Главная · Поиск книг · Поступления книг · Top 40 · Форумы · Ссылки · Читатели

Настройка текста
Перенос строк


    Реклама    

liveinternet.ru: показано число просмотров за 24 часа, посетителей за 24 часа и за сегодня
Rambler's Top100
Поэзия, стихи - Алейник Алекс.A Весь текст 89.6 Kb

Другое небо

Следующая страница
 1 2 3 4 5 6 7 8
   Александр Алейник.
   Другое небо




Cодержание
    Предисловие: "Внимание на эпитет"

    Луна по осенней воде, как по ладони гадает
    Ребенку кажутся незыблемыми вещи
    Прекрасный летний день, в который мы
    Мне хорошо, ведь я еще живу
    Скрипач

        Начинаться должно, как сказка на идиш:

        Он на витебской крыше, продавленной небом

        К нему тут привыкли все: колодец, коза, корова.

    Зазвенел звонок, то ли школьный, то ли ларек ограбили
    Здравствуй, смотритель желтого-рыжего-черного
    Мы живем в эпоху торжествующих кретинов.
    Человек падает под горизонт,
    Протопопа упрямого темная речь
    Просыпайся, дружок, просыпайся
    Новые берега

        ...повернулась плечом и уткнулась в плечо

        В влажные клеммы любви - вход, распаленный сердечник

        Я не руками, ртом касался

        ...до сердцевины кости состоять из кого-то другого

        Бьются пойманной рыбой, но сеть все не рвется

        ...здесь мы не умерли и нас не настигла

        Вот где бессмертье мгновенное наше

        Тот кто нас надышал на стекло мировое

    Романс
    Деревья стволами запомнили ветер
    Верлибр
    На смерть музыканта
    Vox humanus

        Стихосложенья тихая забава

        Уж как я помнится в Москву стремился

        Лет до пятнадцати жил я, не видя мертвых

        Вот умер я, никто и не заметил

    Эхо дворов. Крик детей. Голоса.
    Одинокие мы, одинокие
    Когда у него ничего не останется больше
    Башня "Дания"
    В хороших садах вселенные полных лун
    Здравствуй, смотритель цветов: желтого, бурого, черного
    Неисчерпаемые люди
    Больше всего я на свете любил
    Как на Сретенском бульваре в марте стаяли снега
    Поезд ⌠Aю

        Я на молнию в стекле не променяю

        Как стакан газировки

        Ветер - выдавленный воздух

        Я ронял лицо в ладони

        Я очнулся. Шуршала в окне занавеска.

        Еще парочка верблюдиков в пачке

        ...и вообще, моя фамилия не такая

        Я держал свой череп одной рукой

    Твои глаза над буквами смеркаются
    Посмотри на кровавые роды дня
    Я возвращаюсь к себе, строя слова по порядку
    Далеко завели меня метафоры
    Я туда бы вернулся, за сон ото сна отбежав
    Вот торчит из горшка горе луковое
    Детишек карличий народец
    Вот раковины пение неслышное
    У меня на глазах зацветают деревья Нью-Йорка
    Толкач, какая-то малявка
    Вращать мороженое палочкой
    Сон мне снится, что воду на голову льют
    Этюд
    Январский ветер, вырвавшись из мешка
    Мелом обводят того, кто убит
    Парк отдыха
    Ветвей прозрачные обмолвки
    Башня
    Апология

        Я уже перекрыл достиженья пилотов суровых тридцатых.

        Я узнаю зачем я пришел к вам, зачем вы впустили

        С красно-каменным хлебом домов

        Я увидел: нелепые, страшные, дикие, тихие

        Усеченье строки, потому что не хватит дыханья ...

    В провинциальных городах России
    Памяти дня

        Уходящее солнце касается бережно мира

        Под столбы атмосферы к зубцам, округленным закатом

        День, перешедший в ночь, нож обломал в воде

    Как жизнь похожа на себя
    Затеряться в толпе незаметных людей с восторгом
    Сонеты

        Вам, наблюдатели неба - тихоголосые поэты

        А если меня спросят, я отвечу

        Как спрыгивает кошка в два удара

        В чистом поле растет не что селянин посеял
        P.S.

    На тротуарах, чистых как невесты
    Экзерсис

        В полосе отчуждения

        Наташа Шарова целовалась у лифта

        Моя бедная героиня

    Сердце спускающееся этажами
    Наблюдение воды
    В надлежащее время (реквием)

    Биографическая справка




ВНИМАНИЕ НА ЭПИТЕТ
Для того, чтобы выразить свое первое впечатление об этом поэте, придется себя же
процитировать: "Открытием для меня стал Алейник. У него замечательный звук. Он
бежит волной впереди его образов". Так я написал Борису Ветрову, редактору
нью-йоркского альманаха "Клуб поэтов", где мне впервые попались стихи Александра
Алейника. Их гармония и в самом деле показалась мне не только слышимой, но и
видимой, будто она - подвижный и радужный абрис, окружающий наиболее удачные
словосочетания. Вскоре я получил от автора две только что изданные книги, на
первую из которых, названную "Апология", я тут же отозвался рецензией в
парижской "Русской мысли", от души поздоровавшись с вновь прибывшим поэтом.
Глубоко симпатична была мажорность той книги, составляющая контраст ее
содержанию, в котором можно было увидеть драму : болезненный перелом судьбы
надвое, как посох о колено, - на "до эмиграции" и "после".


Неизживаемый оптимизм Алейника, однако, брал верх в обеих книгах - гармонически
в первой, и с помощью пародии и комикования во второй, где под шутовским
псевдонимом "Олимп Муркин" поэт изобрел для себя маску, ничуть не худшую, чем
"Козьма Прутков" или "Дмитрий Александрович Пригов". Под этой маской в книге
"Чу!" скрывается бессчетное количество пародий, притч, парадоксов, парабол и
прочих литературных парафраз и параферналий в стихах и прозе, заканчивающееся
лирическими похождениями сперматозоида в трех песнях. Неудивительно, что такой
знаток эмигрантской словесности, как А. Генис, прочитав книгу, признался, что он
ничего в этом не понимает. А вот маститый советолог и публицист Л. Наврозов,
напротив, нашел ее вполне "в духе Свифта". Сам автор, скромничая, считает ее
лишь "выходом дурной энергии". Пусть это так, но отсутствие энергии делает
современную англоязычную поэзию, на разряженные пространства которой мы невольно
озираемся, дистиллированной и вялой, сосредоточенной на эгоцентризме и
мелкотемье. И наоборот, капля этой бродильной мути может дико и ярко озарить и
раскрасить стиховую гармонию.


Мне кажется, именно это и произошло в третьей книге поэта - "Другое небо".
Обратите внимание на эпитет, - не надрывно - "чужое", как в песне Лещенко
"Журавли", а просто "другое", то есть иное, чем прежде. Это небо - метафора
эмиграции, оно фиолетовое, нью-йоркское, где "звезда - направо, а луна -
налево", по нему вечерами летают бродвейско-шагаловские скрипачи и лошади с
жеребятами в брюхе, а днем проплывает чья-то 15-ти минутная слава "головой на
закат, голубыми ногами вперед". Это еще потому другое "небо", что многие стихи
написаны про любовь, то есть про то самое переживание щемящей красоты и
блаженства, выше которого, кажется, ничего нет. Тогда это название - метафора
любви. Но завороженность проходит, небо исчезает, жизнь начинает страшить, хотя
и продолжается; в ней возникает новая любовь, новые меры и ценностии "другое
небо".


Эта книга - синтез всего предыдущего: в ней пл тское становится дуовным, и
наоборот, а культурные реминисценции прячутся в глубине собственной оригинальной
образности. Ее оригинальность, впрочем, другого рода, чем выступающая вперед
неслыханность и невиданность, она не напоказ, это скорей, - глубоко усвоенный и
самостоятельно развитый поэтический код, определяющий квусовые и стилистические
предпочтения, общие как для поэта, так и для будущих читателей книги. Я рад это
подтвердить, оказавшись одним из первых.


Дмитрий Бобышев
*  *  *


Луна по осенней воде, как по ладони гадает, -
- Что случится со мной? скажи, не смущайся?
- Не горюй, молодой, - а серого глаза бойся.
Голубой воды опасайся журчащей.
- Что в голубой воде нехорошего? Скажи, если можешь?
- С облака снимут звезду, на воду положат.
Птица будет кричать расширяя крылья.
Другое небо тебе упадет на плечи...



*   *   *


Ребенку кажутся незыблемыми вещи:
огромные холмы реки,
сама река, с ее неповоротливой водою -
и если бы она вообразила,
что можно ее как-то изменить
на лоб ее высокий набежали б,
колеблющие лодочки морщины.

Вот мост стоящий вполколена в ней,
вот мамонт с розоватой шерстью,
в котором детская библиотека,
а также тминный хлебный магазин.
Отец сидит с своей газетой вечной,
и мальчик - у немытого окна
трясущегося красного трамвая.
Никто не может позабыть себя
и кем-то стать другим хоть на минуту.
И каждый видит разные картинки:
ребенку кажется все в мире неизменным
и слишком крупным по сравненью с ним.

Отец уверен в том, что целый мир
меняется, пожалуй, слишком быстро:
себя он помнит мальчиком, вот здесь,
сидящим у окна трамвая. Рядом
сидит его живой отец.

Огромная, спокойная река
шевелится, сгибая к Югу воду
в суставах керосиновых, в холмах,
и детская стоит библиотека.
Из окон ее видно, как сидит
в трамвае мальчик и глядит наружу,
и рядом с ним его большой отец,
от перемен уставший, потому-то
отец предпочитает переменам
газету неизменную свою.

Но для ребенка все совсем не так:
скорее мир перевернется, чем
исчезнут его вечные детали -
незыблемые вещи или люди:
река и мост, библиотека, садик,
отец, его газета и трамвай...

Как будет он когда-то удивлен,
вдруг обнаружив их уничтоженье,
когда проснется в комнате один
- нет ни реки, ни жуткого моста,
ни голубых холмов правобережья,
ни красного трамвая-шатуна,
ни вечного отца с газетой вечной,
ни мальчика, которым был он сам,
ни города, ни той страны вообще.



*   *   *


Прекрасный летний день, в который мы
с утра вдвоем отправились купаться:
мы видим небо синее, и в нем
застряли два-три облачка, не больше,
белее сахара и легче
дыханья детского.
Река синеет. Чахлый сад Марата
под ярким солнцем изнывает. Пляж
лежит в реке, чуть приподняв кусты
там - под мостом, и здесь - где элеватор.
На пляж течет размеренный поток
людей.
Они идут почти без остановок
и каждый платит медным пятаком
какой-то грубой и опасной бабе
за красненький билетик. У нее
таких билетиков катушка, как в трамвае -
цифирки маленькие, час, число и год,
"на пляж" написано на них и "5 копеек"
проставлена цена.
Так вот, у нас с отцом
всего один пятак на две души,
и он его протягивает бабе,
та - отрывает узенький билет,
я отбегаю от отца назад
и прячусь в монстрах гипсовых, в аллее,
и вижу, как отец в толпе
идет понуро к пляжу
в потоке тихом пожилых людей.
Я думаю: "...поскольку у меня
нет пятака злосчастного, то я
пристроившись к вот этим незнакомым
и "обилеченным" противной бабой людям,
ну, как-нибудь, Бог знает, прошмыгну
на мост понтонный, а с него - на пляж
через кордон угрюмых контролеров.
Не может быть, чтоб я не прошмыгнул!"
Пристраиваюсь к очереди, вижу
отца за тысячи и тысячи голов
и спин понурых. Вон он, впереди!
Я вижу очень ясно,
что он уже на лестнице к понтонам:
волнуется, руками машет, ищет
меня глазами плачущими. Он
как будто от меня шагов за пять,
так резко вычерчен, так ясно
подштрихован, и освещен,
хотя меж нами
сплошная чешуя голов.
Он спорит с контролером, говорит,
что где-то я здесь рядом,
что он, наверное, мой потерял билет,
что он сейчас сюда вернется,
"...тут мальчик, - говорит он, - потерялся..."
и вдруг кричит:
"Да дайте ж попрощаться!"
... Я выхожу из очереди и
вхожу в аллею...
Мой отец покорно,
услышав повеленье контролера,
идет по лестнице, ступает на мостки,
настеленные к пляжу на понтонах,
качающиеся, как носилки.
А я вот здесь, а все лишь по причине
нелепейшей:
как будто потому
что, вроде, нам обола не хватило,
а тот, что был один, ему достался,
и он ушел...



*    *    *

Мне хорошо, ведь я еще живу.
Здесь влажный ветер теребит траву,
а черный дурачок гоняет белок.
Я вижу мой американский сон -
в дугу тугую воду гнет Гудзон,
входя по грудь в скалистый берег.
Но тень моя песчинок и камней
других касается... ну что мне делать с ней,
с ее безумным промельком мгновенным
по выщербленным красным кирпичам,
там воздух льнет к моим плечам
уступчивым волнением нетленным.
Там в сентябре земля уже черства.
Стоят на цырлах русские слова
в пространстве сиром, в кожице гусиной.
А хмуроглазая с утра толпа
в жерло метро, у век моих, у лба
торопится по улице старинной.
Следующая страница
 1 2 3 4 5 6 7 8
Ваша оценка:
Комментарий:
  Подпись:
(Чтобы комментарии всегда подписывались Вашим именем, можете зарегистрироваться в Клубе читателей)
  Сайт:
 
Комментарии (1)

Реклама