Главная · Поиск книг · Поступления книг · Top 40 · Форумы · Ссылки · Читатели

Настройка текста
Перенос строк


    Прохождения игр    
SCP-457: Burning man
SCP-081: Spontaneous combustion virus
SCP-381: Pyrotechnic polyphony
Почему нет обещанного видео

Другие игры...


liveinternet.ru: показано число просмотров за 24 часа, посетителей за 24 часа и за сегодня
Rambler's Top100
Русская фантастика - А&Б Стругацкие Весь текст 372.95 Kb

Жук в муравейнике

Предыдущая страница Следующая страница
1 2 3 4 5 6  7 8 9 10 11 12 13 14 ... 32
левой  стороны.  Движение  здесь,  видимо,  было   левосторонним.   Многие
грузовики открытые, в кузовах громоздится домашний скарб. Похоже на  следы
массовой эвакуации,  только  непонятно,  почему  они  двигались  к  центру
города. Может быть в порт?
     Щекн вдруг останавливается и выставляет из густой шерсти  на  макушке
треугольные уши. Мы совсем недалеко от перекрестка,  перекресток  пуст,  и
проспект за ним тоже пуст, насколько позволяет видеть серая дымка.
     - Вонь, - говорит Щекн. И чуть помедлив: - Звери. - И еще помедлив: -
Много. Идут сюда. Слева.
     Теперь я тоже слышу запах, но это всего лишь запах мокрой ржавчины от
грузовиков. И вдруг тысяченогий топот и  костяное  постукивание,  взвизги,
приглушенное рычание, сопение и фырканье. Тысячи ног. Тысячи глоток. Стая.
Я озираюсь, ища подходящий подъезд, чтобы отсиживаться.
     - Дрянь, - говорит Щекн. - Собаки.
     В ту же секунду из  переулка  слева  хлынуло.  Собаки.  Сотни  собак.
Тысячи.  Плотный  серо-желто-черный  поток,  топочущий,   сопящий,   остро
воняющий мокрой псиной. Голова потока уже втянулась в переулок направо,  а
поток все льется и льется, но вот несколько тварей отделяются  от  стаи  и
круто поворачивают к нам - крупные облезлые животные, худущие,  в  клочьях
свалявшейся шерсти.  Бегающие  нечистые  глазки,  желтые  слюнявые  клыки.
Тоненько, словно бы жалобно потявкивая, они приближаются к нам  трусцой  и
не прямо, а по какой-то замысловатой  дуге,  горбя  бугристые  туловища  и
заводя под себя подрагивающие хвосты.
     - В дом! - вопит Вандерхузе. - Что же вы стоите? В дом!
     Я прошу его не шуметь. Сую руку под клапан комбинезона  и  берусь  за
рукоятку скорчера. Щекн говорит:
     - Не надо. Я сам.
     Он  медленно,  вразвалку  направляется  навстречу  собакам.   Он   не
принимает боевой позы. Он просто идет.
     - Щекн, - говорю я. - Давай не будем связываться.
     - Давай, - отзывается Щекн, не останавливаясь.
     Я не понимаю, что  он  задумал,  и,  держа  скорчер  стволом  вниз  в
опущенной руке, иду вдоль колонны грузовиков параллельным курсом. Мне надо
увеличить сектор обстрела на тот случай, если  грязно-желтый  поток  разом
повернет на нас. Щекн  все  идет,  а  собаки  остановились.  Они  пятятся,
поворачиваясь к Щекну боком, еще  сильнее  горбясь  и  совершенно  упрятав
хвосты между ногами, и когда до  ближайшей  остается  десяток  шагов,  они
вдруг с паническим визгом бросаются наутек и мгновенно сливаются со стаей.
     А Щекн все идет. Прямо по осевой,  неторопливо,  вразвалочку,  словно
перекресток перед ним совершенно пуст. Тогда я  стискиваю  зубы,  поднимаю
скорчер наизготовку и перехожу на осевую позади Щекна. Грязно-желтый поток
уже  совсем  рядом.  От  нестерпимой  вони  (или   страха?)   выоврачивает
наизнанку. Я стараюсь глядеть прямо перед собой и думаю: два удара влево и
сразу же удар вправо, два влево и сразу вправо...
     И тут внезапно над  перекрестком  поднимается  отчаянный  визг.  Стая
разрывается, очищая дорогу. Давя друг друга,  карабкаясь  друг  на  друга,
кусая и топча друг друга, визжа,  воя,  рыча,  псы  устремляются  долой  с
перекрестка. Через несколько секунд в переулке справа не осталось ни одной
собаки,  а  переулок  слева  забит  шевелящейся   массой   косматых   тел,
упирающихся лап и оскаленных пастей. И над этой массой столбом поднимается
белесый вонючий пар, и тясячеголосый вой  отчаяния  и  смертельного  ужаса
забивает мне уши, словно ватой.
     Мы пересекаем перекресток, усеянный клочьями грязной шерсти,  вопящий
ад остается за спиной, и тогда я заставляю себя остановиться  и  поглядеть
назад. Середина перекрестка по-прежнему  пуста.  Стая  повернула.  Обтекая
колонну грузовых машин, она двигается теперь от нас по проспекту в сторону
окраины. Визг и вой понемногу стихают, еще минута - и все  становится  как
прежде:   слышится   только   деловитый   тысячелапый   топот,    костяное
постукивание, сопение,  фырканье.  Я  перевожу  дух  и  засовываю  скорчер
обратно в кобуру. Я здорово перетрусил.
     Вандерхузе устраивает  нам  разнос.  Мы  получаем  выговор.  Оба.  За
наглость и мальчишество. Вообще говоря, Щекн  чрезвычайно  чувствителен  к
репримандам, но сейчас он  почему-то  не  протестует.  Он  только  ворчит:
"Скажи ему, что никакого риска не было.  -  И  добавляет:  -  Почти..."  Я
диктую донесение об инциденте. Я не понял, что произошло на перекрестке, и
естественно, что еще  меньше  понимает  Вандерхузе.  Я  уклоняюсь  от  его
расспросов. Напираю главным образом на то,  что  сейчас  стая  движется  в
направлении корабля.
     - Если они дойдут до вас, пугните их огнем, - заключаю я.
     Вандерхузе еще раз  выражает  нам  свое  неудовольствие  и  разрешает
продолжать движение. Я совершенно  отчетливо  представляю  себе,  как  он,
выразив свое неудовольствие, привычным щелчком взбивает левую  бакенбарду,
подправляет правую, а  затем,  откинувшись  в  кресле,  принимается  вновь
настороженно ревизовать обзорные  экраны  в  покорном  ожидании  очередной
неминуемой неприятности.
     Мы проходим до конца двадцать второго квартала, и тут я замечаю,  что
живность совершенно исчезла с улицы - ни одной крысы,  ни  одной  змеи,  и
даже  лягушек  совсем  не  видно.  Попрятались  из-за   собак,   думаю   я
нерешительно. Я знаю, что это не так. Это Щекн.
     На четвертом году нашего  знакомства  вдруг  обнаружилось,  что  Щекн
неплохо владеет английским языком. Примерно тогда же я выяснил,  что  Щекн
сочиняет музыку - ну, не симфоническую, конечно,  а  песенки,  простенькие
песенные мелодии, очень милые,  вполне  приемлемые  для  слуха  землян.  А
теперь вот еще что-то.
     Он косит на меня желтым глазом.
     - Как ты догадался про огонь? - осведомляется он.
     Я настораживаюсь. Оказывается, я догадался про огонь! Когда же это  я
успел?
     - Смотря про какой огонь, - говорю я наугад.
     - Ты не понимаешь, о чем я говорю? Или не хочешь говорить?
     Огонь, огонь, торопливо думаю я. Я чувствую, что  сейчас  мне,  может
быть, доведется узнать нечто важное. Если  не  торопиться.  Если  подавать
точные реплики. Когда же это я говорил об огне? Да! "Пугните их огнем".
     - Каждый ребенок знает, что животные  боятся  огня,  -  говорю  я.  -
Поэтому я и догадался. Разве это было так трудно - догадаться?
     - По-моему, это было трудно, - ворчит  Щекн.  -  До  сих  пор  ты  не
догадывался.
     Он замолкает и  перестает  косить  глазом.  Поговорили.  Все-таки  он
умница. Понимает,  что  либо  я  не  понял,  либо  не  хочу  говорить  при
посторонних... И в том, и в другом  случае  разговор  лучше  закруглить...
Итак, я догадался про огонь. На самом деле я ни  о  чем  не  догадался.  Я
просто сказал Вандерхузе: "Пугните их огнем". И Щекн решил, что я о чем-то
догадался. Огонь, огонь... У Щекна, естественно, не было никакого  огня...
Значит, был. Только я его не видел, а собаки видели. Вот  так  так,  этого
только еще не хватало. Ай да Щекн.
     - А ты и обжигал их? - спрашиваю я вкрадчиво.
     - Огонь обжигает, - отзывается Щекн сухо.
     - И это умеет любой Голован?
     - Только земляне называют нас Голованами. Южные выродки называют  нас
упырями. А в устье Голубой Змеи нас зовут  мороками.  А  на  Архипелаге  -
"цзеху"... В русском  языке  нет  соответствия.  Это  значит  -  подземный
житель, умеющий покорять и убивать силой своего духа.
     - Понятно, - говорю я.
     Всего лишь пять лет понадобилось мне, чтобы узнать: оказывается,  мой
ближайший  друг,  от  которого  я  никогда  ничего  не  скрывал,  обладает
способностью покорять и убивать силой своего духа.  Будем  надеяться,  что
только собачек, а вообще-то - кто  его  знает...  Всего-навсего  пять  лет
дружбы. Черт подери, почему меня это так задевает, в конце концов?
     Щекн улавливает горечь в моем голосе мгновенно, но  истолковывает  ее
по-своему.
     - Не жадничай, - говорит он. - Зато у вас есть много такого,  чего  у
нас нет и никогда не будет. Ваши машины и ваша наука...
     Мы выходим на площадь и сразу останавливаемся, потому  что  за  углом
видим пушку. Она стоит слева за углом, приземистая, словно бы припавшая  к
мостовой, -  длинный  ствол  с  тяжелым  набалдашником  дульного  тормоза,
низкий,  широкий  щит,  размалеванный   камуфляжными   зигзагами,   широко
раздвинутые трубчатые станины, толстенькие колеса на резиновом  ходу...  С
этой позиции был сделан не один выстрел, но давно, очень давно.  Стреляные
гильзы, рассыпанные вокруг, насквозь проедены зеленой  и  красной  окисью,
крючья станин распороли асфальт до земли и тонут теперь в густой траве,  и
даже маленькое деревце успело пробиться возле левой станины.  Проржавевший
замок откинут, прицела нет вовсе, а  в  тылу  позиции  валяются  сгнившие,
полураспавшиеся зарядные ящики, все пустые. Здесь стреляли  до  последнего
снаряда.
     Я гляжу поверх щита и вижу, куда стреляли.  Точнее,  сначала  я  вижу
громадные, заросшие плющом пробоины в стене дома напротив, и только  потом
в глаза мне бросается некая архитектурная несообразность. У подножия  дома
с  пробоинами  совершенно  ни  к  селу  ни  к  городу   стоит   небольшой,
тускло-желтый павильон, одноэтажный, с плоской крышей, и теперь мне  ясно,
что стреляли именно по нему, прямой наводкой, почти в упор,  с  пятидесяти
метров, а зияющие дыры в стене дома над ним - это промахи, хотя  с  такого
расстояния промахнуться, казалось, было бы невозможно.  Впрочем,  промахов
не так уж и много, и можно только поражаться прочности  этого  невзрачного
желтого сооружения, принявшего на себя  столько  попаданий  и  все  же  не
превратившегося в груду мусора.
     Расположен павильон нелепо, и поначалу мне кажется,  будто  страшными
ударами снарядов его сдвинуло с места, отбросило назад, загнало на тротуар
и почти воткнуло углом в стену дома. Но  это,  конечно,  не  так.  Снаряды
пробивали в желтом фасаде круглые отверстия с оплавленными и  закопченными
краями и рвались внутри, так что широкие створки просторного входа  выбило
наружу, и, перекосившись, они висят теперь на каких-то невидимых ниточках.
Внутри, несомненно, возник пожар, и все, что там было, выгорело  дотла,  а
языки пламени оставили черные следы над входом и кое-где  над  пробоинами.
Но стоит павильон, конечно же, именно там,  где  его  поставили  с  самого
начала какие-то чудаковатые архитекторы, совершенно  загородив  тротуар  и
отхватив часть мостовой, что,  несомненно,  должно  было  мешать  движению
транспорта.
     Все, что здесь случилось, случилось очень давно, много лет  назад,  и
давно  уже  исчезли  запахи  пожаров  и  стрельбы,  но  странным   образом
сохранилась и давила на душу атмосфера лютой ненависти, ярости, бешенства,
которые двигали тогда неведомыми артиллеристами.
     Я принимаюсь диктовать очередное донесение, а Щекн, усевшись поодаль,
брюзгливо отвесив губу, демонстративно громко бурчит, кося желтым  глазом.
"Люди... Какое же тут может быть сомнение... Разумеется, люди... Железо  и
огонь, развалины, всегда одно и то же..."  Видимо,  он  тоже  ощущает  эту
атмосферу, и, наверное, еще более  интенсивно  чем  я.  Он  ведь  вдобавок
вспоминает  свои  родные  края  -  леса,   начиненные   смертоубийственной
техникой, выжженные до пепла пространства, где  мертво  торчат  обугленные
радиоактивные стволы деревьев и сама земля пропитана ненавистью, страхом и
гибелью...
     На этой площади нам делать больше нечего. Разве что строить  гипотезы
и рисовать в воображении картины одна другой ужаснее. Мы идем дальше, а  я
думаю, что  в  эпохи  глобальных  катастроф  цивилизации  выплескивают  на
поверхность бытия всю мерзость, все подонки,  скопившиеся  за  столетия  в
генах социума. Формы этой накипи чрезвычайно многообразны, и по ним  можно
судить,  насколько  неблагополучна  была  данная  цивилизация  к   моменту
катаклизма, но очень мало можно сказать о природе этого катаклизма, потому
что самые разные катаклизмы - будь то глобальная пандемия,  или  всемирная
Предыдущая страница Следующая страница
1 2 3 4 5 6  7 8 9 10 11 12 13 14 ... 32
Ваша оценка:
Комментарий:
  Подпись:
(Чтобы комментарии всегда подписывались Вашим именем, можете зарегистрироваться в Клубе читателей)
  Сайт:
 
Комментарии (1)

Реклама