тантами: король, королева и даже вы, сударыня.
Тут Сурди скрылась на продолжительное время, а когда выпрямилась,
взгляд ее был суров. Она поняла, что над ней смеются.
- Вы об этом пожалеете, - прошипела она. Платье ее просвистело в воз-
духе, так круто она повернулась. Калитка захлопнулась. Рони с тем же не-
возмутимым лицом пошел по самой отдаленной аллее сада; на одной из ска-
меек сидел король. Он подождал, чтобы его умный и верный слуга подошел
ближе, и шепотом задал ему вопрос:
- А каково ваше искреннее мнение теперь, в этот последний час?
- Сир, если бы католическая вера понималась и воспринималась в ее ис-
тинном смысле, она могла бы принести большую пользу.
- Это я давно от вас слышал! А нового ничего?
- Загробный мир. - Рони остановился. - За него я не ручаюсь. - Глад-
кое лицо обстоятельно приготовилось к смеху. Однако раньше, чем смех
вырвался наружу, короля и след простыл. Но что показалось Рони непонят-
ным: он пел. Под деревьями темнело, и, как дитя в темноте, он пел.
В трапезной старого аббатства между тем зажглись огни, свет лился из
окон. Когда свет упал на короля, оборвалось не только его непонятное пе-
ние: вверху на антресолях прекратились степенные разговоры и законоведы,
которых он созвал, отошли от открытых окон, чтобы встретить его.
Генрих быстро взбежал по ступенькам. Коридор перед освещенной дверью
казался особенно темным. Генриха нельзя было видеть, пока он стоял там и
оглядывал обширную залу; от такого малолюдного собрания она стала еще
больше и пустыннее. "Эти все мои", - думал Генрих, да это было ясно и по
виду судей и советников в поношенных одеждах, с глубокой синевой под
глазами, горящими от лихорадки, лишений и не раз испытанной смертельной
опасности. Служители юстиции, подобно многим до них и после них, они,
несмотря ни на что, упорно сопротивлялись силе во имя права. Юстиция -
это, конечно, не право. Обычно ее далее считают успешной мерой предосто-
рожности против истинного права и его осуществления. "Среди них ни одно-
го гугенота, - подумал Генрих, - и все же они боролись за королевство,
как мои старики времен Кутра, Арка, Иври, и без их битв мои были бы
тщетны. Они держали сторону угнетенных вместо того, чтобы держать сторо-
ну сильных, и стояли за бедняков против могущественных разбойников. Так
это разумею и я, недаром я многим тысячам крестьян отвоевал их дворы,
каждый поодиночке, что и составило мое королевство. Их королевство -
право, и так они понимают отношение к людям".
Он вошел, не сняв шляпы; они тоже остались в своих истрепанных шля-
пах, он обратился к ним:
- Господа гуманисты. Мы скакали верхом и разили мечом, господа гума-
нисты. Но оттого, что мы были так воинственны, теперь мы находимся
здесь, и ворота нашей столицы для нас открыты. Парижский парламент отк-
рыл мне их, потому что ужасная смерть вашего президента Бриссона была
первым знамением и последним предостережением.
Король снял шляпу и склонил голову, то же самое сделали и его парла-
ментарии. После того как в молчании была почтена память убитого, загово-
рил верховный судья Руана, Клод Грулар; хотя и католик, как все они, он
решительно настаивал на том, что королю не следует отрекаться от своей
веры, если это противоречит его совести. Генрих отвечал:
- Я всегда стремился единственно к спасению души и просил у всевышне-
го владыки помощи на этом пути. Через бесчеловечные ужасы, совершенные в
Париже другими, но всей тяжестью ответственности лежавшие на мне, все-
вышний владыка открыл мне, что спасение моей души равнозначно утвержде-
нию права, ибо для меня право - самое совершенное проявление человечнос-
ти.
Его слова были по душе законоведам, они громко возгласили:
- Да здравствует король!
Генрих хотел уничтожить расстояние между собой и ими, а потому подо-
шел ближе и принялся по-дружески объяснять некоторым из них, как трудно
ему было поладить с всевышним владыкой, чтобы господь благословил его на
переход в другую веру. Он не сказал - на смертельный прыжок, только по-
думал. Произошло это под стенами его столицы в то время, как там внутри
царил ужас. Он тогда не на шутку поспорил с богом. Ведь сказано: не
убий, и этот закон так человечен, что поистине может быть только от бо-
га.
- Как и король, который дорожит людьми и их жизнью, - заключил вместо
него кто-то другой. Сам он проявил скромность, уверяя, что для него
очень плодотворны были беседы с прелатами и что милостью духа святого он
начинает входить во вкус их поучений и доказательств. После чего он под-
вел своих парламентариев к накрытому столу и предложил им плоды не ду-
ховные, а иные: дыни и фиги в изобилии, а также мясо и вино. Им давно не
доводилось есть такие лакомства, они утолили голод, а когда кто-то из
них поднял голову, Генриха уже не было.
Он лег, не поужинав, и немедленно уснул. Когда он пробудился, было
уже утро, и к его постели подошел пастор Ла Фэй. Генрих заставил его
присесть, обвил рукой шею старика и снова спросил у него: правда ли, что
свойства человека с течением времени приобретают другой смысл, как гово-
рил ему Ла Фэй. Так оно и есть, отвечал пастор.
- И вера тоже? - спросил Генрих. - И она может стать ложной, хотя
раньше была истинной?
- Сир! Вы будете прощены. Идите в собор с радостным сердцем, чтобы
возрадовался наш господь бог.
Генрих сидел на постели, он оперся головой на грудь старца, который
хотел его утешить. Прильнув к груди наставника юношеских лет, он загово-
рил:
- Чисто мирские причины заставляют меня отречься от своей веры и пе-
рейти в другую. Этих причин у меня три. Во-первых, я боюсь ножа. Во-вто-
рых, я хочу жениться на моей возлюбленной повелительнице. В-третьих, я
думаю о своей столице и о том, чтобы спокойно владеть ею. А теперь оп-
равдывайте меня.
- Ваша мука была велика, а потому я оправдываю вас, - сказал пастор
Ла Фэй и ушел.
Первый камердинер короля, господин д'Арманьяк, одел его во все белое
- как причастника, подумал про себя Генрих. Как нового человека; трудно
поверить, что это по счету пятый раз. Никакому богу это уже не может
быть важно. Разве дьяволу, если он существует...
- Почему вы не захотели принять ванну до церемонии? - упрекнул его
д'Арманьяк.
- После она мне будет нужнее, - отвечал Генрих. По его тону смышленый
д'Арманьяк понял, что лучше удалиться.
Генрих остался один, он сам не знал, зачем ему это нужно. Почему нет
здесь Габриели? По молчаливому соглашению она ночевала сегодня в одной
комнате с Катрин. Все уже ушли, скоро поведут и его, с великой пыш-
ностью, при большом скоплении народа, чтобы все могли видеть, как он от-
речется. Не только отречется от того, чем он был, а примирится с
большинством и станет ему подобным. "Что я такое? Вместилище праха, как
и другие. Еще вчера я был своеволен и спорил из-за слов с прелатами. Бог
этого не слушал, ему наскучили вопросы веры, его не трогает, какого люди
придерживаются исповедания. Он зовет наше усердие ребяческим, нашу чис-
тоту он отвергает, как гордыню. Мои протестанты его не знают, их он ни
разу не повел по этому тернистому пути, а осмеливаются произносить слово
"измена", когда человек подчиняется жизни и слушается разума".
Однако он был занят не только размышлениями; на свою праздничную
одежду из белого шелка, до самых пят густо затканную золотом, он набро-
сил черный плащ, надел на голову черную шляпу и согнул черный плюмаж
так" чтобы он развевался. Неожиданно он услышал звук скрипки, тот самый,
который уже не раз долетал до него в эти тревожные дни, когда он прислу-
шивался к чему-то, а искомое слово не являлось и ничего не было слышно,
кроме отзвуков воображаемой музыки. Так как они сейчас нарастали, словно
были уже не плодом воображения, а настоящей музыкой, Генрих понял, что
привел в полный порядок как свои думы, так и белоснежно-золотой с черным
наряд. Он исчерпал свое раздумье в страхе и сомнениях, протесте и прими-
рении, как душа творит свой мир из расчета и мечты. "Ради вас я гублю
свою душу! На это я сетовал, хотя вслед за тем стал хвастаться, что спа-
сение моей души и восстановление права - одно и то же. Я пел в темноте,
потому что кто-то напугал меня потусторонним миром. Знаю, однако, что мы
рождены искать правду, а не обладать ею, ибо это дано только владыке то-
го мира. Мне же суждено властвовать в этом мире, и здесь мне страшнее
всего нож. Неприятное признание, но я не постыдился его. Не знаю, что
сильнее: любовь к Габриели? Или страх перед ножом? Но, кроме того, я ви-
жу в бесчеловечности страшнейший из пороков, и ничего, даже женщину, не
почитаю так, как разум".
Легко и согласно проносилось все это в его освобожденном мозгу, ибо
он еще раньше все постиг и познал, - он уже сам не помнил, в какой муке
и тоске. Ему казалось, что он чистым волшебством, подобным музыке, пере-
несен в сферу высшего счастья, весь в белом с золотом, милые мои; однако
звуки скрипки становятся глубже и неяснее, хотя исполнение далеко не
мастерское. Кто это может быть, как не Агриппа! Генрих выходит на бал-
кон, за ближайшими кустами он различает руку, водящую смычком. Он смеет-
ся, кивает, и Агриппа показывается в своем обычном будничном колете, в
церковь он не пойдет. Он не будет при том, как Генрих отречется от ис-
тинной веры; но он услаждает его вдохновенным звучанием инструмента, ко-
торый зовется Viola d'amour.
Сначала у него чуть задрожал подбородок, потому что ведь известно: мы
легкомысленны и слезливы. Однако он вовремя заметил, что его добрый Аг-
риппа потешается над ним бесхитростно и любовно. Тогда и Генрих прищурил
глаза, и так они попеременно забавляли друг друга, внизу старый друг,
воздающий хвалу в насмешку и в утешение, здесь наверху - белый причаст-
ник, борода у него седая, а кожа обветренная. Наконец оба отбросили чин-
ные манеры; Генрих стал изображать даму в пышном наряде, которую при-
ветствуют серенадой, Агриппа же пиликал на скрипке и собрался вдобавок
кукарекать, что было уже совсем неприлично. Зазвонили соборные колокола,
сразу в полную мощь. Оба испугались, один исчез в кустах. Другой мигом
очутился в комнате, оправил одежду, провел рукой по плюмажу, чтобы он
развевался как следует, но тут дверь уже отворилась. За ним пришли.
СЛИЯНИЕ
Этот благословенный богом день, двадцать пятое июля 1593 года, мог
быть только лучезарным и жарким. Парижский народ знал обо всем заранее,
он нарядился в лучшие одежды, какие уцелели от бедственных времен. Люди
держали под мышкой охапки цветов, а руки их были заняты корзинами, пол-
ными снеди. Весь этот воскресный день предстоит провести в Сен-Дени, по-
тому что король отрекается и переходит в новую веру, что представляет
собой достопримечательную, но весьма длительную церемонию; ради нее при-
дется, пожалуй, пожертвовать семейным обедом. Не беда, - уж очень это
редкостное зрелище. Кстати, потом можно будет удобно расположиться на
лугах: корзины надо поставить наземь заранее, красть никто не станет,
слишком мы все довольны.
Цветами же будет усыпана улица вдоль всего пути короля. Он, говорят,
одет во все белое, так гласила молва, опередившая его. Его белые шелко-
вые туфли окрасятся соком роз. Женщины твердо верят, что он прекрасный
принц, и хотят, чтобы их стараниями ноги его ступали по розовым лепест-
кам; поэтому они так толкаются и теснятся посреди дороги, а некоторые
даже падают. Стражникам это причиняет больше досады, чем им самим. Те
сперва предостерегают, их никто не слышит в гуле церковных колоколов и в
пылу воодушевления, предвосхищающего само событие. Затем солдаты пускают
в ход всю свою отнюдь не злую, а добрую волю, и таким образом отряду
удается занять обе стороны улицы. Хорошо, что вовремя, ибо тут как раз