Главная · Поиск книг · Поступления книг · Top 40 · Форумы · Ссылки · Читатели

Настройка текста
Перенос строк


    Реклама    

liveinternet.ru: показано число просмотров за 24 часа, посетителей за 24 часа и за сегодня
Rambler's Top100
Русская фантастика - А&Б Стругацкие Весь текст 233.1 Kb

Далекая Радуга

Предыдущая страница
1 ... 13 14 15 16 17 18 19  20
     - Нет, не стоит. - Диксон, прищурясь, посмотрел на низкое  солнце.  -
Да, - сказал он. - На этот  раз  нам,  кажется,  не  выбраться.  Прощайте,
Леонид!
     Он кивнул и уехал, а Горбовский неспешно зашагал  по  шоссе  рядом  с
другими людьми, так же неторопливо бредущими в город. Ему было очень легко
и покойно впервые за этот сумбурный, напряженный и страшный  день.  Больше
не надо было ни о ком заботиться, не  надо  было  принимать  решений,  все
вокруг были самостоятельны, и он  тоже  стал  совершенно  самостоятельным.
Таким самостоятельным он еще не был никогда в жизни.
     Вечер был красив, и если бы не черные стены справа и слева,  медленно
растущие в синее небо, он был бы просто прекрасен:  тихий,  прозрачный,  в
меру прохладный, пронизанный косыми розовыми лучами солнца. Людей на шоссе
оставалось все меньше; многие ушли  в  степь,  как  Валькенштейн  с  Алей,
другие остались прямо у обочин.
     В  городе  вдоль  главной  улицы  многоцветными  пятнами  красовались
картины, выставленные художниками в последний раз, - у  деревьев,  у  стен
домов, на волноводах  поперек  дороги,  на  столбах  энергопередач.  Перед
картинами стояли люди, вспоминали, тихо радовались, кто-то - неугомонный -
затеял спор, а  миловидная  худенькая  женщина  горько  плакала,  повторяя
громко: "Обидно... Как обидно!" Горбовский подумал, что где-то  видел  ее,
но так и не мог вспомнить - где.
     Слышалась незнакомая музыка: в открытом кафе рядом со зданием  Совета
маленький, хилый человек с необычайной страстью и темпераментом  играл  на
концертной хориоле, и люди за столиками слушали его, не  шевелясь;  и  еще
много людей сидели и слушали на ступеньках и прямо на газонах перед  кафе,
а к хориоле был прислонен большой лист  картона,  на  котором  кривоватыми
буквами было написано: "Далекая Радуга". Песня. Не оконч.".
     Вокруг шахты было много народу, и все были заняты. Матово поблескивал
огромный, еще недостроенный  купол  входного  кессона.  Из  здания  театра
тянулась цепочка нуль-физиков, тащивших  папки,  свертки,  груды  коробок.
Горбовский сразу подумал о папке, которую ему передал Маляев. Он попытался
вспомнить, куда дел ее. Кажется, оставил в рубке. Или в тамбуре?  Не  надо
вспоминать. Неважно. Следует быть совершенно беззаботным. Странно, неужели
физики еще надеются? Правда, всегда можно надеяться на чудо.  Но  забавно,
что на чудо теперь надеются самые скептические и логические люди планеты.
     У стены  Совета,  возле  подъезда  сидел,  вытянув  ноги,  человек  в
изодранном  пилотском  комбинезоне,  слепой,  с  забинтованным  лицом.  На
коленях у него лежало блестящее никелированное банджо. Запрокинув  голову,
слепой слушал песню "Далекая Радуга".
     Из-за купола появился лжештурман Ганс  с  огромным  тюком  на  плече.
Увидев Горбовского, он заулыбался и сказал на ходу: "А, капитан! Как  ваши
ульмотроны? Достали? А мы вот  архивы  хороним.  Очень  утомительно.  День
какой-то сумасшедший..." Кажется, это был единственный человек на  Радуге,
который так и не узнал, что Горбовский настоящий капитан "Тариэля".
     Из окна Совета Горбовского окликнул Матвей.
     - "Тариэль" уже на орбите! - крикнул он. - Сейчас прощались. Там  все
в порядке.
     - Спускайся, - предложил Горбовский. - Пойдем вместе.
     Матвей покачал головой.
     - Нет, дружище, - сказал он. - У меня масса дел, а времени мало...  -
Он помолчал, затем добавил растерянно: - Женя нашлась, ты знаешь где?
     - Догадываюсь, - сказал Горбовский.
     - Зачем ты это сделал? - сказал Матвей.
     - Честное слово, я ничего не делал, - сказал Горбовский.
     Матвей укоризненно покачал головой и скрылся  в  глубине  комнаты,  а
Горбовский пошел дальше.
     Он вышел на берег моря, на прекрасный желтый пляж с пестрыми  тентами
и удобными шезлонгами, с катерами и лодками, выстроившимися  у  невысокого
причала. Он опустился в один из шезлонгов, с удовольствием  вытянул  ноги,
сложил руки на животе и стал  смотреть  на  запад,  на  багровое  закатное
солнце. Слева и справа нависали  бархатно-черные  стены,  он  старался  не
замечать их.
     Сейчас я должен был бы стартовать к Лаланде, думал он сквозь дремоту.
Мы сидели бы втроем в рубке, и я рассказывал бы им, какая славная  планета
Радуга, и как я исколесил ее всю за  день.  Перси  Диксон  помалкивал  бы,
накручивая бороду на пальцы, а Марк бы брюзжал, что старо, скучно и  везде
одинаково. А завтра в это время мы бы вышли из деритринитации...
     Мимо него прошла, опустив голову, та прекрасная девушка с  сединой  в
золотых волосах, которая так вовремя прервала его неприятный  разговор  со
Скляровым на космодроме. Она шла по самой кромке воды, и лицо  ее  уже  не
казалось каменным, оно было просто бесконечно усталым. Шагах в  пятидесяти
она остановилась, постояла, глядя в  море,  и  села  на  песок,  уткнулась
подбородком в  колени.  Сейчас  же  над  ухом  Горбовского  кто-то  тяжело
вздохнул, и, скосив глаз, Горбовский увидел Склярова. Скляров тоже смотрел
на девушку.
     - Все бессмысленно, - сказал он негромко. - Скучно  жил,  ненужно!  И
все самое плохое прибереглось на последний день...
     - Голубчик, - сказал Горбовский.  -  А  что  может  быть  хорошего  в
последнем дне?
     - Вы еще не знаете...
     - Знаю, - сказал Горбовский. - Все знаю...
     -  Не  можете  вы  всего  знать...  Я  же  слышу,  как  вы  со   мной
разговариваете.
     - Как?
     - Как с обыкновенным человеком. А я трус и преступник.
     - Ну, Роберт, - сказал Горбовский. - Ну какой вы трус и преступник?
     - Я трус и преступник, - упрямо повторил Роберт. - Я даже,  наверное,
хуже, потому что считаю, что все делал правильно.
     - Трусов и преступников не бывает, - сказал Горбовский.  -  Я  скорее
поверю в человека, который способен воскреснуть, чем в  человека,  который
способен совершить преступление.
     - Не надо меня утешать. Я же говорю, что вы не знаете всего.
     Горбовский лениво повернул к нему голову. - Роберт, - сказал он, - не
тратьте вы зря время. Идите вы к ней. Сядьте рядом... Мне очень удобно
лежать, но если хотите, я помогу вам...
     - Все получается не так, как хочется, - тоскливо сказал Роберт.  -  Я
был уверен, что спасу ее. Мне казалось, что я готов на все. Но  оказалось,
что на все я не готов... Пойду, - сказал вдруг он.
     Горбовский следил за ним, как он шагает - сначала широко и  уверенно,
а потом все медленнее и медленнее, как он все-таки подошел к  ней,  и  сел
рядом, и она не отодвинулась.
     Некоторое время Горбовский  смотрел  на  них,  стараясь  разобраться,
завидует он  или  нет,  а  потом  задремал  по-настоящему.  Его  разбудило
прикосновение чего-то холодного. Он приоткрыл один глаз и увидел  Камилла,
его вечный нелепый шлем, его  вечно  постное  и  угрюмое  лицо  и  круглые
немигающие глаза.
     - Я знал, что вы здесь, Леонид, - сообщил Камилл. - Я искал вас.
     - Здравствуйте, Камилл, - пробормотал  Горбовский.  -  Наверное,  это
очень скучно - все знать...
     Камилл подтащил шезлонг и сел рядом в позе человека  с  переломленным
позвоночником.
     - Есть вещи поскучнее, - сказал он.  -  Мне  все  надоело.  Это  была
огромная ошибка.
     - Как дела на том свете? - спросил Горбовский.
     - Там темно, - сказал Камилл. Он  помолчал.  -  Сегодня  я  умирал  и
воскресал трижды. Каждый раз было очень больно.
     - Трижды, - повторил Горбовский. - Рекорд. - Он посмотрел на Камилла.
- Камилл, скажите мне правду. Я никак  не  могу  понять.  Вы  человек?  Не
стесняйтесь. Я уже никому не успею рассказать. Камилл подумал.
     - Не знаю, - сказал он. - Я последний из  Чертовой  Дюжины.  Опыт  не
удался, Леонид. Вместо состояния "хочешь, но не можешь" состояние "можешь,
но не хочешь". Это невыносимо тоскливо - мочь и не хотеть.
     Горбовский слушал, закрыв глаза.
     - Да, я понимаю, - проговорил он. - Мочь и не хотеть - это от машины.
А тоскливо - это от человека.
     - Вы ничего не понимаете, - сказал Камилл. - Вы любите мечтать иногда
о мудрости патриархов, у которых  нет  ни  желаний,  ни  чувств,  ни  даже
ощущений. Бесплотный  разум.  Мозг-дальтоник.  Великий  Логик.  Логические
методы требуют абсолютной сосредоточенности.  Для  того  чтобы  что-нибудь
сделать в науке, приходится днем и ночью думать об одном и том же,  читать
об одном и том же, говорить об одном и том же... А куда  уйдешь  от  своей
психической призмы? От врожденной способности  чувствовать...  Ведь  нужно
любить, нужно читать  о  любви,  нужны  зеленые  холмы,  музыка,  картины,
неудовлетворенность, страх, зависть... Вы пытаетесь ограничить  себя  -  и
теряете огромный кусок счастья.  И  вы  прекрасно  сознаете,  что  вы  его
теряете. И тогда,  чтобы  вытравить  в  себе  это  сознание  и  прекратить
мучительную раздвоенность, вы оскопляете себя. Вы отрываете  от  себя  всю
эмоциональную половину человечьего и оставляете  только  одну  реакцию  на
окружающий мир - сомнение. "Подвергай сомнению!" - Камилл  помолчал.  -  И
тогда вас ожидает одиночество. - Со страшной тоской он глядел на  вечернее
море, на холодеющий  пляж,  на  пустые  шезлонги,  отбрасывающие  странную
тройную тень. - Одиночество... - повторил он. - Вы всегда уходили от меня,
люди. Я всегда был лишним, назойливым и непонятным чудаком.  И  сейчас  вы
тоже уйдете. А я останусь один. Сегодня ночью я воскресну в четвертый раз,
один, на мертвой планете, заваленной пеплом и снегом...
     Вдруг на пляже  стало  шумно.  Увязая  в  песке,  к  морю  спускались
испытатели - восемь испытателей, восемь несостоявшихся  нуль-перелетчиков.
Семеро несли на плечах восьмого, слепого,  с  лицом,  обмотанным  бинтами.
Слепой, закинув голову, играл на банджо, и все пели:

                    Когда, как темная вода,
                    Лихая, лютая беда
                         Была тебе по грудь,
                    Ты, не склоняя головы,
                    Смотрела в прорезь синевы
                         И продолжала путь...

     Они, не оглядываясь, вошли с песней в море по пояс, по грудь, а затем
поплыли вслед за заходящим солнцем,  держа  на  спинах  слепого  товарища.
Справа от них была черная, почти до зенита, стена, и  слева  была  черная,
почти до зенита, стена, и  оставалась  только  узкая  темно-синяя  прорезь
неба, да красное солнце, да дорожка расплавленного золота, по которой  они
плыли, и скоро их совсем не  стало  видно  в  дрожащих  бликах,  и  только
слышался звон банджо и песня:

                    ...Ты, не склоняя головы,
                    Смотрела в прорезь синевы
                         И продолжала путь...
Предыдущая страница
1 ... 13 14 15 16 17 18 19  20
Ваша оценка:
Комментарий:
  Подпись:
(Чтобы комментарии всегда подписывались Вашим именем, можете зарегистрироваться в Клубе читателей)
  Сайт:
 

Реклама