кишки Петербурга. Багровые аптеки стынут на углах.
Фармацевт уронил набок расчесанную головку. Мороз взял аптеку
за фиолетовое сердце, и сердце аптеки издохло.
Никого на Невском. Чернильные пузыри лопаются в небе. Два
часа ночи. Неумолимая ночь.
Девка и личность сидят на перилах кафэ "Бристоль". Две
скулящие спины. Две иззябшие вороны на голом кусте.
- ...Ежели волей сатаны вы наследуете усопшему императору,
то ведите за собой народные массы, матереубийцы... Но,
шалишь... Они держатся на латышах, а латыши - это монголы,
Глафира.
У личности по обеим сторонам лица висят щеки, как мешки
старьевщика. У личности в порыжелых зрачках бродят раненые
коты.
- ...Христом молю вас, Аристарх Терентьич, отойдите на
Надеждинскую. Когда я с мужчиной - кто же познакомится?..
Китаец в кожаном проходит мимо. Он поднимает буханку хлеба
над головой. Он отмечает голубым ногтем линию на корке. Фунт.
Глафира поднимает два пальца. Два фунта.
Тысяча пил стонет в окостенелом снегу переулков. Звезда
блестит в чернильной тверди.
Китаец остановившись бормочет сквозь стиснутые зубы:
- Ты грязный, э?
- Я чистенькая, товарищ.
- Фунт.
На Надеждинской зажигаются зрачки Аристарха.
- Милый, - хрипло говорит девка, - со мной папаша
крестный... Ты разрешишь ему поспать у стенки?..
Китаец медлительно кивает головой. О мудрая важность
Востока!
- Аристарх Терентьич, - прижимаясь к струящемуся кожаному
плечу, кличет девка небрежно, - мой знакомый просют вас до себе
в компанию...
Личность полна оживления.
- По причинам от дирекции не зависящим - не у дел, -
шепчет она, играя плечами, - а было прошлое с кое-какой
начинкой. Именно. Весьма лестно познакомиться - Шереметев.
В гостинице им дали ханжи и не потребовали денег.
Поздно ночью китаец слез с кровати и пошел во тьму.
- Куда? - просипела Глафира, суча ногами.
Китаец подошел к Аристарху, всхрапывавшему на полу у
рукомойника. Он тронул старика за плечо и показал глазами на
Глафиру.
- Отчего же, Васюк, - пролепетал с полу Аристарх, - ты
обязательный, право. - И мелким шажком побежал к кровати.
- Уйди, пес, - сказала Глафира, - убил меня твой китаец.
- Она не слушается, Васюк, - прокричал Аристарх поспешно,
- ты приказал, а она не слушается.
- Ми, друг, - сказал китаец. - Он можно. Э, стерфь...
- Вы пожилые, Аристарх Терентьич, - прошептала девушка,
укладывая к себе старика, - а какое у вас понятие?
Точка.
ИСУСОВ ГРЕХ
Жила Арина при номерах на парадной лестнице, а Серега на
черной младшим дворником. Был промежду них стыд. Родила Арина
Сереге на прощеное воскресенье двойню. Вода текет, звезда
сияет, мужик ярится. Произошла Арина в другой раз в интересное
положение, шестой месяц котится, они, бабьи месяцы, катючие.
Сереге в солдаты иттить. Вот запятая. Арина возьми и скажи:
- Дожидаться тебя мне, Сергуня, нет расчета. Четыре года
мы будем в разлуке, за четыре года мало-мало, а троих рожу. В
номерах служить подол заворотить. Кто прошел - тот господин,
хучь еврей, хучь всякий. Придешь ты со службы - утроба у мине
утомленная, женщина я буду сношенная, рази я до тебя досягну?
- Дисвительно, - качнул головой Серега.
- Женихи при мне сейчас находятся: Трофимыч подрядчик,
большие грубияне, да Исай Абрамыч, старичек, Николо-Святской
церкви староста, слабосильный мужчина, да мне сила ваша
злодейская с души воротит, как на духу говорю, замордовали
совсем... Рассыплюсь я от сего числа через три месяца, отнесу
младенца в Воспитательный и пойду за них замуж.
Серега это услыхал, снял с себя ремень, перетянул Арину
геройски, по животу норовит.
- Ты, - говорит ему баба, - до брюха не очень клонись,
твоя ведь начинка, не чужая.
Было тут бито-колочено, текли тут мужичьи слезы, текла тут
бабья кровь, однако ни свету ни выходу. Пришла тогда баба к
Исусу Христу и говорит:
- Так и так, господи Исусе. Я баба Арина с номерей Мадрид
и Лувр, что на Тверской. В номерах служить подол заворотить.
Кто прошел - тот господин, хучь еврей хучь всякий. Ходит тут по
земле раб твой, младший дворник Серега. Родила я ему в прошлом
годе на прощеное воскресенье двойню...
И все она господу расписала.
- А ежели Сереге в солдаты вовсе не пойтить - возомнил тут
спаситель.
- Околоточный, небось, потащит...
- Околоточный, - поник главою господь, - я об ем не
подумал... Слышишь, а ежели тебе в чистоте пожить?..
- Четыре то года - ответила баба. - Тебя послушать - всем
людям разживотиться надо, у тебя это давняя повадка, а приплод
где возьмешь? Ты меня толком облегчи.
Навернулся тут на господнии щеки румянец, задела его баба
за живое, однако смолчал. В ухо себя не поцелуешь, это и богу
ведомо.
- Вот что раба божия, славная грешница дева Арина -
возвестил тут господь во славе своей, - шаландается у меня на
небесах ангелок, Альфредом звать, совсем от рук отбился, все
плачет: что это вы, господи, меня на двадцатом году жизни в
ангелы произвели, когда я вполне бодрый юноша. Дам я тебе,
угодница, Альфреда ангела на четыре года в мужья. Он тебе и
молитва, он тебе и защита, он тебе и хахаль. А родить от него
не токмо что ребенка, а и утенка немыслимо, потому забавы в нем
много, а серьезности нет.
- Это мне и надо, - взмолилась дева Арина, - я от их
серьезности почитай три раза в два года помираю...
- Будет тебе сладостный отдых, дитя божие Арина, будет
тебе легкая молитва, как песня. Аминь.
На том и порешили. Привели сюда Альфреда. Щуплый парнишка,
нежный, за голубыми плечиками два крыла колышутся, играют