Главная · Поиск книг · Поступления книг · Top 40 · Форумы · Ссылки · Читатели

Настройка текста
Перенос строк


    Реклама    

liveinternet.ru: показано число просмотров за 24 часа, посетителей за 24 часа и за сегодня
Rambler's Top100
Проза - Ерофеев Вен. Весь текст 61.14 Kb

Рассказы

Предыдущая страница Следующая страница
1  2 3 4 5 6
     "Только горе открывает нам великое  и  святое".  "Боль,  всепредметная,
беспричинная  и почти непрерывная. Мне кажется, с болью я родился. Состояние
-- иногда до того тяжело, что еще бы утяжелить -- и уже нельзя жить, "состав
не выдержит". "Я не хочу истины, я хочу покоя". "О, мои  грустные  опыты!  И
зачем я захотел все знать?"
     "Я  только  смеюсь  или  плачу.  Размышляю  ли  я в собственном смысле?
Никогда".
     "Грусть -- моя вечная  гостья".  "Смех  не  может  никого  убить,  смех
придавить  только  может".  "Терпение  одолевает  всякий смех". "Смеяться --
вообще  недостойная  вещь,  низшая  категория  человеческой  души.  Смех  от
Калибека, а не от Ариэля".
     "Он  плакал.  И только слезам он открыт. Кто никогда не плачет, никогда
не увидит Христа". "Христос -- это слезы человечества". "Боже  вечный,  стой
около меня, никогда от меня не отходи".
     (Вот-вот! Маресьев и Кеплер, Аристотель и Боткин говорили совсем не то,
а этот  говорит  то  самое.  Коллежский  советник  Василий  Розанов, пишущий
сочинения, Шопенгауэр и София Гордо, Хафиз  и  Миклухо-Маклай  несли  унылую
дичь,  и душа восставала, а здесь душа не восстает. И не восстанет теперь, с
чем бы она ни имела дела -- с парадоксом или прописью.)
     "Русское хвастовство и русская лень, собравшиеся  перевернуть  мир,  --
вот  революция".  "Она  имеет  два  измерения -- длину и ширину, но не имеет
третьего -- глубины". "Революция -- когда человек  преобразуется  в  свинью,
бьет  посуду,  гадит  хлев,  зажигает  дом".  "Самолюбие и злоба -- из этого
смешана вся революция".
     И о декабристах, о моих возлюбленных декабристах:
     "И пишут, пишут историю этой буффонады. И мемуары,  и  всякие  павлиньи
перья. И Некрасов с "Русскими женщинами".
     И  о  Николае  Чернышевском  (о том, кто призван был, страдалец, "царям
напомнить о Христе"):
     "Понимаете ли вы, что цивилизация -- это не Боклишко с Дарвинишком,  не
Спенсеришко  в  двадцати  томах,  не ваш Николай Гаврилович, все эти лапти и
онучи  русского  просвещения,  которым  всем  давно  надо  дать  под   зад?"
"Понимаете  ли  вы  отсюда,  что  Спенсеришку-то  надо  было драть за уши, а
Николаю Гавриловичу дать по морде, как навонявшему  в  комнате  конюху?  Что
никаких  с  ними разговоров нельзя было водить? Что просто следовало вывести
за руку, как из-за стола выводят господ, которые, вместо того чтобы  кушать,
начинают вонять". (Как это может страдалец -- вонять?) И о графе Толстом:
     "В  особенности  не  люблю  Толстого и Соловьева. Не люблю их мысли, не
люблю  их  жизни,  не  люблю  самой  души.  Последняя  собака,  раздавленная
трамваем, вызывает большее движение души, чем их "философия и публицистика".
"Эта  "раздавленная  собака", пожалуй, кое-что объясняет. В них (в Толстом и
Соловьеве) не было абсолютно никакой "раздавленности",  напротив,  сами  они
весьма и весьма давили".
     И о Максиме Горьком (по-моему, все-таки о Максиме Горьком):
     "Все   что-то   где-то   ловит,  в  какой-то  мутной  водице,  какую-то
самолюбивую рыбку. Но больше срывается, и насадка плохая, и крючок  туп.  Но
не унывает. И опять закидывает".
     И  об  "основателе  политического  пустозвонства  в  России" Александре
Герцене.
     "За всю его жизнь -- ни  одного  натурального  и  высокого  помысла  --
только  бы  накопить  денежку  или  прочитать  кому-нибудь рацею. Он, будучи
гимназистом, матери в письмах диктовал рацеи. И все его душевные движения --
без всякой страсти, медленные и тягучие. Словно гад ползет".
     Вот на этом ползучем гаде  я  уснул  на  рассвете,  в  обнимку  с  моим
ретроградом. Вначале уснула духовная сторона моего существа, следом за ней и
бренная тоже уснула.
     5.  И  когда  духовная  проснулась, бренная еще спала. Но мой ретроград
проснулся раньше их всех, и мне,  если  бы  я  не  был  уже  знаком  с  ним,
показалось бы, что он ведет себя диковинно.
     Вначале, плеснув себе воды в лицо, он пропел "Боже, царя храни", пропел
нечисто  и  неумело,  но вложил в это больше сердца и натуральности, чем все
подданные Российской империи вместе взятые со  времен  злополучной  Ходынки.
Потом  расцеловал  всех  детей  на свете и пешком отправился в церковь. Стоя
среди молящихся, он смахивал  то  на  оценщика-иностранца,  то  на  "демона,
боязливо  хватающегося  за  крест", to на Абадонну, только что выползшего из
своей бездны, то еще на что-то такое, в чем  много  пристрастия,  но  трудно
определить,  какого  рода  это  пристрастие  и  во  что  оно обходится этому
Абадонне. (А я все лежал на канапе и наблюдал.) Выйдя на паперть,  он  подал
двум  нищим,  а остальным, всмотревшись в них, почему-то не подал. За что-то
поблагодарил Клейнмихеля, походя дал пощечину Желябову, прослезился и сказал
квартальному надзирателю, что в мире нет ничего святее полицейских функций.
     Потом поежился.  Обойдя  сзади  шеренгу  социалистов  и  народовольцев,
ущипнул  за  ягодицы  "кавалерственную  даму"  Веру  Фигнер  (она  глазом не
повела), а всем остальным вдумчиво роздал по подзатыльнику. ("О шельма!"  --
сказал я, путаясь в восторгах.)
     А  он  между  тем, влепив последний подзатыльник, нахмурился и пошел ко
мне в избу с кучей старинных монет в кармане. Покуда он  вынимал,  вертел  в
руках  и  дул  на  каждую  монетку,  я  тихо  приподнялся с канапе и шепотом
спросил:
     -- Неужели это интересно -- дуть на каждую монетку? А он сказал мне: --
Чертовски интересно, попробуй-ка сам. А почему ты дрыхнешь до сих пор?  Тебе
скверно -- или ты всю ночь путался с блядьми?
     -- Путался,  и даже с тремя. Мне дали вчера их почитать, потому что мне
вчера было скверно. "Книга, которую дали читать..." --  и  так  далее.  Нет,
сегодня  мне  чуть получше. А вот вчера мне было плохо до того, что депутаты
горсовета, которые на меня глядели, посыпали головы пеплом, раздирали одежды
и перепоясывались  вретишем.  А  старушкам,  что  на  меня  глядели,  давали
нюхать...
     Меня  прорвало,  я  на  память  пересказал весь свой вчерашний день, от
пистолетов до ползучего гада. И тут он пришелся мне уж совсем по вкусу,  мой
гость-нумизмат:  его  прорвало тоже. Он наговорил мне общих мест о кощунстве
самоистребления, потом что-то о душах,  "сплетенных  из  грязи,  нежности  и
грусти",  и  о  "стыдливых  натурах, обращающих в веселый фарс свои глубокие
надсады", о Шернвале в Гринберге, об Амвросии Оптинском,  о  тайных  пафосах
еврея, о половых загадках Гоголя и Бог весть еще о чем.
     Баламут  с  тончайшим  сердцем,  ипохондрик,  мизантроп,  грубиян, весь
сотворенный из нервов, без примесей, он  заводил  пасквильности,  чуть  речь
заходила  о том, перед чем мы привыкли благоговеть, -- и раздавал панегирики
всем, над кем мы глумились,  --  и  все  это  с  идеальной  систематичностью
мышления   и   полным   отсутствием   системы  в  изложении,  с  озлобленной
сосредоточенностью,  с  нежностью,  настоянной  на   черной   желчи,   и   с
"метафизическим цинизмом".
     Не  зная,  чем  еше высказать свои восторги (не восклицать же снова: "О
шельма!"), я пересел на стул, предоставив ему свалиться на мое канапе.  И  в
трех  тысячах слов рассказал ему о том, чего он знать не мог: о Днепрогэсе и
Риббентропе,  Освенциме   и   Осоавиахиме,   об   истреблении   инфантов   в
Екатеринбурге, об упорствуюших иобновленцах (туг он попросил подробнее, но я
подробнее не знал), о Павлике Морозове и о зарезавшем его кулаке Данилке.
     Это  его  раздавило,  он  почернел  и  опустился.  И только потом опять
заговорил: об искривлении путей человеческих, о своем грехе против человека,
но не против Бога в Церкви, о гефсиманском поте и врожденной вине.
     А я ему -- тоже о врожденной вине и посмертных реабилитациях, о  Пекине
и кизлярских пастбищах, о Таймыре и Нюрнберге, об отсутствии всех гарантий и
всех смыслов.
     -- Когда  израильтяне ездили на юг, к измаильтянам, они все, что имели,
меняли на бальзамические смолы. А мы -- что мы  обменяем  на  бальзамические
смолы, если поедем на юг, к измаильтянам? Клятва, гарантия, порука, залог --
что  найти  взамен  этому всему? Чем клясться, за кого поручиться и где хоть
один залог? Вот даже старец Даван, во всем изверившийся, клялся дочерьми, не
зная, что еше можно избрать предметом? А есть ли у когонибудь из нас во всей
России хоть одна дочь? А если есть, сможем ли мы поклясться дочерьми?..
     Любивший дочерей мой собеседник высморкался и сказал: "Изрядно".
     6. И тут меня вырвало целым шквалом черных и дураковатых фраз:
     -- Все переменилось у нас, ото "всего" не осталось ни слова, ни вздоха.
Все балаганные паяцы, мистики, горлопаны, фокусники,  невротики,  звездочеты
-- все  както  поразбрелись  по  заграницам,  еше до твоей кончины. Или, уже
после твоей кончины, у себя дома  в  России  поперемерли-поперевешались.  И,
наверное,  слава  Богу.  Остались умные, простые, честные и работящие. Говна
нет и не пахнет им, остались бриллианты и изумруды. Я один только --  пахну.
Ну и еше несколько отшепенцев -- пахнут...
     Мы живем скоротечно и глупо, они живут долго и умно. Не успев родиться,
мы уже подыхаем. А они, мерзавцы, долголетни и пребудут вовеки. Жид почемуто
вечен.
     Кощей почемуто бессмертен. Всякая их идея непреходяща, им должно расти,
а нам  умаляться.  Прометей  не для нас, паразитов, украл огонь с Олимпа, он
украл огонь для них, для мерзавцев...
     -- О, не продолжай, -- сказал мне на это Розанов, --и  перестань  нести
околесицу...
     -- Если  я  замолчу и перестану нести околесицу, -- отвечал я, -- тогда
заговорят камни. И начнут нести околесицу. Да. Я высморкался и продолжал: --
Они  в  полном  неведении.  "Чудовищное  неведение  Эдипа",  только   совсем
наоборот.  Эдип  прирезал отца и женился на матери по неведению, он не знал,
что это его отец и его мать, он не стал бы этого делать, если бы знал.  А  у
них  --  нет,  у них не так. Они женятся на матерях и режут отцов, не ведая,
что это по меньшей мере некрасиво.
     И знал бы ты, какие они все крепыши, все теперешние  русские.  Никто  в
России  не  боится  щекотки,я  один только во всей России хохочу, когда меня
щекочут. Я сам щекотал трех девок и с десяток мужиков -- никто не  отозвался
ни  ужимкой, ни смехом. Я ребром ладони лупил им всем под коленку -- никаких
сухожильных рефлексов. Зрачки на свет, правда, реагируют,  но  слабо.  Ни  у
кого  ни  одного камня в почках, никакой дрожи в членах, ни истомы в сердце,
ни белка в моче. Из всех людей моего поколения одного только меня не взяли в
Красную Армию, и то только потому, что у меня была изжога  и  на  спине  два
пупырышка...
     ("Хохо!  --  сказал собеседник. -- Отменно".) -- И вот меня терзает эта
контрастность между ними и мною. "Прирожденные  идиоты  плачут,  --  говорил
Дарвин,  --  но кретины никогда не проливают слез". Значит, они кретины, а я
прирожденный идиот.
     Вернее, нет, мы разнимся, как слеза идиота и улыбка кретина, как  понос
и  запор,  как  моя  легкая  придурь и их глубокая припизднутость (сто тысяч
извинений). Они лишили меня вдоха и выдоха, страхи обложили мне душу со всех
сторон, я ничего от них не жду, вернее, опять же нет, я жду от них сказочных
зверств и несказанного хамства, это будет вот-вот, с  востока  это  начнется
или с запада, но это будет вот-вот.
     И когда начнется -- я уйду, сразу и без раздумья уйду, у меня есть опыт
в этом,  у  меня  под  рукою  яд,  благодарение  Богу. Уйду, чтобы не видеть
безумия сынов человеческих...
     Все это проговорил я, давясь от слез. А проговорив, откинулся на спинку
стула, заморгал и затрясся. Собеседник мой наблюдал  за  мной  с  минуту,  а
потом сказал:
     7.  --  Не  терзайся,  приятель,  зачем  терзаться? Перестань трястись,
импульсивный ты человек! У самого у тебя каждый день штук  тридцать  вольных
грехов,  штук  сто  тридцать  невольных,  позаботься  вначале о них. Тебе ли
сетовать  на  грехи  мира  и  тягчить  себя  ими?  Прежде   займись   своими
Предыдущая страница Следующая страница
1  2 3 4 5 6
Ваша оценка:
Комментарий:
  Подпись:
(Чтобы комментарии всегда подписывались Вашим именем, можете зарегистрироваться в Клубе читателей)
  Сайт:
 

Реклама