Главная · Поиск книг · Поступления книг · Top 40 · Форумы · Ссылки · Читатели

Настройка текста
Перенос строк


    Реклама    

liveinternet.ru: показано число просмотров за 24 часа, посетителей за 24 часа и за сегодня
Rambler's Top100
Проза - Митчел Маргарет

Унесенные ветром. Скарлетт.

   МАРГАРЕТ МИТЧЕЛЛ:  УНЕСЕННЫЕ ВЕТРОМ
   Риплей Александра: Скарлетт


   МАРГАРЕТ МИТЧЕЛЛ:
   УНЕСЕННЫЕ ВЕТРОМ

   Перевод с английского Т. Озерской
   Вступительная статья П. Палиевского
   Издательство "Правда", 1991 г.
   OCR Палек, 1998 г.


   МАРГАРЕТ МИТЧЕЛЛ И ЕЕ КНИГА

   Взгляните на карту Юга США. Штаты Алабама, Джорджия, Южная  Каролина.
Внизу - Флорида. "О Флорида!", то есть цветущая, утопающая в  цветах,  -
вскричал, по преданию, Колумб; слева - Новый Орлеан, куда,  если  верить
литературе, сослали Манон Леско; справа, на побережье Саванна, где  умер
пират Флинт - "умер в Саванне от рома" - и  кричал  "пиастры!  пиастры!"
его жуткий попугай. Вот отсюда и пришла Скарлетт  О'Хара,  героиня  этой
книги, покорительница Америки.
   В американской литературе XX века нет более живого характера. Пробле-
мы, неразрешенные комплексы, имена - это пожалуйста; но чтобы был  чело-
век, который перешагнул за обложку книги и пошел  по  стране,  заставляя
трепетать за свою судьбу, - второго такого не отыскать.  Тем  более  что
захватывает она неизвестно чем; буквально, по словам  английской  песни:
"если ирландские глаза улыбаются, о, они крадут ваше сердце".  Ретт,  ее
партнер, выражался, может быть, еще точнее:  "то  были  глаза  кошки  во
тьме" - перед прыжком, можно было бы  добавить,  который  она  совершала
всегда безошибочно.
   Книга, в которой она явилась, оказалась тоже непонятно чем притягива-
ющей читателя. То ли это история любви, которой нет  подобия-любовь-вой-
на, любовь-истребление, - где она растет сквозь цинизм, несмотря на выт-
равливание с обеих сторон; то ли дамский роман, поднявшийся до настоящей
литературы, потому что только дама, наверное, могла подсмотреть за своей
героиней, как та целует себя в зеркале, множество  других  более  тонких
внутренних подробностей: то ли это усадебный роман, как у нас  когда-то,
только усадьба эта трещит, горит и исчезает в  первой  половине  романа,
будто ее не было... По знакомым признакам не угадаешь.
   Да и сама писательница мало похожа на то, что мы  привыкли  видеть  в
Америке. Она, например, не признавала священное паблисити, то есть блеск
известности и сыплющиеся оттуда деньги.  Она  отказалась  снять  о  себе
фильм - фильм! - не соглашалась на интервью, на  рекламные  употребления
романа-мыло "Скарлетт" или мужской несессер "Ретт", особо  огорчив  одну
исполнительницу стриптиза, которая требовала назвать свой номер "Унесен-
ные ветром" (подразумевая, видимо, одежды); не позволила сделать из  ро-
мана мюзикл.
   Она вступила в непримиримые отношения с кланом, определявшим  литера-
турные ранги Америки. Никому не известная домашняя хозяйка написала кни-
гу, о которой спорили знатоки, возможно ли ее написать, и  сошлись,  что
невозможно. Комбинат из профессоров, издателей,  авторитетных  критиков,
давно предложивший литераторам иное: создавать имя, уступая  место  Друг
другу, но и гарантируя каждому положение в истерии литературы,  творимой
на глазах соединенным ударом массовых средств, - этот комбинат,  получив
вдруг в бестселлеры не очередного кандидата  в  историю,  а  литературу,
способную зажигать умы и жить в них независимо от мнений, ее не  принял.
Мнение его выразил критик-законодатель Де Вото: "Значительно число чита-
телей этой книги, но не она сама". Напрасно урезонивал своих коллег  по-
сетивший США Герберт Уэллс. "Боюсь, что эта книга  написана  лучше,  чем
иная уважаемая классика". - Голос большого писателя утонул в раздражении
профессионалов. Как водится, пошли слухи. Рассказывали, что она  списала
книгу с дневника своей бабушки, что она заплатила Синклеру Льюису, чтобы
тот написал роман...
   В самом составе литературы она поддержала то, что считалось примитив-
ным и будто бы преодоленным: чистоту образа, жизнь. Ее девический  днев-
ник, полный сомнений в призвании,  обнаруживает  удивительную  зрелость:
"Есть писатели и писатели. Истинным писателем рождаются, а не  делаются.
Писатели по рождению создают своими образами реальных живых людей, в  то
время как "сделанные" - предлагают набивные чучела, танцующие  на  вере-
вочках; вот почему я знаю,  что  я  "сделанный  писатель"...  Позднее  в
письме другу она высказалась так:  "...  если  история,  которую  хочешь
рассказать, и характеры не выдерживают простоты, что  называется,  голой
прозы, лучше их оставить. Видит бог, я не стилист и не могла бы им быть,
если бы и хотела".
   Но это было как раз то, в чем у интеллектуальных  кругов  искать  со-
чувствия было трудно. Молодая американская культура не выдерживала напо-
ра модных течений и наук; в литературе  начали  диктовать  свои  условия
экспериментаторы, авторитеты психоанализа сошли за великих мыслителей  и
т.д. Доказывать в этой среде, что простая история  сама  по  себе  имеет
смысл, и более глубокий, чем набор претенциозных  суждений,  было  почти
так же бесполезно, как когда-то объяснять на  островах,  что  стеклянные
бусы хуже жемчужин. Здесь требовались, по выражению Де Вото,  "философс-
кие обертоны". И через сорок лет на родине Митчелл, в  Джорджии,  критик
Флойд Уоткинс, зачисляя ее  в  "вульгарную  литературу",  осуждает  этот
"простой рассказ о событиях" без "философских  размышлений";  тот  факт,
что, как сказала Митчелл, "в моем романе всего четыре ругательства и од-
но грязное слово", кажется ему фарисейством и отсталостью; ему  не  нра-
вится ее популярность. "Великая литература может быть иногда популярной,
а популярная - великой. Но за немногими известными исключениями, такими,
как Библия, а не "Унесенные ветром", величие и популярность скорее  про-
тивостоят друг другу, чем находятся в союзе". Остается лишь поместить  в
исключения Сервантеса и Данте, Рабле, Толстого, Чехова, Диккенса,  Марка
Твена... кого еще? В исключения из американской литературы Маргарет Мит-
челл так или иначе попадала.
   Мы не знаем ничего об ее общении с кем-либо из писателей,  знаменитых
в ее время. Она не участвовала ни в каких объединениях, никого,  в  свою
очередь, не поддерживала, не  выдвигала.  Представители  так  называемой
"южной школы" (Р. - П. Уоррен, Карсон Маккаллерс, Юдора  Уэлти  и  др.),
чрезвычайно предупредительные друг к другу, никогда не упоминают ее име-
ни. То же и Фолкнер, воспитанный негритянкой-няней, вероятно, похожей на
ту, которую читатель встретит в романе (в семье Фолкнеров ее звали "Мам-
ми Калли"), и скакавший на лошади через изгородь  своего  участка  точно
так же, как отец Скарлетт Джералд О'Хара, мог бы помянуть ее в своих пе-
речнях "американских писателей"... Мог бы, если  бы  захотел.  Небывалый
читательский успех обошелся Митчелл, видно, все-таки слишком  дорого.  В
литературной среде она осталась навсегда одна.
   Но американкой она была. Настоящей, в жилах которой текла  американс-
кая история: беглые предки из Ирландии со стороны отца, с другой - такие
же французы; традиции независимости и полагания на собственную силу, го-
товность рисковать; любимыми стихами ее матери были:
   И тот судьбы своей страшится
   Иль за душой у него мало,
   Кто все поставить не решится,
   Когда на то пора настала!
   Два деда ее сражались на стороне южан; один  получил  пулю  в  висок,
случайно не задевшую мозга, другой долго скрывался от победителей-янки.
   Современная Атланта, конечно, ничем не напоминает об  этих  временах.
Фантастический  гриб  гостиницы  "Хайет-Ридженси";  полированные  цоколи
страховых компаний; чахлый скверик, обтекаемый  потоками  машин.  Но  во
времена юности Митчелл здесь еще стояли особняки, похожие  на  наш  дво-
рянский "ампир", сады; жили люди, хорошо знавшие друг друга. Мать  пока-
зывала ей обгорелые печные трубы и пустыри - следы исчезнувших  в  войну
семейств. Достопримечательностью города была и панорама,  рассказывающая
о сражении за Атланту и взывающая теперь о финансовой помощи - среди бо-
лее популярных современных развлечений.  Хотя,  по  словам  брата  писа-
тельницы, г-на Стивенса Митчелла, Маргарет не любила ее и  тогда,  может
быть, за несколько нарочитый пафос. Девочка росла в атмосфере  рассказов
о потрясающих событиях недавней эпохи, чему помогало и то, что  отец  ее
был председателем местного исторического общества. Видимо, семейные пре-
дания, впечатления юности и привели ее к странной мысли, что она живет в
завоеванной стране.
   Какими путями было задумано отвоевание, мы  не  знаем.  Характер  был
скрытный, оставлявший снаружи только то, что считал возможным  показать.
Однажды она рассказала, как отец, будучи мальчишкой, как-то залез на де-
рево, чтобы подсмотреть, куда идет старый джентльмен, их родственник. Он
увидел, что тот прошагал с полмили по дороге, а потом вдруг  свернул  на
луг, хотя мог бы пройти туда прямо: самая мысль, что  кто-то  знает  его
намерения, была ему ненавистна. "Чем дольше я живу, тем  больше  верю  в
наследственность и тем больше чувствую расположение к старому джентльме-
ну".
   Биография ее выглядит вполне ординарной. Родилась в 1900 году, средне
училась, писала для школьного театра пьесы из жизни экзотических  стран,
включая Россию, танцевала, ездила верхом. В 1918 году на фронте во Фран-
ции погиб ее жених - лейтенант Генри; каждый год в день его  смерти  она
посылала его матери цветы. В 1925 году, вторично выйдя замуж за  страхо-
вого агента Джона Марша (о первом браке известно лишь то,  что  Маргарет
не расставалась с пистолетом, пока ее супруг не был найден убитым где-то
на Среднем Западе), она оставила работу репортера в местной газете и по-
селилась с мужем неподалеку от прославленной ею  Персиковой  улицы.  Она
повела жизнь типичной провинциальной леди, как себя и  называла,  с  тем
лишь отличием, что дом ее был полон каких-то бумажек, над которыми поте-
шались и гости, и она сама. Это и был роман,  создававшийся  с  1926  по
1936 год. И только когда он вышел, можно было понять, на  что  посягнула
эта маленькая смелая женщина.
   Если европейские писатели, посещавшие Америку, нередко  относились  к
ней как к переростку, воспитание которого упущено (как,  например,  Ток-
виль, Диккенс, Гамсун или Грин); если американцы выдвинули в ответ  свой
идеал, Гекльберри, которому воспитание не нужно, - лицемерие старой  те-
тушки Европы, а янки еще скажут свое слово при дворе романтического хла-
ма, - то Маргарет Митчелл повернула этот затянувшийся спор в неожиданный
вопрос: да янки ли Америка? Никогда еще не подвергался  такому  сильному
сомнению человеческий тип, связанный с этим именем, и его  право  предс-
тавлять страну.
   Сомнение это не покажется нам странным, если мы вспомним,  что  прои-
зошло в США в результате Гражданской войны 1861-1865 годов.
   Восстановим кратко канву событий. В октябре 1859 года  Джон  Браун  с
сыновьями захватил арсенал в Харперс-Ферри, требуя отмены самого  вопию-
щего из зол, существовавших в стране, - рабства. Его гибель покончила  с
надеждами на мирное урегулирование; оба лагеря  мобилизовались.  В  1860
году президентом стал убежденный  аболиционист  Авраам  Линкольн;  Южные
штаты отделились, образовав конфедерацию (1861), и военные действия  на-
чались. Перевес был на стороне Севера - примерно двадцать миллионов  на-
селения против десяти и сильный промышленный потенциал; однако у Юга бы-
ли более талантливые генералы и  централизованное  руководство.  Вначале
дело шло с переменным успехом; северяне захватили с моря Новый Орлеан  и
двигались навстречу своим войскам по Миссисипи; семидневный кровавый бой
у реки Чикагомини (1862) кончился безрезультатно;  южане  выиграли  нес-
колько важных сражений в приграничных областях и вторглись в  Пенсильва-
нию. Но после того как Линкольн провозгласил 1 января 1863  года  отмену
рабства, наступил перелом. Объединенное командование  северными  армиями
принял генерал Грант - будущий президент; подчиненный ему генерал Шерман
быстрым броском взял в сентябре 1864 года Атланту (пожар и паника  кото-
рой красочно описаны в романе); в апреле 1865 года остатки армий  конфе-
дератов сдались.
   Передовые силы праздновали победу. Но, как выяснилось,  дело  свободы
продвинулось недалеко. На поверженные пространства пришел строй, о кото-
ром сказал поэт: "Знаю, на место цепей крепостных люди  придумали  много
иных". Финансовая аристократия сменила  земельную.  В  стране,  лишенной
опыта истории, противоречия прогресса сказались с особой остротой:  хищ-
ничество, спекуляции и циничное ограбление труда расцвели, почти не  ве-
дая препятствий. "Лучшие американские авторы, - писал К. Маркс, - откры-
то провозглашают как неопровержимый факт, что хотя война против  рабства
и разбила цепи, сковывавшие негров, зато, с другой стороны, она  порабо-
тила белых производителей". Явились новые хозяева, о которых  недвусмыс-
ленно сказано в романе: То были "некие Гелерты, побывавшие уже в десятке
разных штатов и, судя по всему, поспешно покидавшие каждый, когда  выяс-
нялось, в каких мошенничествах они  были  замешаны;  некие  Коннингтоны,
неплохо нажившиеся в Бюро вольных людей одного отдаленного штата за счет
невежественных черных, чьи интересы они, судя по всему, должны были  за-
щищать; Дилсы, продававшие сапоги  на  картонной  подошве  правительству
конфедератов и вынужденные потом провести последний год войны в  Европе;
Караханы, заложившие основу своего состояния в игорном  доме,  а  теперь
рассчитывавшие на более крупный куш, затеяв на бумаге строительство  не-
существующей железной дороги на деньги штата..." и т.д. Нравы,  вводимые
ими, быстро сказались на образе жизни страны.
   Отсюда пришло то удручающее сочетание дикости  и  цивилизации,  минуя
культуру (то есть представление о смысле), которое всегда так останавли-
вало друзей Америки и стало чувствоваться теперь через соприкосновение с
нею в прессе, психологии, быту - везде. Здесь родилось  то  удивительное
состояние, когда могучая страна, полная инициативы, богатств и техничес-
кого совершенства, оказалась столь бедной по части обыкновенных  понятий
- к чему все это существует и куда движется.
   Смысл жизни? Вам ответят: любой смысл для жизни, причем для моей жиз-
ни, а если не подходит, к черту его. А чтобы не разодралось в клочья об-
щество, установить правила, как на охоте, да и в любой мафии они сущест-
вуют; впрочем, тоже не абсолютные, их можно и переходить - но только  уж
если переломают кости и выбросят, не обижайся: знал, на что шел.  Попро-
буйте возразить этой логике; интересно, сразу ли найдетесь?
   Потом ведь это и свобода. Мало ли какие у меня  могут  быть  желания:
хотите подавлять их, насиловать - увольте. Скажите такому, что эта  сво-
бода помещает вас в рабство, - тому,  кто  умеет  раздробленные  желания
быстро удовлетворять, потакать им, разжигать их,  по  своему  усмотрению
управлять ими; что это-худшее из рабств, потому что исключает самую воз-
можность слышать смысл и делает вас абсолютной пешкой в руках  потакате-
ля; скажите - не услышит.
   В самом деле, здесь ведь был проведен этот опыт -  жить  без  власти,
без правительства - мечта! В Америке была провозглашена эта доктрина,  и
обобщил ее американский гуманист Генри Торо, сказав, что  лучшее  прави-
тельство то, которое менее всего правит. Чего  бы,  кажется,  лучше.  Но
свято место пусто не бывает, и на место человека явилось  правительство,
никакому лицу действительно не принадлежавшее и никакому принципу (нако-
нец!) не подчинявшееся, зато и прибравшее своих  подданных  как  никогда
раньше: деньги...
   Короче, Маргарет Митчелл имела достаточно оснований протестовать про-
тив отождествления Америки с янки и повернуть свой роман  к  изображению
того, о чем сказал, вглядываясь в Новый Свет, неведомый ей Пушкин:  "Все
благородное, бескорыстное, все возвышающее душу человеческую - подавлен-
ное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству (comfort)".
   Другое дело, что задача, которую писательница  себе  поставила,  была
необычайно трудна. Решая ее одиноко, нелегко было избежать  ошибок,  из-
вестных в истории. Америка - это не янки, хорошо, но кто же тогда? Уж не
те ли, кого Север беспощадно разорил? Потерянный, невозвращенный  уклад,
очистившийся  в  памяти  и  готовый  сойти  за  реальность...  Искушение
сильное, и ушла ли от него писательница вполне, сказать трудно. Так,  по
крайней мере в первом впечатлении можно было понять заглавие  ее  книги,
взятое из стихотворения Горация в популярном у  американцев  переложении
Эрнста Доусона: "Я забыл многое, Цинара; унесенный ветром,  затерялся  в
толпе аромат этих роз...", и название поместья - Тара  (древняя  столица
ирландских королей), также широко известное по балладе  английского  ро-
мантика Томаса Мура:
   Молчит просторный тронный зал,
   И двор порос травой:
   В чертогах Тары отзвучал
   Дух музыки живой.
   Так спит гордыня прежних дней.
   Умчалась слава прочь, -
   И арфы звук, что всех нежней,
   Не оглашает ночь.
   (Перевод А. Голембы.)
   Правда, вглядевшись, можно было понять, что писательница  не  слишком
жалует обитателей этих романтических времен. В ее романе они  обрисованы
такими, какими они, вероятно, и были: запоздалые дворяне, которые в дру-
гих странах стали отмирать,  давая  дисциплинированных  выходцев-ученых,
писателей, или вырождаться в рантье, а здесь, с щедрой землей и  рабами,
сложились в барскую вольницу; темпераментная дичь, независимая и  безна-
казанная. Лучшие из них, как отмечено в романе, сознавали это сами: "Наш
образ жизни так же устарел, как феодальная система средних  веков".  Ци-
ничный Ретт высказался еще жестче: "Это порода чисто орнаментальная".
   Строчка из баллады Мура "Так спит гордыня прежних дней" тоже  звучала
недаром. "Дети гордости" - так назвал историк Роберт Мэнсон Майерс  свой
трехтомник, вышедший в 1972 году, где он собрал  переписку  одной  южной
семьи за четырнадцать лет (с 1854 по 1868 г.), то есть до,  во  время  и
после Гражданской войны. Если наши издательства заинтересуются когда-ни-
будь документальным вариантом описываемых событий, лучшей книги не  най-
ти. История преподобного Ч. - К. Джонса, его жены, детей, тетки, сестер,
племянниц и т.д., чуть не полностью совпавшая с романом Митчелл  (вплоть
до ребенка, рождающегося в заброшенном доме), открыла поразительную кар-
тину упорства, способного принимать мир только с высоты, пусть и вообра-
жаемой. Слова из "Автобиографии" основателя нации Бенджамина  Франклина:
"... из наших природных страстей труднее всего, может быть, совладать  с
гордостью" - подходили к ним как нельзя более.
   Сложнее, что сама писательница оказалась  несвободной  от  этих  нас-
ледственных пристрастий. Так, в ее книге, несомненно, дает о себе  знать
патерналистский подход к неграм - дружелюбно-покровительственное отноше-
ние, готовность оценить и понять их сколько угодно, но - "на своем  мес-
те". Читатель без труда уловит его в том, как она противопоставляет  ис-
торию своего дядюшки Питера известному дяде Тому Г. Бичер-Стоу, как  ри-
сует кормилицу Мамушку, Большого Сэма и др. Эти ноты у  Митчелл  сквозят
даже намеренно вызывающе, когда, например,  она  начинает  рассказывать,
как "в области, давно знаменитой своими добрыми отношениями между рабами
и рабовладельцами, начала расти ненависть и подозрительность" (не  желая
замечать, что если подобные отношения где-то и существовали, то это зна-
чило лишь, что одобряемые ею невольники были не просто по положению, а и
по чувствам рабы; не желая знать ничего о том действительном сопротивле-
нии, которое с самого начала все сильнее охватывало негритянское населе-
ние и принимало самые разные формы, от пассивного притворства до побегов
и организованных восстаний, - как у Габриеля и Ната Тернера); или усмат-
ривает в нарождавшемся ку-клукс-клане защиту белых  женщин  от  насилий.
Подобные утверждения, разумеется,  никакого  сочувствия  и  прогрессивно
мыслящих американцев вызвать не могли; они противоречили основной тради-
ции американской литературы от Марка Твена до Фолкнера. Все  это  сильно
затруднило отношения Митчелл с демократической  Америкой,  которая  одна
могла поддержать ее сопротивление чистогану.
   Однако судить роман по этим всплескам сословного высокомерия было  бы
большим упрощением. Мы знаем и великие примеры, - как Толстой в  предис-
ловии к "Войне и миру" объявлял, что его не интересуют низшие  сословия,
а его Николай Ростов одним молодецким ударом усмирял мужицкий  бунт.  Но
именно эпическая правда этой книги подготовила его поворот к  "Воскресе-
нию", "Не могу молчать" и открытый переход на сторону народа.  Неизвест-
но, куда бы пошла дальше Митчелл, не  оборви  ее  жизнь  пьяный  таксист
(1949 г.). Но ясно, что крушение рабства вытекает из ее романа с очевид-
ностью необратимой. Что касается ее критики неожиданного расизма освобо-
дителей - холодного,  брезгливо-отчужденного  и  куда  более  последова-
тельного, чем прежняя дикость, то исторический опыт, к сожалению, ее оп-
равдают. Когда волна негритянского движения в  стране  заставила  заново
взглянуть на историю и реальное положение негритянского населения, выво-
ды специалистов ее полностью подтвердили: "Права негров были  немедленно
выброшены за борт, как только северные политические и экономические  ли-
деры решили, что для защиты своих интересов больше не нуждаются в их го-
лосах".
   Одно в книге Митчелл не требовало никаких подтверждений:  сама  Скар-
летт.
   Литература отличается от подделок, между прочим, и тем, что  читатель
чувствует себя в чужой душе, как в собственной.  В  век  разобщения  эта
черта незаменима. Со Скарлетт добавилось и то, что она попала в  положе-
ние, близкое в новой Америке многим. Человек без культуры, с  сильным  и
острым умом и бешеной жаждой жизни, на которого обрушились все проблемы,
- несоизмеримые с ним и, кажется, непосильные, - стал побеждать их,  ни-
чего о них заранее не зная; этот опыт, конечно, притягивал каждого, кому
он был по-своему знаком.
   Вопрос был все тот же: как пронести и развить внутренние  ценности  в
мире оголенно-практического интереса. "Ах, какою леди до кончиков ногтей
она станет, когда у нее опять появятся деньги!  Тогда  она  сможет  быть
доброй и мягкой, какой была Эллин, и будет печься о других  и  думать  о
соблюдении приличий... И она будет доброй ко всем несчастным, будет  но-
сить корзинки с едой беднякам, суп и желе-больным, и "прогуливать" обде-
ленных судьбой в своей красивой коляске". А пока... пока "она  не  может
вести себя как настоящая леди, не имея денег", и бросила все силы  своей
богатой натуры на их добывание.
   Так сплелся клубок противоречий, нерасторжимо связавший в ней чистоту
и перерождение, идеал и порок, где  главное  было  не  потерять  дороги,
как-то выбраться. Все соединило в себе и ее имя, удачно найденное в пос-
ледний момент, прямо в издательстве, в английском звучании которого есть
и алый цветок, наподобие нашего горицвета, и болезнь
(сохранившееся и в русском названии -  скарлатина),  и  "блудница  на
звере багряном"...
   Не поддавался этот характер и мнениям, в которые  его  пытались  уло-
вить. Напряжение и сила, с  какими  боролась  эта  душа  против  обстоя-
тельств, терпя поражения, падая, часто не понимая смысла  происходящего,
но не сдаваясь, - не позволяли этого сделать. Напрасно говорил ей  Ретт,
выдавая желаемое за правду: "Мы оба негодяи". Он - циник по убеждению  и
точному расчету наперед; она  -  под  давлением  необходимости,  которую
обычно не сознавала до последней минуты, пока не вынуждена была  преодо-
леть ее, выстоять, выжить ("выживание" - так определила тему своего  ро-
мана Митчелл). Ее прыжки навстречу опасности, не предвиденной ею,  мета-
ния, взлеты и временный мрак составили незабываемую картину души, за ко-
торой стали следить затаив дыхание миллионы читателей.
   Видя, как приняли ее Скарлетт, писательница  растерялась.  А  попытки
репортеров расспросить ее, не списала ли она эту женщину с себя, привели
ее в бешенство. "Скарлетт проститутка, я - нет!"  "Я  старалась  описать
далеко не восхитительную женщину, о которой можно сказать мало хорошего,
и я старалась выдержать ее характер. Я нахожу  нелепым  и  смешным,  что
мисс О'Хара стала чем-то вроде национальной героини, я  думаю,  что  это
очень скверно - для морального и умственного состояния нации, - если на-
ция способна аплодировать и увлекаться женщиной, которая вела  себя  по-
добным образом..."
   Но, видимо, было в ней что-то, чего остановить было уже нельзя. Скар-
летт пошла по стране как триумфатор, повергая ниц всякого, кто  справед-
ливо угадывал в ней нечто родное, неотменимо американское. Она умела  за
себя постоять; она, как кошка, выброшенная из окна, всегда  поднималась;
она находила выход из любых положений. И в своей непосредственности  она
оказалась сильнее человека, который долго ее искушал, подталкивал к сво-
им целям, даже вынудил стать своей женой, но в конце концов, сломленный,
бежал. В романе это поняла одна старая негритянка: "Я говорю  вам,  мисс
Скарлетт все может вынести, что господь пошлет, потому как ей  уж  много
испытаний было послано, а вот мистер Ретт... он ведь никогда  ничего  не
терпел, ежели ему не по нраву, никогда, ничегошеньки".
   Трудно поверить, чтобы черта эта не нравилась самой Митчелл. Ее ответ
одному из "поколения разочарованных", пожаловавшемуся ей, что "их  обма-
нули", говорит о том, что кое-что она вложила в Скарлетт и от себя:
   "Кто это, с какой стати, когда это  обещал  Вам  и  Вашему  поколению
обеспеченность? Вернее, почему это молодежь должна желать  обеспеченнос-
ти? Предоставьте это старым и усталым... Меня изумляет в некоторых юных,
как это они, насколько я могу понять, не просто тоскуют по обеспеченнос-
ти, но уверенно требуют ее, как свое законное право, и становятся горько
раздраженными, если его не преподносят  им  на  серебряном  блюде.  Есть
что-то тревожное для нации, если ее молодые люди взывают к обеспеченнос-
ти. Юность в прошлом была напористой,  желающей  и  умеющей  испробовать
свои возможности... Я знаю многое о своей семье, а мои друзья здесь,  на
Юге, очень хорошо осведомлены о делах своих давно покойных родственников
и об их отношении к жизни. Я не могу вспомнить ни одного  случая,  когда
кто-либо из этих стародавних ждал обеспеченности или думал, что может ее
достичь. Напротив, я уверена, что они ответили бы Вам изумленным  взгля-
дом, если бы Вы взялись обсуждать с ними эту тему, а скорее  всего,  они
бы пришли в ярость, как если бы Вы обвинили их в самой низкой трусости".
   Со временем, видя нарастающий энтузиазм, писательница постепенно  по-
теплела к своему созданию. На премьере фильма "Унесенные ветром" она уже
благодарила за внимание "ко мне и к моей бедной Скарлетт", а когда  один
незадачливый поклонник обратился к ней за помощью после  того,  как  был
отвергнут, нечаянно сравнив предмет своей страсти со Скарлетт, она напи-
сала: "Я рада, что вам нравится Скарлетт и что  вы  считаете  ее  "реши-
тельной и достойной восхищения девушкой"... По мне, она была  далеко  не
восхитительным человеком, поэтому я могу понять реакцию вашей подруги...
Но кое-что говорили о мисс О'Хара и другие. Они говорили, например, что,
как бы эгоистична она ни была, у нее была несокрушимая смелость, которая
есть часть южного наследия. Они писали, что она заботилась о своих близ-
ких, как черных, так и белых, даже если она сама должна  была  при  этом
голодать. Это тоже очень достойная южная черта... Другие добавляли,  что
она к тому же обладала необыкновенной привлекательностью для мужчин. Еще
другим она нравилась по причине, вами упомянутой, - за решимость и  спо-
собность видеть вещи в их последствиях до конца - черта, редкая в  любую
эпоху".
   И было еще одно, может быть, важнейшее. Пусть отпечатались в Скарлетт
черты наступившей эпохи, пусть не могла она им  противостоять,  усваивая
худшее. Но помимо эпох, есть нечто проносимое человеком сквозь них, чего
он добивается и достичь в них не может, - надежда, реальная в  непрерыв-
ном усилии ее осуществить. И это усилие Митчелл воплотила в  Скарлетт  с
редкой для новейшей американской литературы настойчивостью. В этом смыс-
ле она была сестрой Фолкнера, хотя и непризнанной.
   Ушли "унесенные ветром", но остался идеал, неисполнимый сон,  который
видит Скарлетт, - душа, летящая в белой туманной массе (почти  гоголевс-
кая струна в тумане); она рвется, кличет мать (опять как гоголевский от-
чаявшийся герой) - мать как достоинство, честь и правду, которую не  от-
нять, потому что она была и, значит, может где-то быть, но где?  как?  -
душа не знает.
   Оттого-то многие и увидели в Скарлетт не Север и Юг, а символ бездум-
но-прекрасной Америки, за которую борются Север и Юг, силятся поглотить,
но не могут. Не дается им беспутное дитя, искалеченное жадностью, но  не
потерявшее красоты, в том числе и следов красоты внутренней.
   Эту красоту удалось удержать и в фильме. Конечно, у продюсера картины
Селзника были свои представления, как должны выглядеть  аристократы,  но
без подлинного в главной роли обойтись было нельзя; и тогда была найдена
красавица англичанка, воспитанница католических монастырей,  Вивиен  Ли.
Достоевский, считавший, что "красота спасет мир", писал: "Во  всем  мире
нет такого красивого типа женщин, как англичанки". Любопытно, что наблю-
дение это он сделал на лондонском Хай-Маркет, то есть в обиталище  соот-
ветственных жриц, что приближает нас к оценке, которую дала своей герои-
не Митчелл. Одна особенно поразила его: "Черты лица ее были нежны,  тон-
ки, что-то затаенное и грустное были в ее прекрасном  и  немного  гордом
взгляде... Она была, она не могла не быть выше всей этой толпы  несчаст-
ных женщин своим развитием: иначе что же значит лицо человеческое?"'.
   У Вивиен Ли было это лицо, "которое что-нибудь да значит", как бы  ни
обманывала им ее героиня. И зрители ее приняли безоговорочно.  Это  была
Скарлетт! Хотя в фильме не остаетесь и десятой доли жизни романа, а мно-
гое вообще было заглажено красивой  картинкой  (провинциальные  особняки
превращены в роскошные палаты), читателям (а именно они заполнили  кино-
залы) довольно было намека. Премьера состоялась 14 декабря 1939  года  в
Атланте. Когда Скарлетт застрелила ненавистного грабителя-янки,  зрители
чуть не сломали от восторга кинотеатр. По цифрам успеха  картина  обошла
другие и продолжает идти впереди всех после  нее  созданных  в  Америке.
Когда ее дают по телевидению, страна замирает. Люди следят за своей  лю-
бимицей и ее ответом судьбе: "О, fiddle-dee-dee! ду-удочки... не  пойма-
ешь!"
   А за каждой ее победой все слышнее звучит вопрос, как  сберечь  честь
смолоду, на который ответить она не смогла и который последовал  за  ней
повсюду, куда бы ни  являлась  уже  неотразимая,  неустрашимая  Скарлетт
О'Хара. Она пришла и к нам, в новом наряде, который так любила, в  русс-
ком языке.


   ЧАСТЬ 1

   ГЛАВА I

   Скарлетт О'Хара не была красавицей, но мужчины вряд ли отдавали  себе
в этом отчет, если они, подобно близнецам Тарлтонам, становились жертва-
ми ее чар. Очень уж причудливо сочетались в ее лице утонченные черты ма-
тери - местной аристократки французского происхождения - и крупные,  вы-
разительные черты отца - пышущего здоровьем  ирландца.  Широкоскулое,  с
точеным подбородком лицо Скарлетт невольно приковывало  к  себе  взгляд.
Особенно глаза - чуть раскосые,  светло-зеленые,  прозрачные,  в  оправе
темных ресниц. На белом, как лепесток магнолии, лбу - ах, эта белая  ко-
жа, которой так гордятся женщины американского Юга, бережно  охраняя  ее
шляпками, вуалетками и митенками от жаркого солнца Джорджии! - две безу-
коризненно четкие линии бровей стремительно взлетали косо вверх - от пе-
реносицы к вискам.
   Словом, она являла взору очаровательное зрелище, сидя в обществе Стю-
арта и Брента Тарлтонов  в  прохладной  тени  за  колоннами  просторного
крыльца Тары - обширного поместья своего отца. Шел 1861 год,  ясный  ап-
рельский день клонился к вечеру. Новое зеленое в цветочек  платье  Скар-
летт, на которое пошло двенадцать ярдов муслина, воздушными волнами  ле-
жало на  обручах  кринолина,  находясь  в  полной  гармонии  с  зелеными
сафьяновыми туфельками без каблуков, только что привезенными ей отцом из
Атланты. Лиф платья как нельзя более выгодно обтягивал  безупречную  та-
лию, бесспорно самую тонкую в трех графствах штата, и отлично  сформиро-
вавшийся для шестнадцати лет бюст. Но ни чинно  расправленные  юбки,  ни
скромность прически - стянутых тугим узлом и запрятанных в сетку  волос,
- ни степенно сложенные на коленях маленькие белые ручки не могли ввести
в обман: зеленые глаза - беспокойные, яркие (о, сколько в них было  сво-
енравия и огня!) - вступали в спор с учтивой светской сдержанностью  ма-
нер, выдавая подлинную сущность этой натуры. Манеры были результатом не-
ясных наставлений матери и более суровых нахлобучек Мамушки. Глаза  дала
ей природа.
   По обе стороны от нее, небрежно развалившись в креслах, вытянув скре-
щенные в лодыжках, длинные, в сапогах до колен, мускулистые ноги первок-
лассных наездников, близнецы смеялись и болтали, солнце било им  в  лицо
сквозь высокие, украшенные  лепным  орнаментом  стекла,  заставляя  жму-
риться. Высокие, крепкотелые? и узкобедрые, загорелые, рыжеволосые,  де-
вятнадцатилетние, в одинаковых синих куртках и горчичного  цвета;  брид-
жах, они были неотличимы друг от друга, как две коробочки хлопка.
   На зеленом фоне молодой листвы белоснежные кроны  цветущих  кизиловых
деревьев мерцали в косых лучах закатного солнца. Лошади близнецов, круп-
ные животные, золотисто-гнедые, под стать шевелюрам своих хозяев, стояли
у коновязи на подъездной аллее, а у ног лошадей -  переругивалась  свора
поджарых нервных гончих, неизменно сопровождавших Стюарта  и  Брента  во
всех их поездках. В некотором отдалении, как оно и подобает аристократу,
возлежал, опустив морду на лапы, пятнистый долматский  дог  и  терпеливо
ждал, когда молодые люди отправятся домой ужинать.
   Близнецы, лошади и гончие были не просто неразлучными товарищами - их
роднили более крепкие узы. Молодые, здоровые, ловкие и  грациозные,  они
были под стать друг другу - одинаково жизнерадостны и беззаботны, и юно-
ши не менее горячи, чем их лошади, - горячи, а подчас и опасны, - но при
всем том кротки и послушны в руках тех, кто знал, как ими управлять.
   И хотя все трое, сидевшие на крыльце,  были  рождены  для  привольной
жизни плантаторов и с пеленок воспитывались в довольстве и  холе,  окру-
женные сонмом слуг, лица их не казались ни безвольными, ни  изнеженными.
В этих мальчиках чувствовались сила и  решительность  сельских  жителей,
привыкших проводить жизнь под открытым небом, не особенно обременяя свои
мозги скучными  книжными  премудростями.  Графство  Клейтон  в  Северной
Джорджии было еще молодо, и жизнь там, на взгляд жителей Чарльстона, Са-
ванны и Огасты, пока что не утратила некоторого налета  грубости.  Более
старые и степенные обитатели Юга смотрели сверху вниз на новопоселенцев,
но здесь, на севере Джорджии, небольшой пробел по части тонкостей  клас-
сического образования не ставился никому в вину, если это искупалось хо-
рошей сноровкой в том, что имело подлинную цену. А цену имело уменье вы-
растить хлопок, хорошо сидеть в седле,  метко  стрелять,  не  ударить  в
грязь  лицом  в  танцах,  галантно  ухаживать  за  дамами  и  оставаться
джентльменом даже во хмелю.
   Все эти качества были в высшей мере присущи близнецам, которые к тому
же широко прославились своей редкой неспособностью усваивать любые  зна-
ния, почерпнутые из книг. Их родителям принадлежало больше денег, больше
лошадей, больше рабов, чем любому другому семейству графства, но по час-
ти грамматики близнецы уступали большинству своих  небогатых  соседей  -
"голодранцев", как называли белых бедняков на Юге.
   Как раз по этой причине Стюарт и Брент  и  бездельничали  в  эти  ап-
рельские послеполуденные часы на крыльце Тары. Их только  что  исключили
из университета Джорджии - четвертого за последние два года  университе-
та, указавшего им на дверь, и их старшие братья, Том и  Бойд,  возврати-
лись домой вместе с ними, не пожелав оставаться в стенах учебного  заве-
дения, где младшие пришлись не ко двору. Стюарт  и  Брент  рассматривали
свое последнее исключение из университета как весьма забавную  шутку,  и
Скарлетт, ни разу за весь год - после окончания  средней  школы,  Фейет-
виллского пансиона для молодых девиц, - не взявшая по своей воле в  руки
книги, тоже находила это довольно забавным.
   - Вам-то, я знаю, ни жарко ни холодно, что вас исключили, да  и  Тому
тоже, - сказала она. - А вот как же Бойд? Ему как будто  ужасно  хочется
стать образованным, а вы вытащили его и из Виргинского, и из  Алабамско-
го, и из Южно-Каролинского университетов, а теперь еще и из университета
Джорджии. Если и дальше так пойдет, ему никогда не удастся ничего закон-
чить.
   - Ну, он прекрасно может изучить право в конторе судьи Пармали в  Фе-
йетвилле, - беспечно отвечал Брент. - К тому же наше исключение  ничего,
в сущности, не меняет. Нам все равно пришлось бы возвратиться домой  еще
до конца семестра.
   - Почему?
   - Так ведь война, глупышка! Война должна начаться со дня на  день,  и
не станем же мы корпеть над книгами, когда другие воюют, как ты  полага-
ешь?
   - Вы оба прекрасно знаете, что никакой войны не  будет,  -  досадливо
отмахнулась Скарлетт. - Все это одни разговоры. Эшли Уилкс  и  его  отец
только на прошлой неделе говорили папе, что наши представители в Вашинг-
тоне придут к этому самому... к обоюдоприемлемому соглашению с  мистером
Линкольном по поводу Конфедерации. Да и вообще янки слишком боятся  нас,
чтобы решиться с нами воевать. Не будет никакой войны, и мне надоело про
нее слушать.
   - Как это не будет войны! - возмущенно воскликнули  близнецы,  словно
открыв бессовестный обман.
   - Да нет же, прелесть моя, война будет непременно, - сказал Стюарт. -
Конечно, янки боятся нас, но после того, как генерал Борегард  выбил  их
позавчера из форта Самтер, им ничего не остается,  как  сражаться,  ведь
иначе их ославят трусами на весь свет. Ну, а Конфедерация...
   Но Скарлетт нетерпеливо прервала его, сделав скучающую гримасу:
   - Если кто-нибудь из вас еще раз произнесет слово "война", я  уйду  в
дом и захлопну дверь перед вашим носом. Это слово нагоняет на меня  тос-
ку... да и еще вот - "отделение от Союза". Папа говорит о войне  с  утра
до ночи, и все, кто бы к нему ни пришел, только  и  делают,  что  вопят:
"форт Самтер, права Штатов, Эйби Линкольн!", и я прямо-таки готова  виз-
жать от скуки! Ну, и мальчики тоже ни о чем больше не говорят, да еще  о
своих драгоценных эскадронах. Этой весной на всех вечерах  царила  такая
тоска, потому что мальчики разучились  говорить  о  чем-либо  другом.  Я
очень рада, что Джорджия не вздумала отделяться до святок, иначе  у  нас
были бы испорчены все рождественские балы. Если я  еще  раз  услышу  про
войну, я уйду в дом.
   И можно было не сомневаться, что она сдержит слово. Ибо  Скарлетт  не
выносила разговоров, главной темой которых не являлась она сама.  Однако
плутовка произнесла свои угрозы с улыбкой, - памятуя о том, что от этого
у нее заиграют ямочки на щеках, - и, словно бабочка крылышками, взмахну-
ла длинными темными ресницами. Мальчики были очарованы - а только  этого
она и стремилась достичь - и поспешили принести,  извинения.  Отсутствие
интереса к военным делам ничуть не уронило ее в их глазах. По правде го-
воря, даже наоборот. Война - занятие мужское, а отнюдь не дамское,  и  в
поведении Скарлетт они усмотрели лишь еще одно свидетельство  ее  безуп-
речной женственности.
   Уведя собеседников в сторону от надоевшей темы войны, Скарлетт с  ув-
лечением вернулась к их личным делам:
   - А что сказала ваша мама, узнав, что вас обоих  снова  исключили  из
университета?
   Юноши смутились, припомнив, как встретила их мать три  месяца  назад,
когда они, изгнанные из Виргинского университета, возвратились домой.
   - Да видишь ли, - сказал Стюарт, - она пока еще не имела  возможности
ничего сказать. Мы вместе с Томом уехали сегодня из дома рано утром, по-
ка она не встала, и Том засел у Фонтейнов, а мы поскакали сюда.
   - А вчера вечером, когда вы явились домой, она тоже ничего не  сказа-
ла?
   - Вчера вечером нам повезло. Как раз перед нашим приездом привели но-
вого жеребца, которого ма купила в прошлом месяце на ярмарке в Кентукки,
и дома все было вверх дном. Ах, Скарлетт, какая это великолепная лошадь,
ты скажи отцу, чтобы он приехал поглядеть! Это животное  еще  по  дороге
едва не вышибло дух из конюха и чуть не насмерть затоптало двух  маминых
чернокожих, встречавших поезд на станции в Джонсборо. А как раз когда мы
приехали, жеребец только что разнес в щепы стойло, едва не  убил  мамину
любимую лошадь Земляничку, и ма стояла в конюшне с целым мешком сахара в
руках - пыталась его улестить, и, надо сказать, не без успеха.  Черноко-
жие повисли от страха на стропилах и таращили на ма глаза, а она  разго-
варивала с жеребцом, прямо как с человеком, и он брал  сахар  у  нее  из
рук. Никто не умеет так обращаться с лошадьми, как ма. Тут  она  увидела
нас и говорит: "Боже милостивый, что это вас опять принесло  домой?  Это
же не дети, а чума египетская!" Но в эту минуту жеребец начал фыркать  и
лягаться, и ма сказала: "Пошли вон отсюда! Не видите, что ли,  -  он  же
нервничает, мой голубок! А с вами я утром потолкую!" Ну, мы легли  спать
и поутру ускакали пораньше, пока она в нас не вцепилась, а Бойд  остался
ее умасливать.
   - Как вы думаете, она вздует Бойда? -  Скарлетт,  как  и  все  жители
графства, просто не могла освоиться с мыслью, что "крошка" миссис  Тарл-
тон держит в ежовых рукавицах своих великовозрастных сыновей, а по  мере
надобности и прохаживается по их спинам хлыстом.
   Беатриса Тарлтон была женщина деловая и  несла  на  своих  плечах  не
только заботу о большой хлопковой плантации, сотне негров-рабов и восьми
своих отпрысках, но вдобавок еще и управляла самым крупным конным  заво-
дом во всем штате. Нрав у нее был горячий, и она легко впадала в  ярость
от бесчисленных проделок своих четырех сыновей, и если телесные  наказа-
ния для лошадей или для негров находились в ее владениях под  строжайшим
запретом, то мальчишкам порка время от времени не могла, по  ее  мнению,
принести вреда.
   - Нет, конечно, Бойда она не тронет. С Бойдом ма не  особенно  крепко
расправляется, потому как он самый старший, а ростом не вышел, -  сказал
Стюарт не без тайной гордости за свои шесть футов два дюйма. - Мы потому
и оставили его дома объясниться с ней. Да, черт побери, пора  бы  уж  ма
перестать задавать нам трепку! Нам же по девятнадцати, а  Тому  двадцать
один, а она обращается с нами, как с шестилетними.
   - Ваша мама поедет завтра на барбекю к Уилксам на этой новой лошади?
   - Она поехала бы, да папа сказал, что это опасно, лошадь слишком  го-
ряча. Ну и девчонки ей не дадут. Они заявили, что она должна хотя бы раз
приехать в гости, как приличествует даме - в экипаже.
   - Лишь бы завтра не было дождя, - сказала Скарлетт. - Уже целую неде-
лю почти ни одного дня без дождя. Ничего нет хуже, как испорченное  бар-
бекю, когда все переносится в дом и превращается в пикник в четырех сте-
нах.
   - Не беспокойся, завтра будет погожий день и жарко,  как  в  июне,  -
сказал Стюарт. - Погляди, какой закат - я никогда еще, по-моему, не  ви-
дал такого красного солнца! Погоду всегда можно предсказать по закату.
   Все поглядели туда, где на горизонте над только что испаханными безб-
режными хлопковыми полями Джералда О'Хара пламенел закат.  Огненно-крас-
ное солнце опускалось за высокий холмистый берег реки Флинт, и на  смену
апрельскому теплу со двора уже потянуло душистой прохладой.
   Весна рано пришла в этом году - с частыми теплыми дождями  и  стреми-
тельно вскипающей бело-розовой пеной в кронах кизиловых и персиковых де-
ревьев, осыпавших темные заболоченные поймы рек и склоны далеких  холмов
бледными звездочками своих цветов. Пахота уже подходила к концу, и  баг-
ряные закаты окрашивали свежие борозды красной джорджианской  глины  еще
более густым багрецом. Влажные, вывороченные пласты земли, малиновые  на
подсыхающих гребнях борозд, лиловато-пунцовые и бурые в густой тени, ле-
жали, алкая хлопковых зерен посева. Выбеленный известкой кирпичный  уса-
дебный дом казался островком среди потревоженного моря вспаханной земли,
среди красных, вздыбившихся, серповидных волн, словно бы  окаменевших  в
момент прибоя. Здесь нельзя было увидеть длинных прямых борозд, подобных
тем, что радуют глаз на желтых глинистых плантациях плоских  пространств
Центральной Джорджии или на сочном черноземе прибрежных земель.  Холмис-
тые предгорья Северной  Джорджии  вспахивались  зигзагообразно,  образуя
бесконечное количество спиралей, дабы не дать тяжелой почве  сползти  на
дно реки.
   Это была девственная красная земля - кроваво-алая после  дождя,  кир-
пично-пыльная в засуху, - лучшая в мире для выращивания хлопка. Это  был
приятный для глаз край белых особняков,  мирных  пашен  и  неторопливых,
мутно-желтых рек... И это был край резких контрастов - яркого  солнца  и
глубоких теней. Расчищенные под пашню земли плантаций и тянувшиеся  милю
за милей хлопковые поля безмятежно покоились, прогретые солнцем,  окайм-
ленные нетронутым лесом, темным и прохладным даже в знойный  полдень,  -
сумрачным, таинственным, чуть зловещим, наполненным терпеливым,  вековым
шорохом в верхушках сосен, похожим на вздох или  на  угрозу:  "Берегись!
Берегись! Ты уже зарастало однажды, поле. Мы можем завладеть тобою  сно-
ва!"
   До слуха сидевших на крыльце донесся стук копыт, позвякивание упряжи,
смех и перекличка резких негритянских голосов - работники и мулы возвра-
щались с поля. И тут же из дома долетел нежный голос Эллин О'Хара, мате-
ри Скарлетт, подзывавшей девчонку-негритянку, носившую за ней корзиночку
с ключами.
   - Да, мэм, - прозвучал в ответ тоненький детский голосок, и с черного
хода донесся шум шагов, удалявшихся в сторону коптильни, где Эллин  еже-
вечерне по окончании полевых работ раздавала  пищу  неграм.  Затем  стал
слышен звон посуды и столового серебра: Порк, соединявший в своем лице и
лакея и дворецкого усадьбы, начал накрывать на стол к ужину.
   Звуки эти напомнили близнецам, что им  пора  возвращаться  домой.  Но
мысль о встрече с матерью страшила ях, и они медлили на крыльце,  смутно
надеясь, что Скарлетт пригласит их поужинать.
   - Послушай, Скарлетт, а  как  насчет  завтрашнего  вечера?  -  сказал
Брент. - Мы тоже хотим потанцевать с тобой - ведь мы  не  виноваты,  что
ничего не знали ни про барбекю, ни про бал. Надеюсь, ты еще не все танцы
расписала?
   - Разумеется, все! А откуда мне было знать, что вы прискачете  домой?
Не могла же я беречь танцы для вас, а потом остаться с носом и подпирать
стенку!
   - Это ты-то? - Близнецы оглушительно расхохотались.
   - Вот что, малютка, ты должна отдать мне первый вальс, а Стю  -  пос-
ледний и за ужином сесть с нами. Мы разместимся на лестничной  площадке,
как на прошлом балу, и позовем Джинси, чтобы она опять нам погадала.
   - Мне не нравится, как она гадает. Вы же слышали -  она  предсказала,
что я выйду замуж за жгучего брюнета с черными усами, а я не люблю  брю-
нетов.
   - Ты любишь рыжеволосых, верно, малютка? - ухмыльнулся Брент. - В та-
ком случае пообещай нам все вальсы и ужин.
   - Если пообещаешь, мы откроем тебе один секрет, - сказал Стюарт.
   - Вот как? - воскликнула Скарлетт, мгновенно, как  дитя,  загоревшись
любопытством.
   - Это ты про то, что мы слышали вчера в Атланте, Стю? Но ты помнишь -
мы дали слово молчать.
   - Ладно уж. В общем, мисс Питти сказала нам кое-что.
   - Мисс - кто?
   - Да эта, ты ее знаешь, кузина Эшли Уилкса, которая живет в  Атланте,
- мисс Питтипэт Гамильтон, тетка Чарлза и Мелани Гамильтонов.
   - Конечно, знаю и могу сказать, что более глупой старухи я еще  отро-
дясь не встречала.
   - Так вот, когда мы вчера в Атланте  дожидались  своего  поезда,  она
проезжала в коляске мимо вокзала, остановилась поболтать с нами и сказа-
ла, что завтра у Уилксов на балу будет оглашена помолвка.
   - Ну, это для меня не новость, - разочарованно протянула Скарлетт.  -
Этот дурачок, Чарли Гамильтон, ее племянник, обручится с Милочкой Уилкс.
Всем уже давным-давно известно, что они должны пожениться, хотя он,  мне
кажется, не очень-то к этому рвется.
   - Ты считаешь его дурачком? - спросил Брент. - Однако на  святках  ты
позволяла ему вовсю увиваться за тобой,
   - А как я могла ему запретить? - Скарлетт небрежно пожала плечами.  -
Все равно, по-моему, он ужасная размазня.
   - И к тому же это вовсе не его помолвка будет завтра объявлена, а Эш-
ли с мисс Мелани, сестрой Чарлза! - торжествующе выпалил Стюарт.
   Скарлетт не изменилась в лице, и только губы у нее  слегка  побелели.
Так бывает, когда удар обрушивается внезапно и человек не успевает охва-
тить сознанием то, что произошло. Столь неподвижно было ее  лицо,  когда
она, не проронив ни слова, смотрела на Стюарта, что  он,  не  будучи  от
природы слишком прозорлив, решил: это известие, как видно, здорово  уди-
вило и заинтриговало ее.
   - Мисс Питти сказала нам, что они собирались огласить помолвку только
в будущем году, потому как мисс Мелани не особенно крепка здоровьем,  но
сейчас только и разговора что о войне, и вот оба семейства решили  пото-
ропиться со свадьбой. Помолвка будет оглашена завтра за ужином.  Видишь,
Скарлетт, мы открыли тебе секрет, и ты теперь должна пообещать, что  ся-
дешь ужинать с нами.
   - Ну конечно, с вами, - машинально пробормотала Скарлетт.
   - И обещаешь отдать нам все вальсы?
   - Обещаю.
   - Ну, ты - прелесть. Воображаю, как все мальчишки взбесятся!
   - А пускай себе бесятся, - сказал Брент. - Мы вдвоем легко с ними уп-
равимся. Послушай, Скарлетт, посиди с нами и утром, на барбекю.
   - Что ты сказал?
   Стюарт повторил свою просьбу.
   - Ладно.
   Близнецы переглянулись - торжествующе, но не без удивления.  Для  них
было непривычно столь легко добиваться знаков расположения этой девушки,
хотя они и считали, что она отдает им некоторое предпочтение перед  дру-
гими. Обычно Скарлетт все же заставляла их упрашивать ее и умолять,  во-
дила за нос, не говоря ни "да", ни "нет", высмеивала их, если они  начи-
нали дуться, и напускала на себя ледяную холодность, если они  пробовали
рассердиться. А сейчас она, в сущности, пообещала провести с  ними  весь
завтрашний день - сидеть рядом на барбекю, танцевать с ними  все  вальсы
(а уж они позаботятся, чтобы вальс вытеснил все другие танцы!) и ужинать
вместе. Ради этого стоило даже вылететь из университета!
   Окрыленные своим неожиданным успехом, близнецы не спешили откланяться
и продолжали болтать о предстоящем барбекю, о бале, о Мелани Гамильтон и
Эшли Уилксе, отпуская шутки, хохоча, перебивая  друг  друга  и  довольно
прозрачно намекая, что приближается время ужина.  Молчание  Скарлетт  не
сразу дошло до их сознания, а она за все это время не проронила ни  сло-
ва. Наконец и они ощутили какую-то перемену. Сияющий вечер словно бы по-
тускнел - только близнецы не могли бы  сказать,  отчего  это  произошло.
Скарлетт, казалось, совсем их не слушала, хотя ни разу не ответила  нев-
попад. Чувствуя, что происходит нечто непонятное, сбитые с толку, раздо-
садованные, они пытались еще некоторое время поддерживать разговор,  по-
том поглядели на часы и нехотя поднялись.
   Солнце стояло уже совсем низко над свежевспаханным полем, и за  рекой
черной зубчатой стеной воздвигся высокий  лес.  Ласточки,  выпорхнув  из
застрех, стрелой проносились над двором, а куры, утки и индюки,  одни  -
важно вышагивая, другие - переваливаясь с боку на бок, потянулись  домой
с поля.
   Стюарт громко крикнул:
   - Джимс!
   И почти тотчас высокий негр, примерно одного с  близнецами  возраста,
запыхавшись, выбежал из-за угла дома и бросился к коновязи. Джимс был их
личным слугой и вместе с собаками сопровождал их повсюду. Он был  нераз-
лучным товарищем их детских игр, а когда им исполнилось десять лет,  они
получили его в собственность в виде  подарка  ко  дню  рождения.  Завидя
Джимса, гончие поднялись, отряхивая красную пыль, и замерли  в  ожидании
хозяев. Юноши распрощались, пообещав Скарлетт приехать завтра к  Уилксам
пораньше и ждать ее там. Затем сбежали с крыльца, вскочили  в  седла  и,
сопровождаемые Джимсом, пустили  лошадей  в  галоп  по  кедровой  аллее,
что-то крича на прощанье и размахивая шляпами.
   За поворотом аллеи, скрывшим из глаз дом, Брент  остановил  лошадь  в
тени кизиловых деревьев. Следом за ним остановился  и  Стюарт.  Мальчиш-
ка-негр остановился в некотором отдалении. Лошади, почувствовав ослабев-
шие поводья, принялись пощипывать нежную весеннюю  траву,  а  терпеливые
собаки снова улеглись в мягкую красную пыль, с вожделением поглядывая на
круживших в сгущающихся сумерках ласточек. На широком простодушном  лице
Брента было написано недоумение и легкая обида.
   - Послушай, - сказал он. - Не кажется ли тебе, что она могла бы приг-
ласить нас поужинать?
   - Я, признаться, тоже этого ждал, да так и  не  дождался,  -  отвечал
Стюарт. - Что ты скажешь, а?
   - Не знаю, что и сказать. Странно как-то. В  конце  концов,  мы  ведь
давно не виделись и, как приехали, - прямо к ней. И  даже  почти  ничего
еще не успели и рассказать.
   - Мне показалось, что она поначалу здорово обрадовалась, увидав нас.
   - Да, мне тоже так подумалось.
   - А потом вдруг как-то притихла, словно у нее голова разболелась.
   - Да, я заметил, но не придал этому значения. Что это с ней,  как  ты
думаешь?
   - Не пойму. Может, мы сказали что-нибудь такое, что ее рассердило?
   На минуту оба погрузились в размышления.
   - Ничего такого не могу припомнить. И притом, когда  Скарлетт  разоз-
лится, это же сразу видно. Она не то что другие девчонки - у нее тут  же
все вырывается наружу.
   - Да, это мне как раз в ней и нравится. Она, когда сердится, не прев-
ращается в ледышку и не обливает тебя презрением, а  просто  выкладывает
все начистоту. И все-таки, видно, мы что-то не то сказали или сделали  -
почему она вдруг примолкла и стала какая-то  скучная.  Могу  поклясться,
что она обрадовалась, увидав нас, и, похоже,  хотела  пригласить  поужи-
нать.
   - Может, это потому, что нас опять вышвырнули из университета?
   - Ну да, черта с два! Не будь идиотом. Она же хохотала  как  чумовая,
когда мы ей об этом рассказывали. Да она не больше  нашего  уважает  всю
эту книжную премудрость.
   Брент, повернувшись в седле, кликнул своего негра-грума.
   - Джимс!
   - Да, сэр!
   - Ты слышал наш разговор с мисс Скарлетт?
   - Не-е, сэр, мистер Брент! Вы уж скажете! Да чтоб я стал подслушивать
за белыми господами!
   - А то нет, черт побери! У вас, черномазых, всегда ушки на макушке! Я
же видел, как ты, врунишка, слонялся вокруг крыльца и прятался за жасми-
новым кустом у стены. Ну-ка, вспомни, не сказали ли мы чего-нибудь тако-
го, что могло бы рассердить или обидеть мисс Скарлетт?
   После такого призыва к его сообразительности Джимс бросил притворство
и сосредоточенно сдвинул черные брови.
   - Не-е, сэр, такого я не заметил, она вроде не сердилась.  Она  вроде
очень обрадовалась, похоже, сильно без вас скучала  и,  покамест  вы  не
сказали про мистера Эшли и мисс Мелли Гамильтон - про то, что они  поже-
нятся, - все щебетала как птичка, а тут вдруг вся съежилась, будто  яст-
реба увидела.
   Близнецы переглянулись и кивнули, но на их лицах все еще было написа-
но недоумение.
   - Джимс прав, - сказал Стюарт. - Но в чем тут дело, в толк не возьму.
Черт подери, она же никогда не интересовалась Эшли - он для  нее  просто
друг. Она нисколько им не увлечена. Во всяком случае, не так, как нами.
   Брент утвердительно кивнул.
   - А может, ей обидно, что Эшли ничего не сказал ей про завтрашнее ог-
лашение - они же как-никак друзья детства? Девчонки любят узнавать такие
новости первыми - это для них почему-то важно.
   - Может, и так. Да только... ну, что с того, что не сказал? Это  ведь
держалось от всех в тайне, потому что было задумано  как  сюрприз.  И  в
конце-то концов, разве человек не имеет права молчать о своей  помолвке?
Мы ведь тоже ничего бы не узнали, не проболтайся нам тетушка мисс Мелли.
К тому же Скарлетт не могла не знать, что Эшли рано или  поздно  женится
на мисс Мелли. Мы-то знаем про это давным-давно. Так уж у них повелось у
Гамильтонов и Уилксов: жениться на кузинах. Всем было известно, что Эшли
когда-нибудь женится на мисс Мелли, а Милочка Уилкс выйдет замуж  за  ее
брата Чарлза.
   - Ладно, не желаю больше ломать себе над этим  голову.  Жаль  только,
что она не пригласила нас поужинать. Признаться, мне страсть как неохота
ехать домой и выслушивать маменькины вопли по поводу  нашего  исключения
из университета. А ведь пора бы ей и привыкнуть.
   - Будем надеяться, что Бойду уже удалось ее умаслить. Ты  же  знаешь,
как у этого хитреца ловко подвешен язык. Он всегда умеет ее задобрить.
   - Да, конечно, но на это ему нужно время. Он будет кружить вокруг  да
около, пока не заговорит ей зубы и она не сложит оружия и не  велит  ему
приберечь свое красноречие для адвокатской практики. А Бойду небось даже
не удалось пока что и подступиться к ма. Бьюсь об заклад,  что  она  все
еще в таком упоении от своего нового жеребца, что о нас и думать  забыла
и вспомнит про наше исключение, только когда сядет ужинать и  увидит  за
столом Бойда. Ну, а к концу ужина она уже распалится вовсю и  будет  ме-
тать громы и молнии. А часам к десяти, и никак не раньше, Бойду  удастся
втолковать ей, что было бы унизительно для любого из  ее  сыновей  оста-
ваться в учебном заведении, где ректор позволил себе разговаривать с на-
ми в таком тоне. И лишь к полуночи Бойд, наконец, так заморочит ей голо-
ву, что она взбесится и будет кричать на него - почему он не  пристрелил
ректора. Нет, раньше, как к ночи, нам домой лучше не соваться.
   Близнецы хмуро поглядели друг на друга. Они, никогда не робевшие ни в
драке, ни перед необъезженным скакуном, ни перед  разгневанными  соседя-
ми-плантаторами, испытывали священный трепет  перед  беспощадным  языком
своей рыжеволосой матушки и ее хлыстом, который она без стеснения пуска-
ла прогуляться по их задам.
   - Знаешь что, - сказал Брент. - Давай поедем к Уилксам. Эшли и барыш-
ни будут рады, если мы поужинаем с ними.
   Но Стюарт, казалось, смутился.
   - Нет, не стоит к ним ехать. У них там небось дым коромыслом -  гото-
вятся к завтрашнему барбекю, и притом...
   - Ах да, я и забыл, - поспешно перебил его Брент. - Нет, туда  мы  не
поедем.
   Они прищелкнули языком, трогая лошадей с  места,  и  некоторое  время
ехали в полном молчании. Смуглые щеки Стюарта порозовели от смущения. До
прошлого лета он усиленно ухаживал за Индией Уилкс с молчаливого одобре-
ния своих и ее родителей и всей округи. Все  жители  графства  полагали,
что спокойная, уравновешенная Индия  Уилкс  может  оказать  благотворное
влияние на этого малого. Во всяком случае, они горячо на нее уповали.  И
Стюарт мог бы заключить этот брачный союз, но Бренту это было не по  ду-
ше. Нельзя сказать, чтобы Индия совсем не нравилась Бренту, но он все же
находил ее слишком простенькой и скучной и никакими силами не мог заста-
вить себя влюбиться в нее, чтобы составить Стюарту компанию. Впервые  за
всю жизнь близнецы разошлись во вкусах, и Брента  злило,  что  его  брат
оказывает внимание девушке, ничем, по его мнению, не примечательной.
   А потом, прошлым летом, на политическом митинге в дубовой роще  возле
Джонсборо внимание обоих внезапно привлекла к себе Скарлетт О'Хара.  Они
дружили с ней не первый год, и еще со школьных лет она  была  неизменной
участницей всех их детских проказ, так как скакала верхом  и  лазила  по
деревьям почти столь же ловко, как они. А теперь, к полному  их  изумле-
нию, внезапно превратилась в настоящую молодую леди, и  притом  прелест-
нейшую из всех живущих на земле.
   Они впервые заметили, какие искорки пляшут в ее зеленых глазах, какие
ямочки играют на щеках, когда она улыбается, какие у нее изящные ручки и
маленькие ножки и какая тонкая талия. Близнецы отпускали шутки, острили,
а она заливалась серебристым смехом, и, видя, что она отдает им должное,
они лезли из кожи вон.
   Это был памятный в их жизни день. Впоследствии, не раз возвращаясь  к
нему в воспоминаниях, близнецы только диву давались, как это могло  слу-
читься, что они столь долго оставались нечувствительными к  чарам  Скар-
летт О'Хара. Они так и не нашли ответа на этот вопрос, а секрет  состоял
в том, что в тот день Скарлетт сама решила привлечь к себе их  внимание.
Знать, что кто-то влюблен не в нее, а в другую девушку, всегда было  для
Скарлетт сущей мукой, и видеть Стюарта возле Индии Уилкс  оказалось  для
этой маленькой хищницы совершенно непереносимым.  Не  удовольствовавшись
одним Стюартом, она решила заодно пленить и Брента и проделала это с та-
ким искусством, что ошеломила обоих.
   Теперь они оба были влюблены в нее по уши, а Индия Уилкс и Летти Ман-
ро из имения Отрада, за которой от нечего делать волочился Брент, отсту-
пили на задний план. Каково будет оставшемуся с носом, если Скарлетт от-
даст предпочтение одному из них, - над этим  близнецы  не  задумывались.
Когда придет срок решать, как тут быть, тогда они и решат.  А  пока  что
оба были очень довольны гармонией, наступившей в их сердечных делах, ибо
ревности не было места в отношениях братьев. Такое положение вещей чрез-
вычайно возбуждало любопытство соседей и раздражало их мать,  недолюбли-
вавшую Скарлетт.
   - Поделом вам обоим будет, если эта продувная девчонка надумает заар-
канить одного из вас, - сказала маменька. - А может, она решит, что двое
лучше одного, и тогда вам придется переселиться в Юту, к мормонам... ес-
ли только они вас примут, в чем я сильно сомневаюсь. Боюсь, что  в  один
прекрасный день вы просто-напросто напьетесь и перестреляете друг  друга
из-за этой двуличной зеленоглазой вертушки. А впрочем, может, оно бы и к
лучшему.
   С того дня - после митинга - Стюарт в обществе Индии чувствовал  себя
не в своей тарелке. Ни словом, ни взглядом, ни намеком не дала ему Индия
понять, что заметила резкую перемену в его отношении  к  ней.  Она  была
слишком хорошо для этого воспитана.  Но  Стюарт  не  мог  избавиться  от
чувства вины и испытывал поэтому неловкость. Он  понимал,  что  вскружил
Индии голову, понимал, что она и сейчас все еще любит его, а он - в глу-
бине души нельзя было  в  этом  не  признаться  -  поступает  с  ней  не
по-джентльменски. Он по-прежнему восхищался ею и безмерно уважал  ее  за
воспитанность, благородство манер, начитанность и прочие драгоценные ка-
чества, коими она обладала. Но, черт подери, она была так бесцветна, так
тоскливо-однообразна  по  сравнению  с   яркой,   изменчивой,   очарова-
тельно-капризной Скарлетт. С Индией всегда все было ясно, а Скарлетт бы-
ла полна неожиданностей. Она  могла  довести  своими  выходками  до  бе-
шенства, но в этом и была ее своеобразная прелесть.
   - Ну, давай поедем к Кэйду Калверту и поужинаем у него. Скарлетт  го-
ворила, что Кэтлин вернулась домой из Чарльстона. Быть может, она  знает
какие-нибудь подробности про битву за форт Самтер.
   - Это Кэтлин-то? Держу пари, она не знает даже, что этот форт стоит у
входа в гавань, и уж подавно ей не известно, что там  было  полным-полно
янки, пока мы не выбили их оттуда. У нее на уме одни балы и  поклонники,
которых она, по-моему, коллекционирует.
   - Ну и что? Ее болтовню все равно забавно слушать. И во всяком случае
мы можем переждать там, пока ма не уляжется спать.
   - Ладно, черт побери! Я ничего не имею против  Кэтлин,  она  действи-
тельно забавная, и всегда интересно послушать, как она рассказывает  про
Кэро Ротта и всех прочих, кто там в Чарльстоне. Но будь я проклят,  если
усинку за столом с этой янки - ее мачехой.
   - Ну, чего ты так на нее взъелся, Стюарт? Она же полна  самых  лучших
побуждений.
   - Я на нее не взъелся - мне ее жалко, а я не люблю людей, которые вы-
зывают во мне жалость. А она уж так хлопочет, так старается,  чтобы  все
было как можно лучше и все чувствовали себя  как  дома,  что  непременно
сказанет что-нибудь невпопад. Она действует мне на нервы! И при этом она
ведь считает всех нас, южан, дикарями. Она, видите ли, боится южан.  Бе-
леет как мел всякий раз при нашем появлении. Ей-богу, она похожа на  ис-
пуганную курицу, когда сидит на стуле, прямая как палка, моргает блестя-
щими, круглыми от страха глазами, и так и кажется, что вот-вот захлопает
крыльями и закудахчет, стоит кому-нибудь пошевелиться.
   - Это и неудивительно. Ты же прострелил Кэйду ногу.
   - Я был пьян, иначе не стал бы стрелять, - возразил Стюарт. - И  Кэйд
не держит на меня зла. Да и Кэтлин, и Рейфорд, и  мистер  Калверт.  Одна
только эта их мачеха-северянка подняла крик, что я,  дескать,  варвар  и
порядочным людям небезопасно  жить  среди  этих  нецивилизованных  дика-
рей-южан.
   - Что ж, она по-своему права. Она ведь янки, откуда ей набраться  хо-
роших манер. И в конце-то концов ты же все-таки стрелял в него, а он  ее
пасынок.
   - Да, черт подери, разве это причина, чтобы оскорблять меня! А  когда
Тони Фонтейн всадил пулю тебе в ногу, разве ма  поднимала  вокруг  этого
шум? А ведь ты ей не пасынок, как-никак - родной сын. Однако она  просто
послала за доктором Фонтейном, чтобы он перевязал рану, и спросила - как
это Тони угораздило так промахнуться. Верно, он был пьян,  сказала  она.
Помнишь, как взбесился тогда Тони?
   И при этом воспоминании оба так и покатились со смеху.
   - Да, мать у нас что надо! - с нежностью в голосе заметил Брент. - На
нее всегда можно положиться - уж она-то поступит, как нужно, и не  окон-
фузит тебя в глазах друзей.
   - Но похоже, она может здорово оконфузить нас в глазах отца и  девчо-
нок, когда мы заявимся сегодня вечером домой, - угрюмо изрек  Стюарт.  -
Знаешь, Брент, сдается мне, ухнула теперь наша поездка в Европу. Ты пом-
нишь, ма сказала: если нас снова вышибут из университета, не видать  нам
большого турне как своих ушей.
   - Ну и черт с ним, верно? Чего мы не видали в Европе? Чем,  скажи  на
милость, могут эти иностранцы похвалиться перед нами, что у них там  та-
кое есть, чего нет у нас в Джорджии? Держу пари, что девушки  у  них  не
красивее наших и лошади не быстрее, и могу поклясться, что их кукурузно-
му виски далеко до отцовского.
   - Эшли Уилкс говорит, что у них потрясающая природа  и  замечательная
музыка. Эшли очень нравится Европа. Он вечно про нее рассказывает.
   - Ты же знаешь, что за народ эти Уилксы. Они ведь все прямо  помешаны
на музыке, на книгах и на красивых пейзажах. Мать говорит - это  потому,
что их дедушка родом из Виргинии. Она утверждает, что они все там только
этим и интересуются.
   - Ну и пусть забирают себе все это. А мне дайте резвую лошадь, стакан
хорошего вина, порядочную девушку, за которой можно приволокнуться, и не
очень порядочную, с которой можно поразвлечься, и  забирайте  себе  вашу
Европу, нужна она мне очень... Не пустят нас в это турне - ну  и  напле-
вать! Представь себе, что мы сейчас были бы в Европе, а тут, того и гля-
ди, начнется война? Нам бы нипочем не поспеть назад! Чем ехать в Европу,
я лучше пойду воевать.
   - Да и я, в любую минуту... Слушай, Брент, я знаю, куда нам можно по-
ехать поужинать: дернем-ка прямо через болота к Эйблу Уиндеру  и  скажем
ему, что мы опять дома, все четверо, и в любую минуту готовы  стать  под
ружье.
   - Правильно! - с жаром поддержал его Брент. - И там мы  уж  наверняка
узнаем все последние новости об Эскадроне и что они в конце концов реши-
ли насчет цвета мундиров.
   - А вдруг они подумают нарядить нас, как зуавов? Будь я проклят, если
запишусь тогда в их войско! Я же буду чувствовать себя девчонкой в  этих
широких красных штанах! Они, ей-богу, как две капли воды похожи на женс-
кие фланелевые панталоны.
   - Да вы, никак, собрались ехать к мистеру Уиндеру? - вмешался  Джимс.
- Что ж, езжайте, только не ждите, что вам там добрый  ужин  подадут.  У
них кухарка померла, а новой они еще не купили. Стряпает пока одна  нег-
ритянка с плантации, и мне тамошние негры сказывали, что  такой  поганой
стряпни не видано нигде во всем белом свете.
   - Вот черт! А чего ж они не купят новой поварихи?
   - Да откуда у такой нищей белой швали возьмутся деньги покупать  себе
негров? У них сроду больше четырех рабов не было.
   В голосе Джимса звучало нескрываемое презрение.  Ведь  его  хозяевами
были Тарлтоны - владельцы сотни негров, и это возвышало его в  собствен-
ных глазах; подобно многим неграм с крупных плантаций, он смотрел свысо-
ка па мелких фермеров, у которых рабов было раз, два, и обчелся.
   - Я с тебя сейчас шкуру за эти слова  спущу!  -  вскричал  взбешенный
Стюарт. - Да как ты смеешь называть Эйбла Уиндера "нищей белой  швалью"!
Конечно, он беден, но вовсе не шваль, и я, черт побери, не позволю нико-
му, ни черному, ни белому, отзываться о нем дурно. Он - лучший человек в
графстве, иначе его не произвели бы в лейтенанты.
   - Во-во, я и сам диву даюсь, -  совершенно  невозмутимо  ответствовал
Джимс. - По мне, так им бы надо избрать себе офицеров из тех, кто  побо-
гаче, а не какую попало шваль.
   - Он не шваль. Ты не равняй его с такой, к примеру, швалью, как Слэт-
тери. Эйбл, правда, не богат. Он не крупный плантатор, просто  маленький
фермер, и если ребята сочли его достойным чина лейтенанта, не твоего ума
дело судить об этом, черномазый. В Эскадроне знают что делают.
   Кавалерийский Эскадрон был создан три месяца назад, в тот самый день,
когда Джорджия откололась от Союза Штатов, и сразу же начался призыв во-
лонтеров. Новая войсковая часть еще не получила  никакого  наименования,
но отнюдь не из-за отсутствия предложений. У каждого было наготове свое,
и никто не желал от него отказываться. Точно такие же споры  разгорелись
и по вопросу о цвете и форме обмундирования. "Клейтонские тигры", "Пожи-
ратели огня", "Гусары Северной Джорджии", "Зуавы", "Территориальные вин-
товки" (последнее - невзирая на то, что кавалерию предполагалось  воору-
жить пистолетами, саблями и охотничьими ножами, а вовсе не  винтовками),
"Клейтонские драгуны", "Кровавые громовержцы", "Молниеносные и беспощад-
ные" - каждое из этих наименований имело своих приверженцев. А пока воп-
рос оставался открытым, все называли новое формирование просто  Эскадро-
ном, и так оно и просуществовало до самого конца, хотя впоследствии  ему
и было присвоено некое весьма пышное наименование.
   Офицеры избирались самими волонтерами, ибо, кроме некоторых ветеранов
Мексиканской и Семинольской кампаний, никто во всем графстве не  обладал
ни малейшим военным опытом, а подчиняться приказам ветеранов,  если  они
не вызывали к себе личной симпатии и доверия, ни у кого не  было  охоты.
Четверо тарлтонских юношей были всем очень по сердцу, так же как и  трое
молодых Фонтейнов, но, к общему прискорбию, за них не  пожелали  голосо-
вать, ибо Тарлтоны легко напивались и были буйны во  хмелю,  а  Фонтейны
вообще отличались вспыльчивым нравом и  слыли  отчаянными  головорезами.
Эшли Уилксу присвоили звание капитана, поскольку он был лучшим  наездни-
ком графства, а его хладнокровие и выдержка могли обеспечить некое подо-
бие порядка. в рядах Эскадрона. Рейфорд  Калверт  был  назначен  старшим
лейтенантом, потому что Рейфа любили все, а  звание  лейтенанта  получил
Эйбл Уиндер, сын старого траппера и сам владелец небольшой фермы.
   Эйбл был огромный здоровяк, старше всех в  Эскадре  не  по  возрасту,
добросердечный, не шибко образованный, но умный,  смекалистый  и  весьма
галантный в обхождении с дамами. Дух снобизма был Эскадрону чужд. Ведь в
его составе насчитывалось немало таких, чьи отцы и дети нажили свое сос-
тояние, начав с обработки небольшого фермерского  участка.  А  Эйбл  был
лучшим стрелком в Эскадроне, непревзойденно метким стрелком - попадал  в
глаз белке с расстояния в семьдесят пять ярдов - и к тому же знал толк в
бивачной жизни: был отличным следопытом, умел разжечь костер под пролив-
ным дождем и найти ключевую воду. Эскадрон оценил его  по  заслугам,  он
пришелся всем по душе, и его сделали офицером. Он принял  оказанную  ему
честь с достоинством и без излишнего зазнайства - просто как положенное.
Однако жены и рабы плантаторов, в отличие от своих мужей  и  хозяев,  не
могли забыть, что Эйбл Уиндер выходец из низов.
   На первых порах в Эскадрон набирали только сыновей  плантаторов,  это
было подразделение джентльменов, и каждый вступал в него со своим конем,
собственным оружием, обмундированием, прочей экипировкой и слугой-рабом.
Но в молодом графстве Клейтон богатых плантаторов было не так-то  много,
и для того чтобы сформировать полноценную  войсковую  единицу,  возникла
необходимость набирать волонтеров среди сыновей мелких фермеров, траппе-
ров, охотников за пушным зверем и болотной дичью, а в  отдельных  редких
случаях - даже из числа белых бедняков, если они по личным  достоинствам
несколько возвышались над своим сословием.
   Эти молодые люди, так же как и их  богатые  соотечественники,  горели
желанием сразиться с янки, если война все же начнется, - но тут возникал
деликатный вопрос денежных расходов. Редко кто из мелких  фермеров  имел
лошадей. Они возделывали свою землю на мулах, да и в этих животных у них
не было излишка, - в лучшем случае две-три пары. Пожертвовать своими му-
лами для военных нужд они не могли, даже если бы  в  Эскадроне  возникла
потребность в мулах, чего, разумеется, никак не могло произойти. А белые
бедняки почитали себя на вершине благоденствия, если имели хотя бы одно-
го мула. Что же до охотников и трапперов, то у тех и подавно не было  ни
лошадей, ни мулов. Они питались тем, что приносил им  их  клочок  земли,
или подстреленной дичью, а также за счет простого товарообмена; пятидол-
ларовая бумажка раз в году являлась большой редкостью в их руках, и ни о
каких лошадях и мундирах им не приходилось и  помышлять.  Однако  они  в
своей бедности были столь же непреклонно горды, как плантаторы  в  своем
богатстве, и никогда не приняли бы от богатых соседей  никакой  подачки,
ничего, хотя бы отдаленно смахивающего  на  милостыню.  А  посему,  дабы
сформировать Эскадрон, не уязвляя при этом ничьего самолюбия, отец Скар-
летт, Джон Уилкс, Бак Манро, Джим Тарлтон, Хью Калверт  и  другие,  а  в
сущности, каждый  крупный  плантатор  графства,  за  исключением  одного
только Энгуса Макинтоша, выложили денежки на экипировку  и  лошадей  для
Эскадрона. В конечном счете каждый плантатор согласился внести деньги на
экипировку своих сыновей и еще некоторого количества чужих молодцов,  но
все это было облечено в такую форму, что менее  имущие  члены  Эскадрона
могли получить обмундирование и лошадь  без  малейшего  ущемления  своей
гордости.
   Дважды в неделю Эскадрон собирался в Джонсборо -  проходить  строевую
подготовку и молить бога, чтобы поскорее началась война. Нехватка в  ло-
шадях еще была, но те, кто уже сидел в седле, проводили  -  как  это  им
представлялось - кавалерийские маневры в поле позади здания суда, подни-
мая облака пыли, надрывая глотки до хрипоты и размахивая саблями  времен
Войны за независимость, снятыми со стен гостиных или кабинетов.  Те  же,
кто еще не обзавелся конем, сидели на приступочке перед лавкой Булларда,
наблюдали за своими гарцующими на лошадях товарищами по  оружию,  жевали
табак и делились слухами. А порой состязались в стрельбе. Особой нужды в
обучении этих парней стрельбе не возникало. Большинство южан приобщались
к огнестрельному оружию чуть не с колыбели, а повседневная охота на все-
возможную дичь сделала каждого из них метким стрелком.
   Самые разнообразные виды огнестрельного  оружия  поступали  из  домов
плантаторов и хижин трапперов всякий раз, как  Эскадрон  объявлял  сбор.
Длинноствольные ружья для охоты на белок, бывшие в ходу еще в  те  годы,
когда поселенцы впервые перевалили за Аллеганы; старые,  заряжающиеся  с
дула мушкеты, имевшие на своем счету немало индейских душ во времена ос-
воения Джорджии; кавалерийские пистолеты, сослужившие службу в 1812 году
в стычках с индейским племенем семинолов и  в  Мексиканской  войне;  ду-
эльные пистолеты с серебряной насечкой; короткоствольные  крупнокалибер-
ные пистолеты; охотничьи двустволки и красивые новые винтовки английской
выделки с блестящими отполированными ложами из благородных пород дерева.
   Обучение всегда заканчивалось в салунах Джонсборо,  и  к  наступлению
ночи вспыхивало столько драк, что офицеры были бессильны уговорить своих
сограждан не наносить друг другу увечья - подождать,  пока  это  сделают
янки. В одной из таких стычек и всадил Стюарт Тарлтон пулю в Кэйда  Кал-
верта, а Тони Фонтейн - в Брента. В те дни, когда формировался Эскадрон,
близнецы, только что изгнанные из Виргинского университета, возвратились
домой и с воодушевлением завербовались в его ряды. Однако после упомяну-
той перестрелки, два месяца назад, их матушка снова отправила своих  мо-
лодцов в университет - на этот раз в Джорджии, - с приказом:  оттуда  ни
шагу. Пребывая там, они, к великому огорчению, пропустили радости и вол-
нения учебных сборов и теперь сочли,  что  университетским  образованием
вполне можно пожертвовать ради удовольствия скакать верхом,  стрелять  и
драть глотку в компании приятелей.
   - Ладно, поехали к Эйблу, - решил Брент. - Мы можем переправиться че-
рез реку вброд во владениях мистера О'Хара, а потом в два счета доберем-
ся туда через фонтейновские луга.
   - Только не ждите, что вас там чем-нибудь накормят, окромя жаркого из
опоссума и бобов, - бубнил свое Джимс.
   - А ты вообще не получишь ничего, - усмехнулся Стюарт. -  Потому  как
ты сейчас отправишься к ма и скажешь ей, чтоб нас не ждали к ужину.
   - Ой, нет, не поеду! - в ужасе вскричал Джимс. -  Не  поеду,  и  все!
Больно-то мне надо, чтоб хозяйка с меня заместо вас шкуру спустила! Пер-
во-наперво она спросит, как это я недоглядел, что вас  опять  из  ученья
выперли. А потом я буду виноват, что вы сейчас из дома улизнули и она не
может дать вам взбучку. Вот тут она и начнет меня трепать, как утка дож-
девого червя, и я один стану за нее  в  ответе.  Нет  уж,  ежели  вы  не
возьмете меня с собой к мистеру Уиндеру, я убегу в лес, схоронюсь там на
всю ночь, и пущай меня забирает патруль - все лучше, чем  попасться  хо-
зяйке под горячую руку.
   Близнецы негодующе и растерянно поглядели на  исполненного  решимости
чернокожего мальчишку.
   - С этого идиота и вправду хватит нарваться на патруль, и тогда ма не
успокоится еще неделю. Честное слово, с этими черномазыми  одна  морока.
Иной раз мне кажется, что аболиционисты не так-то уж и плохо придумали.
   - Нечестно, если на то пошло,  заставлять  Джимса  расплачиваться  за
нас. Придется взять его с собой. Но слушай ты, черномазый негодник, пос-
мей только задирать нос перед тамошними неграми и хвалиться, что  у  нас
жарят цыплят и запекают окорока, в то время как они питаются только кро-
ликами да опоссумами, и я... я пожалуюсь на тебя ма. И мы не возьмем те-
бя с собой на войну.
   - Задирать нос? Чтоб я стал задирать нос перед этими нищими  неграми?
Нет, сэр, я не так воспитан. Миссис Беатриса научила меня по части хоро-
ших манер, почитай что не хуже вас умею.
   - Ну, в этом деле она не слишком-то преуспела - что с нами, что с то-
бой, - сказал Стюарт. - Ладно, поехали.
   Он осадил своего крупного гнедого жеребца, а затем,  дав  ему  шпоры,
легко поднял над редкой изгородью из жердей и пустил по вспаханному полю
Джералда О'Хара. Брент послал свою лошадь за гнедым жеребцом,  а  следом
за юношами перемахнул через изгородь и Джимс, прильнув к луке и  вцепив-
шись в гриву. Джимс не испытывал ни малейшей охоты  перепрыгивать  через
изгороди, но ему приходилось брать и более высокие препятствия, дабы  не
отставать от своих хозяев.
   В сгущавшихся сумерках они поскакали по  красным  бороздам  пашни  и,
спустившись с холма, уже приближались к реке, когда Брент крикнул брату:
   - Послушай, Стю, а ведь, что ни говори, Скарлетт должна была бы приг-
ласить нас поужинать?
   - Да я все время об этом думаю, - крикнул в ответ Стюарт. - Ну а  по-
чему, как ты полагаешь...


   ГЛАВА II

   Когда близнецы ускакали и стук копыт замер вдали, Скарлетт, в  оцепе-
нении стоявшая на крыльце, повернулась и, словно сомнамбула, направилась
обратно к покинутому креслу. Она так старалась  ничем  не  выдать  своих
чувств, что лицо у нее от напряжения странно онемело,  а  на  губах  еще
дрожала вымученная улыбка. Она тяжело опустилась в  кресло,  поджав  под
себя одну ногу и чувствуя, как сердцу становится тесно в груди от разди-
равшего его горя. Она болезненно ощущала его короткие  частые  толчки  и
свои странно заледеневшие ладони, и чувство ужасного, непоправимого нес-
частья овладело всем ее существом. Боль и растерянность были написаны на
ее лице - растерянность избалованного ребенка, привыкшего немедленно по-
лучать все, чего ни попросит, и теперь впервые столкнувшегося с  неведо-
мой еще теневой стороной жизни.
   Эшли женится на Мелани Гамильтон!
   Нет, это неправда! Близнецы что-то напутали. Или, как всегда,  разыг-
рывают ее. Не может, не может Эшли любить Мелани. Да и кто полюбит этого
бесцветного мышонка! Скарлетт с  инстинктивным  презрением  и  сознанием
своего превосходства воскресила в памяти тоненькую детскую фигурку Мела-
ни, ее серьезное личико, напоминающее  своим  овалом  сердечко  -  такое
простенькое, что его можно было даже назвать некрасивым. К тому же  Эшли
не виделся с ней месяцами. После тех танцев в прошлом году в  Двенадцати
Дубах он был в Атланте не более двух раз. Нет, Эшли не любит Мелани, по-
тому что... - вот тут уж она никак не может ошибаться -  потому  что  он
влюблен в нее, в Скарлетт! Он любит ее - это-то она знает твердо!
   Скарлетт услышала, как под тяжелой поступью Мамушки в холле  задрожал
пол, и, поспешно выпростав из-под себя ногу,  постаралась  придать  лицу
насколько возможно безмятежное выражение. Ни под каким видом нельзя  до-
пустить, чтобы Мамушка заподозрила что-то неладное. Мамушка считала всех
О'Хара своей непререкаемой собственностью,  принадлежащей  ей  со  всеми
потрохами, со всеми мыслями и чувствами, и полагала, что у них не  может
быть от нее секретов, а потому малейшего намека на какую-либо тайну дос-
таточно было, чтобы пустить ее по  следу  -  неутомимую  и  беспощадную,
словно гончая. Скарлетт по опыту знала: если только любопытство  Мамушки
не будет немедленно удовлетворено, она тут же побежит к хозяйке, и  тог-
да, хочешь не хочешь, придется во всем признаваться или придумывать  ка-
кую-нибудь более или менее правдоподобную историю.
   Мамушка выплыла из холла. Эта пожилая негритянка необъятных  размеров
с маленькими, умными, как у слона, глазками и  черной  лоснящейся  кожей
чистокровной африканки была душой и телом предана семейству О'Хара и яв-
лялась главным оплотом хозяйки дома, грозой всех слуг и нередко причиной
слез трех хозяйских дочек. Да, кожа у Мамушки была черная, но  по  части
понятия о хороших манерах и чувства собственного достоинства она  ничуть
не уступала белым господам. Она росла и воспитывалась в  спальне  Соланж
Робийяр, матери Эллин  О'Хара,  -  изящной,  невозмутимой,  высокомерной
француженки, одинаково жестко каравшей как детей своих, так  и  слуг  за
малейшее нарушение приличий. Будучи приставлена к Эллин, Мамушка,  когда
Эллин вышла замуж, прибыла вместе с ней из Саванны в Северную  Джорджию.
Кого люблю, того уму-разуму учу - было для Мамушки законом, а  поскольку
она и любила Скарлетт, и гордилась ею безмерно, то и учить ее уму-разуму
не уставала никогда.
   - А где ж жентмуны - никак уехали? Как же вы не пригласили их  отужи-
нать, мисс Скарлетт? Я уже велела Порку поставить  два  лишних  прибора.
Где ваши манеры, мисс?
   - Ах, мне так надоело слушать про войну, что я просто была не в  сос-
тоянии терпеть эту пытку еще и за ужином. А там, глядишь, и папа присое-
динился бы к ним и ну громить Линкольна.
   - Вы ведете себя не лучше любой негритянки с плантации, мисс,  и  это
после всех-то наших с вашей маменькой трудов! Да еще сидите тут на ветру
без шали! Сколько раз я вам толковала и толковала - попомните мое слово,
схватите лихорадку, ежели будете сидеть ввечеру с голыми плечами. Марш в
дом, мисс Скарлетт!
   Скарлетт с деланным безразличием отвернулась от Мамушки, радуясь, что
та, озабоченная отсутствием шали, не заметила ее расстроенного лица.
   - Не хочу. Я посижу здесь, полюбуюсь на закат. Он так  красив.  Пожа-
луйста, Мамушка, принеси мне шаль, а я подожду здесь папу.
   - Да вы, похоже, уже простыли - голос-то какой хриплый,  -  еще  пуще
забеспокоилась Мамушка.
   - Вовсе нет, - досадливо промолвила Скарлетт. - Принеси мне шаль.
   Мамушка заковыляла обратно в холл, и до Скарлетт  долетел  ее  густой
голос, звавший одну из горничных, прислуживавших на верхнем этаже.
   - Эй, Роза! Сбрось-ка мне сюда шаль мисс Скарлетт! - Затем последовал
еще более громкий возглас: - Вот безмозглое созданье! Ну, чтоб хоть  раз
был от нее какой-то прок! Нет, видать, придется самой лезть наверх!
   Скарлетт услышала, как застонали ступеньки лестницы, и тихонько  под-
нялась с кресла. Сейчас вернется Мамушка и снова примется отчитывать  ее
за нарушение правил гостеприимства, а Скарлетт чувствовала, что не в си-
лах выслушивать весь этот вздор, когда сердце у нее рвется на части. Она
стояла в нерешительности, раздумывая, куда бы ей укрыться, пока не утих-
нет немного боль в груди, и тут ее осенила неожиданная мысль, и  впереди
сразу забрезжил луч надежды. Отец уехал после обеда в Двенадцать Дубов с
намерением откупить у них Дилси - жену Порка, его лакея. Дилси была  по-
вивальной бабкой в Двенадцати Дубах и старшей над прислугой, и Порк ден-
но и нощно изводил хозяина просьбами откупить  Дилси,  чтобы  они  могли
жить вместе на одной плантации. Сегодня Джералд, сдавшись на его мольбы,
отправился предлагать выкуп за Дилси.
   "Ну конечно же, - думала Скарлетт, -  если  это  ужасное  известие  -
правда, то папа уж непременно должен знать. Ему, разумеется, могут ниче-
го и не сказать, но он сам заметит,  если  там,  у  Уилксов,  происходит
что-то необычное и все чем-то взволнованы. Мне бы только увидеться с ним
с глазу на глаз до ужина, и я все разузнаю - быть может, просто эти пар-
шивцы-близнецы снова меня разыгрывают".
   Джералд с минуты на минуту должен  был  возвратиться  домой.  Значит,
чтобы увидеть отца без свидетелей, надо перехватить его, когда он  будет
сворачивать с дороги на подъездную аллею. Скарлетт  неслышно  спустилась
по ступенькам крыльца, оглядываясь через плечо - не следит ли за ней Ма-
мушка из верхних окон. Не обнаружив за  колеблемыми  ветром  занавесками
широкого черного лица в белоснежном чепце и укоряющих глаз, Скарлетт ре-
шительным жестом подобрала подол своей цветастой зеленой юбки, и ее  ма-
ленькие ножки в туфлях без каблуков, перехваченные крест-накрест  лента-
ми, быстро замелькали по тропинке, ведущей к подъездной аллее.
   Темноголовые кедры, сплетаясь ветвями, превратили длинную, посыпанную
гравием аллею в некое подобие сумрачного туннеля. Укрывшись от глаз  под
надежной защитой их узловатых рук, Скарлетт умерила шаг.  Она  с  трудом
переводила дыхание из-за туго затянутого корсета; бежать она  не  могла,
но шла все же очень быстро. Вскоре она достигла конца подъездной аллеи и
вышла на дорогу, но продолжала идти вперед, пока  за  поворотом  высокие
деревья не скрыли из виду усадебного дома.
   Раскрасневшаяся, запыхавшаяся, она присела  на  поваленное  дерево  и
стала ждать отца. Он запаздывал, но она была этому даже рада. Есть время
успокоиться, отдышаться и встретить его с безмятежным видом, не  возбуж-
дая подозрений. Еще минута, и до нее долетит стук подков, и она  увидит:
вот он бешеным, как всегда, галопом гонит коня вверх по крутому  откосу.
Но минуты бежали одна за другой, а Джералд не появлялся. В ожидании  его
она смотрела вниз с холма, и сердце у нее снова заныло.
   "Нет, неправда это! - убеждала себя она. - Но почему он не едет?"
   Она смотрела на вьющуюся по склону холма дорогу, багрово-красную пос-
ле утреннего дождя, и мысленно прослеживала ее всю,  вплоть  до  илистой
поймы ленивой реки флинт, и дальше вверх по холму до Двенадцати Дубов  -
усадьбы Эшли. Теперь в ее глазах эта дорога имела только одно значение -
она вела к Эшли, к красивому дому с белыми  колоннами,  венчавшему  холм
наподобие греческого храма.
   "Ах, Эшли, Эшли!" - беззвучно воскликнула она, и сердце ее  заколоти-
лось еще сильнее.
   Холодное, тревожное предчувствие беды, не перестававшее терзать ее  с
той минуты, как близнецы принесли страшную весть, вдруг ушло  куда-то  в
глубь сознания, будучи вытеснено уже знакомым лихорадочным жаром, томив-
шим ее на протяжении последних двух лет.
   Теперь ей казалось странным, что Эшли, вместе с  которым  она  росла,
никогда прежде не привлекал к себе ее внимания. Он появлялся и  исчезал,
ни на минуту не занимая собой ее мыслей. И так было  до  того  памятного
дня, два года назад, когда он, возвратясь домой после своего  трехгодич-
ного путешествия по Европе, приехал к ним с визитом, и она полюбила его.
Вот так вдруг полюбила, и все!
   Она стояла на ступеньках крыльца, а он - в сером костюме  из  тонкого
блестящего сукна, с широким черным галстуком, подчеркивающим белизну его
плоеной сорочки, - внезапно появился на подъездной аллее верхом на лоша-
ди. Она помнила все до мельчайших деталей: блеск его сапог, камею с  го-
ловой медузы в булавке, которой был заколот галстук, широкополую панаму,
стремительным жестом снятую с головы, как только он увидел ее, Скарлетт.
Он спешился, бросил поводья негритенку и стал, глядя на нее; солнце  иг-
рало в его белокурых волосах, превращая их в серебряный шлем, и его меч-
тательные серые глаза улыбались ей.  Он  сказал:  "О,  вы  стали  совсем
взрослой, Скарлетт!" И, легко взбежав по ступенькам, поцеловал ей  руку.
Ах, этот голос! Никогда не забыть ей, как забилось ее сердце при  звуках
этого медлительного, глубокого, певучего, как музыка, голоса. Так  заби-
лось, словно она слышала его впервые.
   И в этот самый миг в ней вспыхнуло желание. Она  захотела,  чтобы  он
принадлежал ей, захотела не рассуждая, так же естественно и просто,  как
хотела иметь еду, чтобы утолять голод,  лошадь,  чтобы  скакать  верхом,
мягкую постель, чтобы на ней покоиться.
   Два года он сопровождал ее на балы и на теннисные  матчи,  на  рыбную
ловлю и на пикники, разъезжал с ней по всей округе, хотя и не столь час-
то, как братья-близнецы Тарлтоны или Кэйд Калверт, и не был столь назой-
лив, как братья Фонтейны, и все же ни одна неделя не проходила без того,
чтобы Эшли Уилкс не появился в поместье Тара.
   Правда, он никогда не домогался ее любви и в его  ясном  сером  взоре
никогда не вспыхивало того пламени, которое она привыкла подмечать в об-
ращенных на нее взглядах других мужчин. И все же... все же... она знала,
что он любит ее. Тут она ошибиться не могла. Ей говорил это ее  инстинкт
- тот, что проницательнее рассудка и мудрее жизненного опыта. Часто  она
исподтишка ловила на себе его взгляд, в котором не было присущей ему от-
решенности, а какая-то неутоленность и загадочная для  нее  печаль.  Она
знала, что Эшли любит ее. Так почему же он молчал? Этого она  понять  не
могла. Впрочем, она многого в нем не понимала.
   Он всегда был безупречно внимателен к  ней  -  но  как-то  сдержанно,
как-то отчужденно. Никто, казалось, не мог проникнуть в его мысли, а уж:
Скарлетт и подавно. Эта его сдержанность всех выводила из  себя  -  ведь
здесь все привыкли сразу выпаливать первое, что приходило на ум. В любых
традиционных развлечениях местной молодежи Эшли никому не уступал  ни  в
чем: он был одинаково ловок и искусен и на охоте, и на балу, и  за  кар-
точным столом, и в политическом споре,  и  считался,  притом  бесспорно,
первым наездником графства. Но одна особенность отличала  Эшли  от  всех
его сверстников: эти приятные занятия не были смыслом и содержанием  его
жизни. А в своем увлечении книгами, музыкой и писанием стихов он был со-
вершенно одинок.
   О боже, почему же этот красивый белокурый юноша, такой изысканно,  но
холодно учтивый, такой нестерпимо  скучный  со  своими  вечными  разгла-
гольствованиями о европейских странах, о книгах, о музыке,  о  поэзии  и
прочих совершенно неинтересных вещах, был столь  притягателен  для  нее?
Вечер за вечером Скарлетт, просидев с Эшли в сумерках на крыльце допозд-
на, долго не могла потом сомкнуть глаз и находила  успокоение  лишь  при
мысли о том, что в следующий вечер он несомненно сделает ей предложение.
Но вот наступал следующий вечер, а за ним еще следующий, и  все  остава-
лось по-прежнему. А сжигавшее ее пламя разгоралось все жарче.
   Она любила его и желала, но он был для  нее  загадкой.  Все  в  жизни
представлялось ей непреложным и простым - как ветры, дующие над  планта-
цией, как желтая река, омывающая холм. Все сложное было ей чуждо и непо-
нятно, и такой суждено ей было оставаться до конца дней своих. А  сейчас
впервые судьба столкнула ее лицом к лицу  с  натурой  несравненно  более
сложной, чем она.
   Ибо Эшли был из рода мечтателей - потомок людей, из поколения в поко-
ление посвящавших свой досуг раздумьям, а не действиям, упивавшихся  ра-
дужными грезами, не имевшими ничего общего с действительностью. Он  жил,
довольствуясь своим  внутренним  миром,  еще  более  прекрасным  на  его
взгляд, чем Джорджия, и лишь  нехотя  возвращался  к  реальной  действи-
тельности. Взирая на людей, он не испытывал к ним ни влечения, ни  анти-
патии. Взирая на жизнь, он не омрачался и не ликовал.  Он  принимал  су-
ществующий миропорядок и свое место в нем как нечто данное, раз  и  нав-
сегда установленное, пожимал плечами и возвращался в другой, лучший  мир
- к своим книгам и музыке.
   Скарлетт не понимала, как мог он, чья  душа  была  для  нее  потемки,
околдовать ее. Окружавший его ореол тайны возбуждал ее любопытство,  как
дверь, к которой нет ключа. Все, что было в нем загадочного,  заставляло
ее лишь упорнее тянуться к нему,  а  его  необычная  сдержанная  обходи-
тельность лишь укрепляла ее решимость полностью им завладеть.  Она  была
молода, избалованна, она еще не знала поражений и ни секунды не сомнева-
лась в том, что рано или поздно Эшли попросит  ее  стать  его  женой.  И
вдруг как гром среди ясного неба - эта ужасная весть. Эшли сделал  пред-
ложение Мелани! Да нет, не может быть!
   Как же так! Ведь не далее как на прошлой неделе, когда они в сумерках
возвращались верхом с прогулки, он неожиданно произнес: "Мне нужно  ска-
зать вам нечто очень важное, Скарлетт, но я просто не знаю, с  чего  на-
чать".
   У нее бешено заколотилось сердце от сладкого предчувствия,  и,  пони-
мая, что желанный миг наконец настал, она скромно опустила глаза, но тут
Эшли прибавил: "Впрочем, нет, не сейчас. Мы уже почти дома, у нас не бу-
дет времени на разговор. Ах, какой же я трус,  Скарлетт!"  И,  пришпорив
коня, он следом за ней взлетел на холм, к усадьбе.
   Сидя на поваленном дереве, Скарлетт вспомнила эти слова,  переполнив-
шие ее тогда такой радостью, и внезапно они обрели для нее совсем  иной,
ужасный смысл. А может быть, он просто хотел  сообщить,  что  обручен  с
другой?
   Господи! Хоть бы папа вернулся! Она не в силах была  больше  выносить
это состояние неизвестности. Снова и снова нетерпеливо вглядывалась  она
вдаль, но все было напрасно.
   Солнце уже закатилось, и багряный край небес поблек, став  тускло-ро-
зовым; лазурь над головой постепенно окрашивалась  в  нежные,  зеленова-
то-голубые, как яйцо зорянки, тона, и таинственная сумеречная тишь  при-
роды неслышно обступала Скарлетт со  всех  сторон.  Призрачный  полумрак
окутывал землю. Красные борозды пахоты и красная лента  дороги,  утратив
свой зловеще-кровавый оттенок, превратились в обыкновенную бурую  землю.
На выгоне, по ту сторону дороги, лошади, коровы и мулы тихо стояли возле
изгороди в ожидании, когда их погонят к конюшням, коровникам и к  ужину.
Их пугал темный силуэт зарослей вдоль реки, и они прядали ушами в сторо-
ну Скарлетт, словно радуясь соседству человека.
   В этом призрачном полумраке высокие сосны в пойме  реки,  такие  соч-
но-зеленые при свете дня, казались совершенно черными на блеклой пастели
неба - могучие, величественные гиганты,  они  стояли  сомкнутым  строем,
преграждая доступ к неспешно бегущей желтой воде.  Белые  трубы  усадьбы
Уилксов на том берегу реки, на холме, меркли  все  больше  среди  густой
темной зелени дубов, и только мерцавшие кое-где огоньки зажженных к ужи-
ну ламп манили на ночлег.
   Влажное, теплое дыхание весны, напоенное запахом свежевспаханной зем-
ли и молодых, рвущихся к небу побегов, сладко обволакивало Скарлетт.
   Весна, закаты, нежно-зеленая поросль никогда  не  пробуждали  в  душе
Скарлетт ощущения чуда. Прекрасное было повседневностью, частицей жизни,
как воздух, как вода. Ее сознание было восприимчиво к красоте лишь впол-
не конкретных, осязаемых предметов - породистых  лошадей,  женских  лиц,
нарядных одеяний... И все же торжественная тишина этих сумерек, спустив-
шихся на возделанные земли Тары, принесла успокоение  ее  взбаламученной
душе. Она любила эту землю - любила безотчетно и беззаветно, как  любила
лицо матери, склоненное в молитве при свете лампады.
   А Джералда все еще не было видно на безлюдной извилистой дороге. Если
сидеть здесь и ждать. Мамушка, без сомнения, отыщет ее и прогонит в дом.
Продолжая вглядываться в уходящую во мрак  дорогу,  она  вдруг  услышала
стук копыт, долетевший от подножия холма со стороны  выгона,  и  увидела
разбегающихся в страхе коров и лошадей. Джералд О'Хара возвращался домой
напрямик через поля и гнал коня во весь опор.
   Он взлетел на холм на своем плотном, длинноногом гунтере, похожий из-
дали на мальчишку, оседлавшего коня себе не по росту. Седые  волосы  его
стлались на скаку по ветру, он стегал лошадь хлыстом и понукал криком.
   Забыв на мгновение о снедавшей ее тревоге,  Скарлетт  с  гордостью  и
нежностью любовалась отцом, ибо что ни говори, а Джералд О'Хара был  ли-
хим наездником.
   "Стоит ему выпить, и его тут же понесет махать через изгороди, -  по-
думала Скарлетт. - А ведь как раз на этом месте в прошлом году он  выле-
тел из седла и сломал ногу. Хороший вроде бы получил урок. Да еще  клят-
венно пообещал маме прекратить эти штуки".
   Скарлетт не испытывала ни малейшего страха перед отцом. Он был как бы
ее сверстником -  даже  больше,  чем  сестры,  -  ведь  Джералд,  словно
мальчишка, любил втайне от жены скакать по полям напрямик, а Скарлетт  -
тоже большая охотница до всяких эскапад - была его верной союзницей про-
тив Мамушки. Она поднялась с дерева - поглядеть, как он будет прыгать.
   Высокий жеребец приблизился к ограде и, подобравшись, без  малейшего,
казалось, усилия взял  препятствие  под  ликующие  возгласы  седовласого
всадника, махавшего в воздухе хлыстом. Не замечая дочери, стоявшей в те-
ни под деревьями, Джералд одобрительно потрепал лошадь по холке и  свер-
нул на дорогу.
   - Любому коню в округе дашь сто очков, а может, и во  всем  штате,  -
гордо поведал он своему жеребцу, и ирландский акцент,  от  которого  ему
так и не удалось избавиться за все тридцать девять лет жизни в  Америке,
отчетливо прозвучал в его речи. Затем он поспешно принялся  приглаживать
волосы и оправлять мятую, выбившуюся из-за пояса сорочку и съехавший на-
бок галстук. Скарлетт понимала, что эти прихорашивания нужны  для  того,
чтобы предстать перед женой в таком виде,  какой  подобает  джентльмену,
степенно возвратившемуся домой верхом после визита к соседям. И  тут  же
она сообразила, что это дает ей повод начать разговор, не  открывая  ис-
тинной цели своего появления здесь.
   Она звонко рассмеялась. Джералд, как она и ожидала, вздрогнул от нео-
жиданности, затем увидел ее и придержал жеребца;  вид  у  него  сделался
сконфуженный и вместе с тем вызывающий. Он спешился с трудом  -  повреж-
денное колено еще давало о себе знать - и, ведя лошадь в поводу,  напра-
вился к дочери.
   - Так-так, мисс, - сказал он и ущипнул ее за щеку, - вы, значит, взя-
лись шпионить за мной и, совсем как ваша сестрица Сьюлин на прошлой  не-
деле, побежите жаловаться маменьке?
   Голос его звучал негодующе и в то же время жалобно, и Скарлетт, желая
немного подразнить его, насмешливо прищелкнула языком и потянулась  поп-
равить ему галстук. На нее пахнуло крепким запахом виски и более  слабым
- свежей мяты. И еще пахло жевательным табаком, кожей и лошадьми. Этот с
детства любимый запах был всегда связан в ее представлении с  отцом,  но
безотчетно нравился ей и как принадлежность других мужчин.
   - Нет, па, я же не ябеда, вроде Сьюлин, - заверила она отца и, отсту-
пив на шаг, окинула его оценивающим взглядом, дабы  удостовериться,  что
все в порядке.
   Джералд был невысок ростом - чуть больше пяти футов, - но обладал та-
ким массивным торсом и могучей шеей,  что  сидя  производил  впечатление
крупного мужчины. Этот могучий торс держался на двух коротких, но  чрез-
вычайно крепких ногах, неизменно обутых в сапоги из самой лучшей кожи  и
столь же неизменно широко расставленных, как  у  задиристого  мальчишки.
Низкорослые мужчины обычно кажутся немного смешными, если  начинают  пы-
житься и напускать на себя важность, но бойцовский петух, даже  если  он
мал, всегда пользуется уважением на птичьем дворе, и то же  самое  можно
было сказать о Джералде О'Хара. Ни одному самому отчаянному смельчаку не
пришло бы в голову отозваться о Джералде О'Хара как о смешном  маленьком
коротышке.
   Ему уже стукнуло шестьдесят, и его жесткие курчавые волосы выбелила и
посеребрила седина, но на лукавом лице этого жизнелюбца еще не обозначи-
лось морщин, а небольшие голубые глаза были по-прежнему молоды и  взгляд
юношески безмятежен и тверд, ибо Джералд О'Хара не привык  терзать  свой
мозг отвлеченными проблемами,  выходящими  за  пределы  целесообразности
прикупа или блефа при игре в покер. И более типичную ирландскую физионо-
мию - широкоскулую, краснощекую, большеротую, курносую и воинственную  -
не так-то легко было бы сыскать на всем пространстве его далекой,  давно
покинутой родины.
   А под этой холерической внешностью скрывалось  нежнейшее  из  сердец.
Вопли раба, получавшего, быть может, и заслуженную порку,  детский  плач
или жалобное мяуканье котенка были невыносимы для его ушей. Но пуще все-
го на свете он страшился, как бы эта его  слабость  не  была  кем-нибудь
подмечена, и даже не подозревал, что через пять минут знакомства  с  ним
его доброта бросалась в глаза каждому: такое открытие нанесло бы самолю-
бию Джералда чувствительнейший удар. Ведь ему  казалось,  что,  заслышав
громовые раскаты голоса хозяина, все, трясясь от страха, опрометью  бро-
саются исполнять его волю. Он был далек от мысли о том, что только одно-
му голосу - негромкому голосу его жены - повиновалось  все  в  поместье.
Это должно было навеки остаться для него тайной, ибо все, начиная с  Эл-
лин и кончая самым тупым негритенком, были участниками безмолвного дели-
катного заговора: хозяин должен считать, что здесь его слово - закон.
   А уж Скарлетт бурные вспышки его гнева не пугали и подавно. Она  была
старшей из детей Джералда, и теперь, когда трое его сыновей лежали в мо-
гилах на семейном кладбище и стало очевидно, что он уже не  будет  иметь
наследника, у него мало-помалу образовалась привычка беседовать со Скар-
летт как мужчина с мужчиной, что весьма льстило ее тщеславию, и она  по-
любила эти беседы. Скарлетт больше походила характером на отца,  чем  ее
сестры - мечтательная, хрупкая  Кэррин,  в  крещении  Кэролайн-Айрин,  и
изящная Сьюлин, крещенная Сьюзин-Элинор, чрезвычайно гордившаяся  своими
аристократическими манерами.
   Более того - Джералда и  Скарлетт  связывали  узы  взаимного  укрыва-
тельства. Если Джералд ловил Скарлетт на месте преступления, когда  она,
ленясь прогуляться полмили до ворот, перелезала через ограду или засижи-
валась допоздна на ступеньках крыльца с очередным поклонником, он  само-
лично яростно отчитывал ее, но никогда не сообщал об этом ни  Эллин,  ни
Мамушке. Если же Скарлетт видела, что отец, невзирая на данное жене обе-
щание, скачет верхом через изгороди, или ненароком узнавала  от  местных
кумушек подлинную сумму его карточного проигрыша, она, в  свою  очередь,
тоже воздерживалась за ужином от упоминания об этих его провинностях, не
в пример Сьюлин, выдававшей его секреты с деланно невинным  видом.  Дже-
ралд и Скарлетт торжественно заверяли друг друга,  что  все  эти  мелочи
только зря взволновали бы Эллин и посему никакая сила на свете не заста-
вит их ранить ее нежные чувства.
   Скарлетт, вглядываясь в смутно различимое в меркнущем свете лицо  от-
ца, безотчетно почувствовала себя увереннее от его близости. Его  грубо-
ватая простота, исходившая от него жизненная сила находили в  ней  живой
отклик. Будучи от природы совершенно неспособной к самоанализу,  она  не
отдавала себе отчета в том, что те же свойства присущи и ей, несмотря на
все усилия Эллин и Мамушки, пытавшихся на протяжении шестнадцати лет пе-
рекроить ее на свой лад.
   - Ну, теперь у вас вполне благопристойный вид, - сказала она, - и ес-
ли вы будете держать язык за зубами, никто не заподозрит, что  вы  опять
откалывали свои номера. Хотя, после того как вы в прошлом  году  сломали
ногу, прыгая через эту самую изгородь, мне кажется...
   - Не хватало еще, черт побери, чтобы я получал  указания  от  дочери,
через что мне дозволено прыгать, - загремел Джералд, снова ущипнув ее за
щеку. - Моя шея, надо полагать, это моя шея, и только моя. А вот что вы,
мисс, делаете здесь, да еще в таком виде, без шали?
   Понимая,  что  отец  пользуется  своим  излюбленным  способом,  чтобы
увильнуть от неприятного разговора, Скарлетт сказала, беря его под руку:
   - Я дожидалась вас. Я же не знала, что вы так задержитесь. Мне  хоте-
лось узнать, удалось ли вам купить Дилси.
   - Купил, купил. Отвалил за нее больше денег, чем мне по карману. И ее
купил и эту ее девчонку, Присей. Джон Уилкс хотел мне  их  подарить,  но
Джералд О'Хара никогда не допустит, чтобы про него  говорили,  будто  он
способен использовать дружбу в корыстных целях при  заключении  торговой
сделки. Я заставил Джона взять с меня за них три тысячи.
   - Боже милостивый, неужели три тысячи, папа! И совершенно ни  к  чему
было покупать еще и Присей!
   - Вот как! Оказывается, я уже дожил до того, что мои  поступки  выно-
сятся теперь на суд моей дочери? - высокопарно изрек Джералд. - Присей -
славная девчушка, и посему...
   - Я прекрасно ее знаю. Хитрое, глупое создание, - спокойно стояла  на
своем Скарлетт, нимало не испугавшись взрыва его негодования. - И купили
вы ее только потому, что об этом просила Дилси.
   Очередной раз уличенный в добром поступке, Джералд как всегда смутил-
ся и обескураженно умолк, а Скарлетт откровенно рассмеялась над его бес-
хитростной ложью.
   - Ну и что с того? А какой был бы толк покупать Дилси,  если  бы  она
все время убивалась из-за дочки? Ладно, больше ни одному своему негру не
позволю жениться на негритянке с чужой плантации. Слишком  дорого  обхо-
дится. Однако пора, пошли ужинать, малышка.
   Сумрак сгущался, последние зеленоватые отблески  заката  догорели  на
небе, и в теплом, напоенном весенними ароматами  воздухе  уже  ощущалась
ночная прохлада. Но Скарлетт медлила, не зная, как навести  разговор  на
Эшли так, чтобы отец не разгадал ее мыслей. Это было непросто, ибо Скар-
летт отнюдь не отличалась изворотливостью ума, и Джералд столь же  легко
распознавал ее уловки, как она - его, и не  проявлял  при  этом  особого
такта.
   - Как они там все в Двенадцати Дубах?
   - Да как обычно. Заезжал Кэйд Калверт, и, покончив насчет  Дилси,  мы
посидели на веранде, выпили пунша. Кэйд только что вернулся из  Атланты,
а там все очень взволнованы слухами о войне, только и разговору  что  об
этом...
   Скарлетт вздохнула. Если Джералд пустится рассуждать о войне и выходе
Джорджии из Союза Штатов, этого хватит на целый час. Она  прервала  его,
направив разговор в другое русло:
   - А о завтрашнем барбекю разговора не было?
   - Говорили, припоминаю. Мисс... постой, как же ее  звать-то,  ну,  ты
знаешь, славная такая малютка, двоюродная сестричка Эшли, та, что была у
нас в прошлом году... Вспомнил - мисс Мелани Гамильтон! Она  только  что
приехала из Атланты со своим братом Чарлзом и...
   - О, вот как! Уже приехала?..
   - Да, да, приехала. Очень милое создание, держится так скромно, как и
подобает девушке. Ну, пошли же, чего ты опять стала, твоя маменька  хва-
тится нас.
   Сердце Скарлетт упало. Она еще питала безрассудную надежду,  что  ка-
кие-нибудь обстоятельства помешают Мелани Гамильтон покинуть родную  Ат-
ланту, но похвалы отца, расточаемые всему, что в этой девушке  было  так
чуждо ей самой, заставили ее пойти напролом:
   - А Эшли тоже был там?
   - И Эшли был. - Джералд выпустил руку дочери и, повернувшись, пытливо
на нее поглядел. - За этим ты сюда и пришла? К чему же ходить вокруг  да
около?
   Скарлетт растерялась и с досадой почувствовала, что краснеет.
   - Ну, что ж ты молчишь?
   Она по-прежнему не проронила ни  звука,  сожалея  в  душе,  что  отца
нельзя схватить за плечи, тряхнуть, заставить замолчать.
   - Он был там и очень ласково расспрашивал о тебе, так же  как  и  его
сестры, и все выражали надежду, что ты непременно побываешь у них завтра
на барбекю. И я, - не без лукавства добавил он, - заверил их,  что,  ко-
нечно, ничто не может тебе помешать. Ну, а теперь выкладывай, что у тебя
с Эшли?
   - Ничего, - сказала Скарлетт и потянула его за рукав. - Пошли  домой,
папа.
   - Так. Теперь ты заторопилась домой, - промолвил он. - Ну, а я  наме-
рен теперь стоять здесь, пока ты мне не объяснишь. Последнее время с то-
бой, похоже, творится что-то неладное. Он что, заигрывал с тобой? Может,
делал тебе предложение?
   - Нет! - отрезала Скарлетт.
   - И не сделает, - сказал Джералд.
   Скарлетт вспыхнула, но Джералд властным жестом не дал ей заговорить.
   - Помолчите, мисс! Сегодня Джон Уилкс сообщил мне под большим  секре-
том, что Эшли женится на мисс Мелани. И завтра будет  объявлена  их  по-
молвка.
   Рука Скарлетт, вцепившаяся в его рукав, безжизненно повисла.  Значит,
это все-таки правда!
   Боль, словно хищный зверь, вонзила когти в ее сердце. Она перехватила
взгляд отца - и уловила в нем и сострадание и досаду: эта проблема  была
совсем не по его части и он не знал, как к ней подступиться. Любя  дочь,
он вместе с тем чувствовал себя не в своей тарелке из-за того, что Скар-
летт вынуждала его улаживать ее детские беды. Эллин-та знает, как в  та-
ких случаях надлежит поступать. Скарлетт следовало бы обратиться к мате-
ри.
   - Зачем ты выставляешь себя на посмешище - позоришь  и  себя  и  всех
нас? - заговорил он, как всегда в минуты волнения повышая голос. - Веша-
ешься на шею парню, который тебя знать не хочет? А  ведь  к  тебе  готов
посвататься любой самый видный жених в графстве.
   Гнев и оскорбленная гордость заглушили на мгновение боль.
   - Я не вешалась ему на шею. Просто эта новость удивила меня.
   - А ведь ты врешь! - сказал Джералд и, вглядевшись в ее убитое  горем
лицо, добавил в порыве доброты и жалости: - Прости  меня,  доченька.  Но
ведь ты же еще ребенок, и поклонников у тебя хоть пруд пруди.
   - Маме было пятнадцать лет, когда она выходила за вас  замуж,  а  мне
уже шестнадцать, - глухо пробормотала Скарлетт.
   - Твоя мать другое дело, - сказал Джералд. - Она никогда не была  та-
кой вертихвосткой, как ты. Ну, ну, дочка, голову выше! На будущей неделе
мы с тобой поедем в Чарльстон к твоей тетушке Евлалии, и ты, как  послу-
шаешь, что они там рассказывают про форт Самтер, так тут же и думать пе-
рестанешь о своем Эшли.
   "Он считает меня ребенком, - подумала Скарлетт. Горе и досада на отца
сковали ей язык. - Куплю ей, дескать, новую погремушку, и  она  забудет,
что набила себе на лбу шишку!"
   - И нечего смотреть на меня бешеными глазами,  -  сказал  Джералд.  -
Будь у тебя в голове побольше мозгов, давно могла бы выйти замуж хоть за
Брента, хоть за Стюарта Тарлтона. Подумай-ка над этим, дочка. Выходи за-
муж за одного из близнецов, и мы с Джимом Тарлтоном соединим наши  план-
тации, а для тебя построим красивый дом как раз посередине,  на  границе
между ними, там, где большая сосновая роща, и...
   - Да перестаньте вы разговаривать со мной, как с ребенком! -  не  вы-
держала Скарлетт. - Не хочу я ехать ни в какой Чарльстон, и не нужен мне
ваш дом, и не желаю я выходить замуж ни за одного  из  близнецов!  Никто
мне не нужен, кроме... - Она прикусила язык, но, увы, слишком поздно.
   Голос Джералда звучал на этот раз странно спокойно,  и  слова  падали
медленно, словно он раздумчиво выбирал их из  того  запаса,  к  которому
редко приходилось прибегать:
   - Никто, значит, тебе не нужен, кроме Эшли, а его-то ты получить и не
можешь. И если бы даже он захотел жениться на тебе, я бы с большой  нео-
хотой дал свое согласие, хотя Джон Уилкс и лучший мой друг.  -  И  видя,
что его слова поразили Скарлетт, он добавил: - Я хочу  видеть  мою  дочь
счастливой, а ты никогда не была бы счастлива с ним.
   - О да, да, я была бы счастлива! Очень!
   - Нет, дочка, никогда. Чтобы брак был счастливым, муж и  жена  должны
быть из одного теста.
   У Скарлетт едва не слетели с языка  неосторожные  слова:  "Но  вы  же
счастливы, хотя совсем не из одного теста с мамой", - однако она вовремя
удержалась, понимая, что за подобную наглость может заработать пощечину.
   - Уилксы совсем другого сорта люди, не такие,  как  мы,  -  продолжал
Джералд, все так же медленно подбирая слова. - Да они и ни  на  кого  во
всей нашей округе не похожи, я таких, как они, больше и не встречал ниг-
де. Они - странный народ, и это хорошо, что в их роду так повелось - же-
ниться на своих двоюродных сестрах и оставлять, так  сказать,  все  свои
странности при себе.
   - Да нет же, папа, Эшли вовсе не...
   - Придержи язык, котенок! Ничего плохого я про этого  малого  сказать
не хочу, он мне нравится. Я говорю "странный" не в смысле поврежденный в
уме. И таких подвигов, как за Калвертами,  которые  могут  просадить  на
скачках все состояние, или как за Тарлтонами, у которых один-два пьяницы
в каждом поколении, или как за Фонтейнами, которые все отпетые  буяны  и
готовы пристрелить человека за любую безделицу, - таких подвигов за ним,
конечно, не водится. Но только это все обычные дела, каждому понятные, и
если бог уберег от такого Джералда О'Хара, так это ему просто повезло! И
опять же я вовсе не считаю, что Эшли стал бы тебя поколачивать или  нас-
тавлять тебе рога. Впрочем, это бы еще полбеды, потому что тут  ты,  мо-
жет, сумела бы его понять. Но он совсем по-особому странный  человек,  и
понять его невозможно. Я его люблю, но зарежь меня, если я понимаю  хоть
половину из того, что он говорит. Ну, скажи мне, доченька,  сказки,  по-
лоска руку на сердце, ты что-нибудь понимаешь во  всей  этой  галиматье,
которую он несет про книжки, музыку, стихи, картины и прочую чепуховину?
   - Ах, папа, - нетерпеливо вскричала Скарлетт, - будь я его женой,  со
мной он стал бы совсем иным!
   - Вот оно что, ты так полагаешь? - язвительно промолвил Джералд, бро-
сив на нее испытующий взгляд. - Плохо же ты знаешь мужчин, не говоря уже
об Эшли. Ни одна жена на всем свете не сумела еще переделать мужа, и со-
ветую тебе зарубить это себе на носу. А уж чтоб  переделать  кого-нибудь
из Уилксов - да тут сам всемогущий бог тебе не поможет, дочка! Весь  род
у них такой, такими они были испокон веков. И такими, верно, и  останут-
ся. Говорю тебе - это у них в крови. Ты что, не видишь, как они  носятся
то в Нью-Йорк, то в Бостон - послушать оперу или поглядеть  на  какие-то
там масляные полотна. И целыми ящиками заказывают себе у янки  французс-
кие и немецкие книжки. А потом дни и ночи просиживают за этими  книжками
или раздумывают бог весть о чем, вместо того чтобы поехать на охоту  или
составить партию в покер, как подобает настоящим мужчинам.
   - Во всем графстве никто лучше не сидит в седле, чем Эшли! - вне себя
воскликнула Скарлетт, глубоко задетая тем, что ее любимого заподозрили в
недостатке мужественности. - Никто, разве что его отец. И  кто,  как  не
Эшли, всего на прошлой неделе выставил вас в Джонсборо на двести  долла-
ров в покер?
   - Откуда тебе известно, что на двести, - калвертские мальчишки  опять
распустили язык? - сердито пробормотал Джералд. - Эшли никому не уступит
ни в седле, ни за карточным столом - разве я против этого спорю,  дочка?
Да и во хмелю он крепок - любого из  тарлтонских  мальчишек  свалит  под
стол. Это все так, да только у него к этому вовсе не лежит душа. Вот по-
чему я говорю, что странный он человек.
   Скарлетт молчала. У нее стало еще тяжелее на сердце. Ей  нечего  было
возразить отцу, она понимала, что он прав. Эшли нисколько не  тянуло  ко
всем этим лихим забавам, в которых он принимал участие с таким  блеском.
Он просто проявлял вежливый интерес к тому, чему другие отдавали душу.
   Правильно разгадав причину ее молчания, Джералд потрепал ее по  плечу
и торжествующе произнес:
   - Вот видишь, Скарлетт. Ты сама понимаешь, что я прав. Ну, на что те-
бе такой муж, как Эшли? У всех у них мозги набекрень, у этих Уилксов.  -
И помолчав, прибавил вкрадчиво: - А Тарлтонов я просто так  помянул,  не
нравятся - не надо. Они славные парни, но если  тебе  больше  по  сердцу
Кэйд Калверт, то, по мне, и он хорош. Калверты все - добрый народ,  хоть
старик и взял себе в жены янки. А когда пробьет мой час... Слушай,  дет-
ка! Я завещаю Тару тебе и Кэйду...
   - Не пойду я за Кэйда, хоть меня озолоти!  -  со  злостью  выкрикнула
Скарлетт. - И перестаньте же навязывать его мне, слышите! И не нужна мне
ваша Тара и ваши дурацкие плантации. К чему все это, если...
   Она хотела сказать: "если я не могу иметь того, кого хочу",  но  Дже-
ралд, ужаленный в самое сердце пренебрежением, с каким был отвергнут его
великодушный дар - его Тара, которая, не считая, разумеется. Эллин, была
ему дороже всего на свете, не дал ей договорить:
   - От вас ли я это слышу, Скарлетт О'Хара! По-вашему, значит,  Тара  -
ничего не стоящий клочок земли?..
   Скарлетт упрямо мотнула головой. Она была так несчастна, что  ей  уже
было все равно - отец рассвирепеет, ну и пусть...
   - Земля - единственное на свете, что  имеет  ценность,  -  воскликнул
Джералд, вне себя от возмущения воздев над головой свои  короткие  руки,
словно призывая небо в свидетели, - потому что она -  единственное,  что
вечно, и не мешало бы тебе зарубить себе это на носу! Единственное, ради
чего стоит трудиться, за что стоит бороться... и умереть!
   - Ах, папа, - презрительно молвила Скарлетт, -  вы  рассуждаете,  как
настоящий ирландец!
   - А разве я когда-нибудь этого стыдился? Напротив, я этим горжусь.  И
вы тоже наполовину ирландка, не забывайте, мисс! А для того, у кого есть
хоть капля ирландской крови в жилах, его земля - это то же,  что  родная
мать. И мне сейчас стыдно за тебя. Я предложил тебе в дар  прекраснейшую
из всех земель, не считая, конечно, графства Мит в Старом  Свете,  а  ты
что? Презрительно фыркнула!
   Джералд в своем праведном гневе распаялся все  больше  и  больше,  но
что-то в потухшем лице Скарлетт заставило его изменить тон:
   - Впрочем, ты еще молода. Она еще пробудится в тебе - любовь к  своей
земле. Иначе и быть не может, ведь ты тоже ирландка. А сейчас ты еще ре-
бенок, и у тебя одни мальчишки на уме. Станешь постарше, сама  все  пой-
мешь... А пока подумай насчет Кэйда, или одного из  близнецов,  или  ко-
го-нибудь из сынков Эвана Манро, и ты увидишь, какую шикарную я тебе за-
качу свадьбу!
   - Ах, папа!
   Но разговор этот уже донельзя утомил Джералда, и терпение его истощи-
лось - надо же, чтобы все это свалилось именно на его плечи! И  особенно
досадно было то, что Скарлетт все еще казалась удрученной после того как
он предложил ей на выбор лучших женихов графства и Тару в придачу.  Дже-
ралд привык, чтобы его дары принимались с благодарными поцелуями и апло-
дисментами.
   - Ну, хватит дуться, мисс. Кого ты изберешь себе в мужья -  не  имеет
большого значения, если это будет джентльмен, южанин и  человек  достой-
ный. А любовь приходит к женщине уже в браке.
   - Ах, папа, какие у вас старомодные взгляды!
   - И очень правильные, кстати! На что нам вся эта любовная  чепуха  на
новомодный манер, все эти браки по любви, как у слуг  или  как  у  янки!
Лучшие браки - это те, когда родители сами выбирают  супруга  для  своей
дочери. Ну разве может такая глупышка, как ты, разобраться, где  хороший
человек, а где негодяй? Погляди хоть на Уилксов. Откуда в них такая  си-
ла, такое достоинство - у всех, из поколения в поколение? Да потому, что
они заключают браки среди своей родни, женятся на двоюродных  сестрах  -
так уж у них заведено.
   - Ах, боже мой! - вскричала Скарлетт. Слова  отца  снова  разбередили
рану, напомнив ей о неотвратимости предстоящего союза. Джералд беспомощ-
но потоптался на месте, глядя на ее понурую голову.
   - Да ты, никак, ревешь? - спросил он, неуклюже взяв ее за  подбородок
и стараясь запрокинуть ей голову, и сам уже чуть не плача от жалости.
   - Нет! - выкрикнула она, резко отстраняясь от него.
   - Ты лжешь, и за это я тобой горжусь. Я рад, что  в  тебе  есть  гор-
дость, котенок. И завтра на этом барбекю ты должна держаться  гордо.  Не
хватает только, чтобы тебя подняли на смех и по всей округе пошли сплет-
ни, что ты бегаешь за парнем, который никогда не предлагал тебе  ничего,
кроме дружбы.
   "И вовсе это не так, - с грустью думала Скарлетт. -  Я  для  него  не
просто друг, я же знаю. Я чувствую это. Будь у меня  еще  хоть  немножко
времени, я бы заставила его заговорить... Все ведь  это  только  потому,
что у этих Уилксов принято жениться на кузинах!"
   Джералд взял ее руку и продел под свой локоть.
   - А теперь мы пойдем ужинать, и весь этот  разговор  останется  между
нами. Я не хочу расстраивать твою мать и тебе не советую. А  ну-ка,  да-
вай, дочка, высморкайся.
   Скарлетт высморкалась в свой истерзанный носовой платок, и  они  рука
об руку зашагали по темной аллее, а лошадь медленно пошла за ними. Возле
дома Скарлетт хотела было снова что-то сказать,  но  тут  на  ступеньках
крыльца она различила фигуру матери. Эллин была в шляпе, шали  и  митен-
ках, а за ее спиной, с лицом мрачнее тучи, держа в руках черную  кожаную
сумку с бинтами и лекарствами, стояла Мамушка. Эту  сумку  Эллин  О'Хара
всегда брала с собой, когда на плантации кто-нибудь заболевал и она  шла
оказать больному помощь. В минуты возмущения  и  без  того  оттопыренная
нижняя губа Мамушки выпячивалась еще дальше, и Скарлетт с одного взгляда
поняла: что-то вызвало неодобрение Мамушки и она вся кипит.
   - Мистер О'Хара! - заметив их приближение, окликнула мужа Эллин. Мать
Скарлетт принадлежала к тому поколению, которое считало необходимым соб-
людать известный декорум в отношениях между супругами, даже  после  сем-
надцати лет брака, увенчавшегося появлением на свет  шестерых  детей.  -
Мистер О'Хара, у Слэттери беда: Эмми разрешилась от бремени, но  ребенок
умирает, и его надо окрестить. Мы с Мамушкой хотим  пойти  туда,  погля-
деть, чем можно помочь.
   В голосе ее звучала вопросительная интонация, словно она  испрашивала
у Джералда согласия, что, разумеется,  было  простой  формальностью,  но
чрезвычайно льстило Джералду.
   - Час от часу не легче! - сразу вспылил Джералд. - Неужели эта  белая
рвань не может дать нам спокойно поужинать! А мне как  раз  не  терпится
рассказать вам, что говорят в Атланте о войне! Что ж,  ступайте,  миссис
О'Хара, вы же иначе не сомкнете глаз до утра - все будете терзаться, что
у кого-то беда, а вас там не было.
   - Да она только голову на подушку и тут же опять вскочит и бежать. То
надо какого-то негра полечить, то кого-то из этих белых бедняков,  будто
уж: они сами о себе позаботиться не могут! - глухо  проворчала  Мамушка,
спускаясь с крыльца и направляясь к стоявшей в боковой аллее коляске.
   - Замени меня за столом, дорогая, - сказала Эллин, и ее обтянутая ми-
тенкой рука неясно коснулась щеки Скарлетт.
   Немеркнущая магия этого прикосновения, тонкий аромат сухих духов  ли-
монной вербены и легкий шелест шелкового платья,  как  всегда,  трепетом
отозвались в сердце Скарлетт, несмотря на душившие ее слезы. В присутст-
вии Эллин у Скарлетт захватывало дух-мать была неким чудом, по странному
волшебству обитающим под одной с  ней  кровлей,  неотразимо  прекрасным,
внушающим благоговейный трепет и неизменно приносящим утешение  во  всех
горестях.
   Джералд помог жене сесть в коляску и дал кучеру наставление не  гнать
лошадей и ехать с осторожностью. Тоби, двадцать лет ходивший за лошадьми
Джералда, негодующе скривил губы - хозяин мог бы и не совать нос  в  его
дела. Мамушка восседала рядом с ним, дополняя собой картину нескрываемо-
го африканского недовольства поведением хозяев.
   "Если бы мы поменьше помогали этим несчастным Слэтгери, - хмуро  раз-
думывал Джералд, - они бы с охотой продали мне свои жалкие несколько ак-
ров болотистой низины и освободили бы графство от  своего  присутствия".
Но тут в мозгу у него привычно мелькнула мысль о хорошей шутке, и, пове-
селев, он сказал:
   - Давай-ка, дочка, скажем Порку, что я решил  не  покупать  Дилси,  а
вместо этого продал его самого Джону Уилксу.
   Бросив поводья болтавшемуся поблизости негритенку,  Джералд  поднялся
на крыльцо. Горести Скарлетт были им уже позабыты, а мысли полны  одним:
как получше разыграть своего черного лакея. Скарлетт медленно,  чувствуя
холодную тяжесть в ногах, последовала за отцом. Ее брак с Эшли  выглядел
бы в конце концов ничуть не более странным, чем союз ее отца с Эллин Ро-
бийяр, в супружестве Эллин О'Хара. И в который уж раз она с  недоумением
спросила себя, как это могло произойти, что ее недалекий, грубоватый па-
паша ухитрился взять себе в жены такую женщину, как ее  мать,  ибо  двух
более несхожих по рождению, воспитанию и образу мыслей людей просто  не-
возможно было себе представить.


   ГЛАВА III

   Эллин О'Хара исполнилось тридцать два года, она уже была матерью шес-
терых детей, из коих схоронила троих, и по существовавшим в  те  времена
понятиям считалась женщиной среднего возраста. Она была почти на  голову
выше своего горячего, вспыльчивого коротышки-супруга, но спокойная  гра-
ция движений, приковывая к себе внимание, заставляла забывать про ее вы-
сокий рост. Стоячий воротничок черного шелкового платья  туго  обтягивал
округлую, тонкую, чуть смуглую шею. Голова была слегка  откинута  назад,
словно под тяжестью густых темных волос, стянутых на затылке тугим узлом
и уложенных в сетку. От своей  француженки-матери,  родители  которой  в
1791 году бежали на Гаити от революции, она унаследовала  и  эти  темные
волосы, и темные, с узким разрезом глаза, и  иссиня-черные  ресницы;  от
отца - офицера наполеоновской армии - прямой удлиненный нос и  чуть  за-
метную широкоскулость, смягченную нежной линией подбородка и щек. И  уж,
верно, сама жизнь наградила Эллин и горделивой, без  высокомерия,  осан-
кой, и изысканной грацией, и этой меланхоличностью взгляда без  малейшей
искорки веселья.
   Чуть больше блеска в глазах, тепла в улыбке, живости в мелодично-неж-
ном голосе, звучавшем музыкой в ушах ее близких и слуг, и красота  Эллин
О'Хара была бы неотразимой. В  напевности  ее  говора  была  протяжность
гласных, характерная для жителей прибрежной Джорджии, и легкий французс-
кий акцент. Голос Эллин никогда не повышался до крика - отдавала ли  она
приказания слугам или пробирала за шалости детей, - но все обитатели Та-
ры повиновались ему беспрекословно и  мгновенно,  преспокойно  игнорируя
громы и молнии, которые привык метать ее супруг.
   И всегда, с тех пор как помнила себя Скарлетт, ее мать была  такой  -
деятельной и невозмутимой среди всех  ежедневных  треволнений  усадебной
жизни; укоряла она или поощряла, голос ее был  неизменно  мягок  и  тих,
спина пряма и дух несгибаем; она осталась такой даже после  потери  трех
малюток-сыновей. Скарлетт ни разу не видела, чтобы мать, сидя в  кресле,
позволила себе откинуться на спинку. И руки у нее всегда были заняты ру-
кодельем, если только она не сидела за обеденным столом, или за  усадеб-
ными счетоводными книгами, или у постели больного. Иногда (в присутствии
гостей) это могла быть изящная вышивка, в другой раз  -  просто  рубашка
Джералда или детское платьице, требующее починки. А не то, так она  шила
одежду для слуг. И шла ли она, шурша платьем, по дому, наблюдая за убор-
кой, заглядывала ли в кухню или в мастерскую, где шилась одежда для нег-
ров, занятых на полевых работах, на пальце у нее всегда блестел  золотой
наперсток, а по пятам за ней следовала  девочка-негритянка,  на  которую
была возложена обязанность носить за хозяйкой шкатулку  розового  дерева
со швейными принадлежностями и выдергивать из готового шитья наметку.
   Скарлетт никогда не видела, чтобы мать теряла самообладание или чтобы
ее туалет, независимо от времени суток, не был в безупречном  состоянии.
Если Эллин О'Хара собиралась на бал, или в гости, или  в  Джонсборо  для
присутствия на сессии суда, ее туалет обычно занимал не менее двух часов
и требовал услуг двух горничных и Мамушки, но если  возникала  необходи-
мость действовать быстро, ее молниеносная готовность поражала всех.
   Скарлетт в своей спальне, расположенной напротив материнской, с  мла-
денчества привыкла слышать на заре легкий торопливый топот босых ног  по
деревянному полу, тревожный стук в дверь к хозяйке, испуганные,  приглу-
шенные голоса, сообщавшие о начавшихся родах, или о чьей-то болезни, или
смерти, приключившейся в одной из  беленных  известкой  хижин.  Не  раз,
подкравшись к своей двери, Скарлетт смотрела в щелку и видела, как мать,
аккуратно причесанная, в застегнутом на все пуговицы платье, с медицинс-
кой сумкой в одной руке и высоко поднятой свечой в другой, появляется на
пороге темной спальни, откуда доносится мерное похрапывание отца.
   И на ее детскую душу сразу нисходило успокоение,  когда  она  слышала
сочувственный, но твердый шепот матери:
   - Тише, не так громко. Вы разбудите мистера О'Хара. Никто  не  умрет,
это не такая опасная болезнь.
   Приятно было снова забраться в постель и уснуть, сознавая,  что  мать
ушла туда, в ночь, и, значит, ничего страшного не случится.
   А утром, не дождавшись помощи ни от старого доктора Фонтейна,  ни  от
молодого, вызванных куда-то еще, и проведя  у  постели  роженицы  или  у
смертного одра всю ночь. Эллин О'Хара спускалась, как обычно, в столовую
к завтраку. И если под глазами у нее залегли  глубокие  тени,  то  голос
звучал бодро, как всегда, и ничто не выдавало пережитого напряжения.  За
величавой женственностью Эллин скрывалась стальная выдержка и воля, дер-
жавшие в почтительном трепете весь дом - и не только слуг и дочерей,  но
и самого Джералда, хотя он даже под страхом смерти никогда бы в этом  не
признался.
   Порой, перед отходом ко сну, Скарлетт, поднявшись на  цыпочки,  чтобы
дотянуться до материнской щеки, смотрела на нежный рот Эллин, казавшийся
таким беззащитным, на ее тонкую верхнюю губу и невольно спрашивала себя:
неужели этот рот тоже когда-нибудь беспечно улыбался и в  ночной  тишине
шепотом поверял свои девичьи секреты на ухо подружке? Это казалось нево-
образимым. Для Скарлетт Эллин всегда была такой, как сейчас, -  сильной,
мудрой опорой для всех, единственным человеком на свете,  знающим  ответ
на все вопросы.
   Но, конечно, Скарлетт была не права. Эллин Робийяр из  Саванны  умела
беззаботно улыбаться и заливаться беспричинным смехом, как любая пятнад-
цатилетняя девчонка этого живописного городка на  берегу  Атлантики,  и,
как все девчонки, поверяла по ночам свои секреты подружкам - все  секре-
ты, кроме одного. Так было вплоть до того дня, когда некий Джералд О'Ха-
ра, двадцатью восемью годами старше Эллин, не вошел в ее жизнь. И случи-
лось это в тот самый год, когда Филипп Робийяр, ее беспутный черноглазый
кузен с дерзким взглядом и отчаянными повадками, навсегда покинул  город
и унес с собой весь молодой жар ее сердца, оставив маленькому кривоного-
му коротышке ирландцу только восхитительно женственную оболочку.
   Но Джералду, который, женившись на Эллин, не помнил себя от  счастья,
и этого было довольно. И если какая-то частица ее души была  мертва  для
него, он никогда от этого не страдал. Джералд был достаточно умен, чтобы
понимать: если он, небогатый ирландец, без роду без племени, взял в жены
девушку из самого богатого и родовитого семейства на всем  побережье,  -
это почти что равносильно чуду. Ведь он был никто,  человек,  выбившийся
из низов.
   Джералд О'Хара эмигрировал из Ирландии в Америку, когда ему едва  ис-
полнился двадцать один год. Отъезд был скоропалительным,  как  случалось
не раз и с другими добрыми ирландцами и до него и после.  Он  уехал  без
багажа, с двумя шиллингами в кармане, оставшимися после оплаты  проезда,
и крупной суммой, в которую была оценена его голова, - более крупной, на
его взгляд, чем совершенное им нарушение закона. Ни один  оранжист,  еще
не отправленный в ад, не стоил в глазах британского правительства, да  и
самого сатаны, ста фунтов стерлингов, но если тем не менее правительство
приняло так близко к сердцу смерть земельного агента какого-то  английс-
кого помещика, давно покинувшего свое поместье, это значило, что Джерал-
ду О'Хара надлежало бежать, и притом побыстрее. Правда, он  обозвал  зе-
мельного агента "оранжистским ублюдком", но это, по мнению Джералда, еще
не давало тому права оскорбительно насвистывать ему в лицо "Воды Война".
   Битва на реке Войн произошла более ста лет тому назад,  но  для  всех
О'Хара и любого из их соседей этого промежутка времени как бы не сущест-
вовало, словно только вчера их мечты и надежды, вместе с  их  землями  и
состоянием, были развеяны по ветру в облаках пыли, поднятых копытами ко-
ня трусливого Стюарта, бежавшего с поля боя,  оставив  своих  ирландских
приверженцев на расправу Вилли Оранскому и  его  оголтелым  наемникам  с
оранжевыми кокардами.
   По этой и многим другим причинам семья Джералда не почла нужным расс-
матривать трагический исход вышеупомянутой ссоры как нечто заслуживающее
серьезного внимания - помимо, разумеется, того, что он  мог  повлечь  за
собой серьезные последствия для них.  На  протяжении  многих  лет  семья
О'Хара, подозреваемая в тайных антиправительственных действиях, была  на
дурном счету у английских констеблей, и Джералд был  не  первым  О'Хара,
спешно покинувшим родину под покровом предрассветных сумерек. Он  смутно
помнил своих двух старших братьев Джеймса и  Эндрю,  молчаливых  юношей,
порой неожиданно появлявшихся ночью с какими-то таинственными поручения-
ми, порой исчезавших на целые недели - к неизбывной тревоге матери  -  и
сбежавших в Америку много лет назад, после того  как  на  скотном  дворе
О'Хара под полом хлева был обнаружен небольшой склад огнестрельного ору-
жия. Теперь оба они стали преуспевающими торговцами в  Саванне  ("Одному
господу известно, что это за город такой", - со  вздохом  говаривала  их
мать, вспоминая своих старших отпрысков мужского пола), и молодого  Дже-
ралда отослали к ним.
   Мать наскоро поцеловала его в щеку, жарко прошептав на ухо слова  ка-
толической молитвы, отец же напутствовал его так: "Помни,  из  какой  ты
семьи, и не позволяй никому задирать перед тобой нос". И с этим  Джералд
покинул родной кров. Пятеро высоченных братцев одарили его  на  прощанье
одобрительно-покровительственными улыбками, ибо он был в их  глазах  еще
ребенком, да к тому же единственным недомерком  в  этом  племени  рослых
здоровяков.
   Отец и все пять братьев были крепкого сложения и  более  шести  футов
росту, а коротышка Джералд в двадцать один год уже знал, что господь бог
в своей неизреченной мудрости отпустил ему всего пять футов и  четыре  с
половиной дюйма в длину. Но Джералд никогда не позволял себе на это  се-
товать и - такой уж у него был характер - отнюдь не считал,  что  низкий
рост может быть для него в чем-либо помехой. Скорее даже особенности те-
лосложения и сделали его тем, чем он стал, ибо еще на  пороге  жизни  он
познал одну истину: маленький человек должен быть крепок,  чтобы  выжить
среди больших. И в этом качестве Джералду отказать было нельзя.
   Его рослые братья были немногословными, мрачноватыми парнями.  Утрата
былого величия их славного рода подспудной злобой жгла их души и  проры-
валась наружу язвительными шуточками. Будь Джералд таким же  здоровенным
верзилой, как они, он тоже пошел бы по  темному  извилистому  пути  всех
О'Хара, примкнув к тайным мятежникам. Но  Джералд  был  горячая  голова,
"задира и горлопан", по выражению его нежной матушки, чуть что -  лез  с
кулаками, и его буйный нрав каждому мгновенно бросался в глаза. Он  дер-
жался со своими могучими братьями как маленький, но храбрый бойцовый пе-
тух среди крупнопородистых представителей птичьего двора, и братья люби-
ли его и добродушно поддразнивали, забавляясь его яростью, а иной раз  и
поколачивали, чтобы он не слишком все же забывался и знал свое место.
   Если запас знаний Джералда, с которым он прибыл в Америку, был весьма
скуден, то сам он, вероятно, об этом не подозревал. Да и  не  придал  бы
значения, открой ему кто-нибудь на это глаза. Мать научила его чтению  и
письму и выработала у него хороший почерк. Арифметика далась ему  легко.
И на этом его образование оборвалось. Латынь  он  знал  постольку,  пос-
кольку мог повторить за священником, что положено повторять во время ка-
толической мессы, а его познания по истории ограничивались всевозможными
фактами попрания исконных прав Ирландии. Из поэтов он знал только  Мура,
а по части музыки мог похвалиться недурным знанием старинных  ирландских
песен. Питая искреннее уважение к людям, получившим хорошее образование,
он, однако, ничуть не страдал от недостатка собственного. Да  и  на  что
оно ему было в этой новой стране, где самый невежественный ирландец  мог
стать большим богачом? В стране, где от мужчины требовалась только сила,
выносливость и любовь к труду.
   Джеймсу и Эндрю, пристроившим его у себя в лавке в Саванне,  тоже  не
приходилось сокрушаться по поводу его необразованности. Его  четкий  по-
черк, точность в подсчетах и хорошая торговая  сметка  вызывали  к  нему
уважение, в то время как вздумай он похвалиться  какими-либо  познаниями
по части литературы или музыки, его подняли бы на смех. Америка в те го-
ды была еще гостеприимна к ирландцам. Джеймс и Эндрю, поначалу  гонявшие
фургоны с чужими товарами из Саванны в глубь Джорджии, преуспев, обзаве-
лись собственной торговлей, и Джералд преуспевал вместе с ними.
   Американский Юг пришелся ему по вкусу, и мало-помалу он стал южанином
в собственных глазах. Кое в чем Юг и южане оставались для него загадкой,
но он со свойственной ему цельностью и широтой натуры принял их  такими,
как он их понимал, принял их взгляды и обычаи: скачки,  покер,  дуэльный
кодекс, страсть к политике, ненависть  к  янки.  Права  Юга,  рабство  и
власть Короля Хлопка, презрение к "белой рвани" - к белым  беднякам,  не
сумевшим выбиться в люди, - и подчеркнуто рыцарское отношение  к  женщи-
нам. Он даже научился жевать табак. Учиться поглощать виски в  неумерен-
ных количествах не хмелея ему не было нужды - он владел  этим  даром  от
природы.
   И все же Джералд оставался Джералдом. Образ его жизни и взгляды  пре-
терпели изменение, но менять свою манеру поведения он не стремился, даже
если бы это было ему под силу. Он отдавал  должное  томной  элегантности
богатых хлопковых и рисовых плантаторов, приезжавших в Саванну из  своих
увитых плющом резиденций, гарцевавших по улицам на  породистых  лошадях,
эскортируя экипажи не менее элегантных дам, за которыми катили фургоны с
черной челядью. Однако самому Джералду элегантность  не  давалась,  хоть
умри. Протяжный ленивый говор приятно ласкал ему слух, но его  собствен-
ный язык не был для этого приспособлен, и речь Джералда по-прежнему зву-
чала резко и грубовато. Ему нравилась небрежная грация, с какой  богатые
южане заключали крупные сделки или ставили на карту раба, плантацию, це-
лое состояние и расплачивались за проигрыш, ни на секунду не теряя хоро-
шего расположения духа, так же легко и беспечно, как швыряли мелкую  мо-
нетку негритенку. Но Джералд, знавший в жизни нужду, не мог  невозмутимо
и благодушно относиться к денежным потерям. Они были славный народ,  эти
южане с прибрежных плантаций - нежноголосые, горячие, забавные  в  своих
непостижимых прихотях; они нравились  Джералду.  Но  молодого  ирландца,
явившегося сюда из страны холодных влажных ветров, дующих  над  повитыми
туманом топями, не таящими в себе  тлетворных  миазмов,  отличала  такая
крепкая жизненная хватка, какая и не снилась высокомерным отпрыскам бла-
городных семей из края тропического солнца и малярийных болот.
   Он перенимал у них то, что считал для себя полезным, и отбрасывал ос-
тальное. Он открыл, что покер и ясная голова во  хмелю  могут  сослужить
неплохую службу, и пришел к заключению, что покер - одно из самых полез-
ных изобретений южан. Вот эта его врожденная смекалка в карточных  играх
и способность легко поглощать золотистое питье и принесла  Джералду  два
самых драгоценных приобретения - его  плантацию  и  его  черного  лакея.
Третьим драгоценным приобретением была его жена, но за нее он мог благо-
дарить лишь непостижимую милость господа бога.
   Лакей по имени Порк, ослепительно  черный,  вышколенный,  исполненный
чувства собственного достоинства, знающий толк во всех  тонкостях  порт-
няжного искусства и элегантности, перешел во владение Джералда в резуль-
тате затянувшейся до  утра  партии  в  покер  с  плантатором  с  острова
Сент-Саймон, умевшим не менее стойко блефовать, чем Джералд, но проявив-
шим меньшую стойкость по части новоорлеанского рома. И хотя прежний вла-
делец Порка хотел потом откупить его обратно и предлагал  двойную  цену,
Джералд отказался наотрез, ибо обладание первым в его жизни рабом, да  к
тому же еще "лучшим, черт подери, лакеем  на  всем  побережье",  явилось
важным шагом на пути к исполнению его заветной мечты - стать и землевла-
дельцем и рабовладельцем.
   Он уже давно пришел к решению, что не будет, как Джеймс и Эндрю,  всю
жизнь заниматься торговлей и просиживать ночи при свечах, подбивая  итог
под колонками цифр. Не в пример братьям, он остро чувствовал своего рода
социальное клеймо па тех, кого именовали здесь "торговым людом". Джералд
хотел стать плантатором. Выходец из семьи ирландских арендаторов, неког-
да владевшей пахотными землями и охотничьими угодьями, и страстно  желал
насладиться видом зеленеющих покров собственных возделанных полей. Целе-
устремленно и безоглядно он мечтал о собственном доме, собственной план-
тации, собственных лошадях, собственных рабах. И  здесь,  в  этой  новой
стране, не ведающей двух главных опасностей, которые  подстерегают  зем-
левладельца у него на родине, - налогов, пожирающих весь доход  от  уро-
жая, и неизбывной угрозы конфискации, - он намерен был воплотить в жизнь
свою мечту. Но шли годы, и он понял, по честолюбивые замыслы -  одно,  а
осуществление их - нечто другое. Местная земельная знать оказалась  кре-
постью, проникнуть внутрь которой у него не было никакой надежды.
   И тут рука Судьбы и рука карточного игрока преподнесли ему кусок зем-
ли, который он впоследствии нарек Тарой, и подвигли его тем самым переб-
раться с побережья в глубь Северной Джорджии.
   Однажды теплой весенней ночью в одном из салу нов Саванны до ушей его
случайно долетели слова какого-то незнакомца, заставившие его сразу  об-
ратиться в слух. Незнакомец, уроженец Саванны, только что возвратился  а
родной город после двенадцати лет, проведенных в глубине штата.  Он  был
участником земельной лотереи, организованной штатом с целью поделить  на
участки обширную территорию Центральной Джорджии, уже очищенной  от  ин-
дейских племен за год до того, как Джералд  прибыл  в  Америку.  Человек
этот отправился туда и основал плантацию, но дом, который он себе  пост-
роил, сгорел, "проклятое это место" ему осточертело, и  он  был  бы  рад
поскорее сбыть его с рук.
   Джералд, никогда не расстававшийся с  мечтой  приобрести  собственную
плантацию, представился незнакомцу я с возрастающим интересом стал  слу-
шать его рассказ о том, что на север штата хлынули переселенцы из  обеих
Каролин и Виргинии. Джералд уже достаточно давно жил на побережье, чтобы
усвоить характерный для местных жителей взгляд на остальную часть  штата
как на непроходимую лесную чащу, где за каждым деревом прячется  индеец.
Правда, по делам своих братьев он поднимутся на сотню миль вверх по реке
Саванне, побывал в Огасте и в старых городах еще  дальше  к  западу.  Он
знал, что эта часть штата не менее заселена, чем побережье, но по  расс-
казам незнакомца выходило, что его плантация  расположена  более  чем  в
двухстах пятидесяти милях к северо-западу от Саванны, немного южнее реки
Чаттахучи. Джералд считал, что земли к северу от этой реки еще  заселены
индейцами племени чероки, и поэтому был очень удивлен, когда  незнакомец
стал рассказывать, какие на этих новых землях возникли процветающие  го-
рода и поместья, и посмеялся его вопросу - не тревожат ли их индейцы?
   Через час беседа начала увядать, и тогда Джералд, уставив  на  незна-
комца невиннейший взгляд ярко-голубых глаз и затаив на дне  души  ковар-
нейший умысел, предложил составить партию в покер. Текли ночные часы,  и
стаканы бессчетно наполнялись и опустошались, остальные игроки  мало-по-
малу выходили из игры, и лишь Джералд продолжал сражаться с  незнакомцем
уже один на один. Незнакомец двинул на середину стола все свои  фишки  и
прикрыл их сверху купчей на плантацию. Джералд тоже двинул все свои фиш-
ки, а поверх них бросил бумажник. Тот факт, что содержимое бумажника яв-
лялось собственностью фирмы братьев О'Хара, не слишком обременял совесть
Джералда, и каяться в своем грехе завтра перед утренней мессой он не со-
бирался. Джералд знал, чего хочет, а в этих случаях он всегда шел к цели
напролом. К тому же он крепко верил в свою звезду и в то, что кривая вы-
везет, а потому даже не задумывался над тем, чем он будет отвечать, если
партнер еще повысит ставку.
   - Не стану утверждать, будто вам достался в руки клад, а как подумаю,
что мне не надо больше платить налогов, так прямо гора с плеч, -  сказал
обладатель каре в тузах и крикнул, чтобы подали перо и  чернила.  -  Дом
сгорел год назад, поля заросли кустарником и молодой сосновой  порослью,
но, так или иначе, теперь это ваше.
   - Никогда не мешай карты с виски, если ты не всосал ирландский  само-
гон с материнским молоком, - наставительно сказал Джералд Порку в то ут-
ро, когда лакей помогал ему отойти ко сну.
   И слуга, исполненный восхищения своим новым хозяином и  уже  начавший
перенимать его ирландский акцент, ответствовал, как положено,  на  такой
смеси местного наречия с говором графства Мит, что это озадачило бы  лю-
бого, кроме них двоих.
   Илистая река Флинт, молчаливо проложившая себе  путь  между  высокими
темными стенами сосен и черных дубов, оплетенных диким виноградом,  при-
нимала в свои объятия новоприобретенные владения Джералда, омывая  их  с
двух сторон. Глядя с невысокого холма, где когда-то стоял дом, на  живую
темно-зеленую стену, Джералд испытывал приятное чувство  собственничест-
ва, словно он сам возвел эту ограду вокруг своих владений. Он  стоял  на
почерневшем каменном фундаменте сгоревшего дома,  скользил  взглядом  по
длинной аллее, тянувшейся от дома к проселочной дороге, и про себя  чер-
тыхался от радости, слишком глубокой, чтобы он мог выразить  ее  словами
благодарственной молитвы. Эти два ряда величественных деревьев принадле-
жали ему, и эта заброшенная лужайка, заросшая сорной травой по  пояс,  и
эти еще молоденькие магнолии, осыпанные крупными белыми звездами цветов.
Невозделанные поля с порослью кустарников и проклюнувшимися  из  красной
глины молоденькими сосенками, раскинувшиеся во  все  четыре  стороны  от
этого холма, принадлежали ему, Джералду О'Хара,  который,  как  истинный
ирландец, умел пить не хмелея и не боялся, когда надо все  поставить  на
карту.
   Закрыв глаза, Джералд вслушивался в тишину этих еще не разбуженных  к
жизни полей: он знал, что обрел свое гнездо. Здесь, на этом  месте,  где
он стоит, подымятся кирпичные, беленные известкой стены его  дома.  Там,
по ту сторону дороги, возникнет ограда, за которой будет пастись  хорошо
откормленный скот и чистокровные лошади, а красная земля, покато спуска-
ющаяся к влажной пойме реки, засверкает на солнце белым  лебяжьим  пухом
хлопка - акрами хлопка! И слава рода О'Хара заблистает снова!
   Одолжив у скептически настроенных братьев денег, забрав свою  крохот-
ную долю из их предприятия и раздобыв еще изрядную сумму под залог  зем-
ли, Джералд получил возможность купить рабов для обработки полей, прибыл
в Тару и поселился в четырехкомнатном домике управляющего в  холостяцком
одиночестве и сладком предвкушении последующего переселения в новый  бе-
лостенный дом на холме.
   Он возделал землю и посадил хлопок и занял еще денег у Джеймса и Энд-
рю, чтобы прикупить еще рабов. Братья О'Хара умели блюсти интересы свое-
го клана и крепко держались друг за друга, как в удаче, так и в нужде, и
не столько из родственных чувств, сколько из жестокой необходимости, ибо
знали: чтобы выжить в трудные годы, семья  должна  противостоять  судьбе
единым фронтом. Они одолжили Джералду денег, и по прошествии  нескольких
лет он возвратил им эти деньги с лихвой. Плантация расширялась:  Джералд
акр за акром прикупал соседние участки, и настал день, когда  белый  дом
на холме из мечты превратился в реальность.
   Дом был построен рабами: довольно неуклюжее, приземистое строение это
глядело окнами на зеленый выгон, сбегавший вниз, к реке, но  Джералд  не
уставал им любоваться, находя, что дом хотя и новый, а от него веет доб-
ротной стариной. Древние дубы, еще видавшие пробиравшихся по лесу индей-
цев, обступали дом со всех сторон, простирая над его кровлей густой  зе-
леный шатер ветвей. На лужайке, очищенной от  сорняков,  буйно  разросся
клевер и свинорой, и Джералд следил за  тем,  чтобы  газону  оказываются
должный уход. Все в Таре - от подъездной кедровой аллеи до  белых  хижин
на участке, отведенном для рабов, - выглядело солидным, прочным, сделан-
ным на века. И всякий раз, когда Джералд возвращался верхом домой  и  за
поворотом дороги его глазам открывалась крыша дома, выглядывавшая  из-за
зеленых крон деревьев, сердце его преисполнялось  гордостью,  словно  он
видел эту картину впервые.
   Это дело его рук - этого крепколобого, задиристого коротышки  Джерал-
да!
   Со всеми соседями у Джералда сразу установились самые дружеские отно-
шения. Исключение составляли только Макинтоши, чья земля примыкала к его
плантации слева, и Слэттери, чьи жалкие три акра тянулись справа - вдоль
поймы реки, за которой находились владения Джона Уилкса.
   Макинтоши были полукровками, смешанного шотландско-ирландского проис-
хождения, а вдобавок еще оранжистами, и последнее обстоятельство -  будь
они даже причислены католической церковью к лику святых  -  наложило  на
них в глазах Джералда каинову печать. Правда, они переселились в  Джорд-
жию семьдесят лет назад, а до этого их предки жили в Каролине, но тем не
менее глава их клана, первым ступивший на американскую землю, прибыл сю-
да из Ольстера, и для Джералда этого было достаточно.
   Это была молчаливая угрюмая семейка, державшаяся замкнуто, особняком:
браки они заключали только со своими каролинскими родственниками, и Дже-
ралд оказался не единственным человеком в графстве, кому Макинтоши приш-
лись не по душе, ибо здешние поселенцы - народ общительный и дружелюбный
- не отличались терпимостью по отношению к тем,  кому  этих  качеств  не
хватало. А слухи об аболиционистских симпатиях Макинтошей никак не  спо-
собствовали их популярности. Правда, старик Энгус за всю жизнь не отпус-
тил еще на волю ни одного раба и совершил неслыханное  нарушение  прили-
чий, продав часть своих негров заезжим работорговцам, направлявшимся  на
сахарные плантации Луизианы, но слухи тем не менее продолжали держаться.
   - Он аболиционист, это точно, - сказал Джералд Джону Уилксу, -  но  у
оранжиста шотландская скупость всегда возьмет верх над убеждениями.
   Несколько иначе обстояло дело со Слэттери. Будучи бедняками,  они  не
могли рассчитывать даже на ту крупицу невольного уважения, которая  дос-
тавалась на долю угрюмых и независимых Макинтошей. Старик Слэттери,  уп-
рямо державшийся за свои  несколько  акров,  несмотря  на  неоднократные
предложения о продаже со стороны Джералда О'Хара  и  Джона  Уилкса,  был
жалкий, вечно хнычущий неудачник. Жена его, блеклая, неопрятная,  болез-
ненного вида женщина, произвела на свет кучу угрюмых, пугливых, как кро-
лики, ребятишек и продолжала регулярно из года в год увеличивать их чис-
ло. Том Слэттери не имел рабов и вместе с двумя старшими сыновьями судо-
рожно пытался обработать свой хлопковый участок, в то время как его жена
с остальными ребятишками возилась в некоем подобии огородика. Но  хлопок
почему-то никак не желал уродиться, а овощей с огорода, благодаря плодо-
витости миссис Слэттери, никогда не хватало, чтобы накормить все рты.
   Вид Тома Слэттери, обивающего пороги соседей,  выклянчивая  хлопковых
семян для посева или кусок свиного окорока, "чтобы перебиться", стал уже
привычным для глаз. Слэттери, угадывая плохо скрытое за вежливым  обхож-
дением презрение, ненавидел соседей со всем пылом своей  немощной  души;
однако самую лютую ненависть вызывали в нем эти "нахальные черномазые  -
челядь богачей". Черные слуги богатых плантаторов смотрели  сверху  вниз
на "белых голодранцев", и это уязвляло Слэттери, а надежно  обеспеченный
слугам кусок хлеба порождал в нем зависть. Его собственное существование
рядом с этой одетой, обутой, сытой и даже не лишенной ухода  в  старости
или на одре болезни челядью казалось ему  еще  более  жалким.  Слуги  по
большей части бахвалились положением своих  господ  и  своей  принадлеж-
ностью к хорошему дому, в то время как сам он был окружен презрением.
   Том Слэттери мог бы продать свою ферму любому плантатору  за  тройную
против ее истинной стоимости цену. Каждый посчитал бы, что  его  денежки
не пропали даром, ибо Том был у всех как бельмо на глазу, однако сам  он
не находил нужным сниматься с места, довольствуясь тем, что  ему  удава-
лось выручить за тюк хлопка в год или выклянчить у соседей.
   Со всеми прочими плантаторами графства Джералд был на дружеской и да-
же на короткой ноге. Все лица - Уилксов, Калвертов, Тарлтонов, Фонтейнов
- расплывались в улыбке, как только возникала на подъездной аллее  невы-
сокая фигура на большой белой лошади. Тотчас на стол подавалось виски  в
высоких стаканах с ложечкой сахара и толчеными листиками  мяты  на  дне.
Джералд всем внушал симпатию, и соседям мало-помалу  открылось  то,  что
дети, негры и собаки поняли с первого взгляда: за громоподобным  голосом
и грубоватыми манерами скрывались отзывчивое сердце и широкая натура,  а
кошелек Джералда был так же открыт для друзей, как и его душа.
   Появление Джералда всегда сопровождалось неистовым лаем собак  и  ра-
достными криками негритят, кидавшихся  ему  навстречу,  отталкивая  друг
друга, корча хитрые рожи и улыбаясь во весь рот в ответ на его добродуш-
ную брань, причем каждый норовил  первым  завладеть  брошенными  им  по-
водьями. Ребятишки плантаторов забирались к нему на колени  и,  пока  он
громил на чем свет стоит бесстыдство политиканов-янки, требовали,  чтобы
их "покатали". Дочери его приятелей поверяли ему свои сердечные тайны, а
сыновья, страшась признаться родителям в карточных  долгах,  знали,  что
могут рассчитывать на его дружбу в трудную минуту.
   - Как же ты, шалопай эдакий, уже целый  месяц  не  оплачиваешь  долга
чести! - гремел он. - Почему, черт побери, ты не попросил у  меня  денег
раньше?
   Давно привыкнув к его манере изъясняться, никто не был на него в оби-
де, и молодой человек смущенно улыбался и бормотал в ответ:
   - Да видите ли, сэр, мне не хотелось обременять вас этой просьбой,  а
мой отец...
   - Твой отец прекрасный человек, спору нет, но очень уж строг, так что
вот, бери, и чтоб больше мы с тобой к этому разговору не возвращались.
   Жены плантаторов капитулировали последними. Но после того, как миссис
Уилкс, "настоящая, - по словам Джералда, - леди, иной раз просто ни сло-
вечка не проронит", сказала как-то вечером своему мужу, заслышав  знако-
мый стук копыт на аллее: "Язык у  него  ужасный,  но  тем  не  менее  он
джентльмен", - можно было считать, что Джералд занял подобающее место  в
обществе.
   Сам же он даже не подозревал, что ему понадобилось на это  почти  де-
сять лет, поскольку попросту не замечал косых взглядов  соседей.  С  той
минуты, как его нога ступила на землю Тары, он ни на секунду не усомнил-
ся в своей принадлежности к верхам местного общества.
   Когда Джералду стукнуло сорок три и он стал еще румянее и  смуглее  и
так раздался в плечах, что имел уже вид завзятого сквайра-охотника, пря-
мо с обложки цветного иллюстрированного журнала, у него  возникло  реше-
ние: его бесценное поместье и распахнутые настежь сердца и двери местных
плантаторов - это еще не все. Ему нужна жена.
   Имению настоятельно требовалась хозяйка. Толстой поварихе-негритянке,
переброшенной по необходимости со двора на  кухню,  никак  не  удавалось
вовремя управиться с обедом, а негритянке-горничной,  снятой  с  полевых
работ,  сменить  в  срок  постельное  белье  и  смести  с  мебели  пыль,
вследствие чего при появлении гостей в доме поднималась дикая  суматоха.
На Порка, единственного в Таре вышколенного слугу, было возложено  общее
наблюдение за челядью, но и он, при попустительстве не привыкшего к упо-
рядоченной жизни Джералда, стал с годами небрежен и ленив.  Своими  обя-
занностями лакея он, правда, не пренебрегал, содержал комнату Джералда в
порядке и прислуживал за столом умело и с достоинством,  как  заправский
дворецкий, но в остальном предоставлял всему идти своим ходом.
   С безошибочным природным инстинктом слуги-негры очень скоро раскусили
нрав хозяина и, зная, что собака, которая громко брешет, кусать не  ста-
нет, беззастенчиво этим пользовались. Воздух то и дело сотрясали  угрозы
распродать рабов с торгов или спустить с них шкуру, но с плантаций  Тары
еще не было продано ни одного раба, и только один получил порку - за то,
что любимая лошадь Джералда после целого дня охоты осталась неухоженной.
   От строгого взгляда голубых глаз Джералда не укрылось, как хорошо на-
лажено хозяйство у его соседей и как умело управляются со своими слугами
аккуратно причесанные, шуршащие шелковыми юбками хозяйки дома. Ну, а то,
что они от зари до зари хлопочут то в детской, то на кухне, то в прачеч-
ной, то в бельевой, - это ему как-то не приходило на ум. Он видел только
результаты этих хлопот, и они производили на него неотразимое  впечатле-
ние.
   Неотложная необходимость обзавестись женой стала ему окончательно яс-
на однажды утром, когда он переодевался, чтобы отправиться верхом на за-
седание суда, и Порк подал ему любимую плоеную  рубашку,  приведенную  в
столь плачевное состояние неумелой починкой служанки,  что  Джералду  не
оставалось ничего другого, как отдать ее лакею.
   - Мистер Джералд, - сказал  расстроенному  хозяину  Порк,  благодарно
складывая рубашку, - вам нужна супруга. Да такая, у которой в дому  пол-
ным-полно слуг.
   Джералд не преминул отчитать Порка за нахальство, но в  глубине  души
знал, что тот прав. Джералд хотел иметь жену и детей и понимал, что дол-
го тянуть с этим делом нельзя, иначе будет поздно. Но  он  не  собирался
жениться на ком попало, подобно мистеру Калверту, обвенчавшемуся  с  гу-
вернанткой-янки, пестовавшей его оставшихся без матери детей.  Его  жена
должна быть леди, благородная леди, с такими же изящными манерами, как и
миссис Уилкс, и с таким же уменьем управлять большим хозяйством.
   Но на пути к браку вставали два препятствия. Первое:  все  невесты  в
графстве были наперечет. И второе, более серьезное: Джералд был  чужезе-
мец и в какой-то мере "пришлый", хотя и обосновался тут десять  лет  на-
зад. О его семье никому ничего  не  было  известно.  Правда,  плантаторы
Центральной Джорджии не держались  столь  обособленно  и  замкнуто,  как
аристократы побережья, однако и здесь ни одна семья не пожелала  бы  вы-
дать дочку замуж за человека, дед которого никому не был известен.
   Джералд знал, что, несмотря на искреннее к  нему  расположение  всех,
кто с ним охотился, выпивал и толковал о политике, ни  один  из  них  не
просватает за него свою дочь. А ему отнюдь  не  улыбалось,  чтобы  пошли
слухи о том, что, дескать, такой-то или такой-то плантатор должен был, к
своему прискорбию, отказать Джералду О'Хара, добивавшемуся руки его  до-
чери. Но, понимая это, он вовсе не чувствовал себя униженным. Чтобы Дже-
ралд О'Хара признал кого-то в чем-то выше себя - такого еще  не  бывало,
да и быть не могло ни при каких обстоятельствах. Просто в этом  графстве
были свои чудные обычаи, согласно которым девушек выдавали замуж лишь за
тех, чьи семьи прожили на Юге не каких-то двадцать  два  года,  а  много
больше, владели землей, рабами и предавались только тем порокам, которые
вошли здесь в моду в эти годы.
   - Укладывай пожитки. Мы едем в Саванну, - сказал Джералд Порку.  -  И
если там у тебя хоть раз сорвется с языка: "Язви его душу!" или "Дуй его
горой!", я тут же продам тебя с торгов. Ты видишь, я  сам  воздерживаюсь
теперь от таких выражений.
   Джеймс и Эндрю, думал Джералд, глядишь, что-нибудь да присоветуют ему
по части женитьбы. Быть может, у кого-нибудь из их приятелей  есть  дочь
на выданье, отвечающая его требованиям, и он составит подходящую для нее
партию. Джеймс и Эндрю выслушали его терпеливо, но ничего  утешительного
предложить не сумели. Родственников, которые  могли  бы  посодействовать
сватовству, у них в Саванне не было, так как оба брата прибыли сюда  уже
женатыми людьми. А дочери их друзей все успели выйти замуж и обзавестись
детьми.
   - Ты человек небогатый и незнатный, - сказал Джеймс.
   - Кое-какое состояние я себе сделал и сумею прокормить большую семью.
А на ком попало я и сам не женюсь.
   - Хочешь высоко залететь? - сухо заметил Эндрю.
   Все же они сделали для Джералда что могли. Джеймс и Эндрю были уже  в
преклонных летах и на хорошем счету в Саванне. Друзей у них было  много,
и они целый месяц возили Джералда из дома в дом на ужины, на  танцы,  на
пикники.
   - Есть тут одна, - признался в конце концов Джералд. - Очень она  мне
приглянулась. Ее, признаться, еще на свете не было, когда я здесь прича-
лил.
   - Кто же эта особа?
   - Мисс Эллин Робийяр, - с деланной небрежностью отвечал Джералд,  ибо
взгляд темных миндалевидных глаз этой девушки проник ему в самое сердце.
Она очаровала его сразу, несмотря на странное, казалось бы, для  пятнад-
цатилетней девушки отсутствие резвости и молчаливость. И была в ее  лице
какая-то затаенная боль, так разбередившая ему душу, что ни к одному жи-
вому существу на свете он еще не проявлял столь участливого внимания.
   - Да ты же ей в отцы годишься!
   - Ну и что, я еще мужчина хоть куда! - воскликнул чрезвычайно задетый
этими словами Джералд.
   Джеймс спокойно разъяснил ему:
   - Послушай, Джерри. Во всей Саванне не сыщется более неподходящей для
тебя невесты. Ведь этот Робийяр, ее отец, - он француз, а они  все  гор-
дые, как сатана. И ее мать - упокой, господи, ее душу - была очень  важ-
ная дама.
   - А мне наплевать, - сказал Джералд. - Мать ее, кстати, уже в могиле,
а старику, Робийяру, я пришелся по душе.
   - Как мужчина мужчине - может быть, но только не как зять.
   - Да и девушка никогда за тебя не пойдет, - вмешался Эндрю. - Она вот
уже год как сохнет по этому повесе, Филиппу Робийяру,  ее  кузену,  хотя
вся семья денно и нощно уговаривает ее перестать о нем думать.
   - Он уже месяц как уехал в Луизиану, - сказал Джералд.
   - Как ты это узнал?
   - Узнал, - коротко ответил Джералд, не желая признаваться, что источ-
ником этих ценных сведений был Порк, и умолчав также о том,  что  Филипп
уехал лишь по настоянию родителей. - Не думаю, чтобы она так уж  была  в
него влюблена - это у нее пройдет. Какая там может быть любовь в пятнад-
цать лет.
   - Все равно они скорее согласятся выдать ее за этого головореза-кузе-
на, чем за тебя.
   Словом, Джеймс и Эндрю были поражены не менее всех других, когда ста-
ло известно, что дочь Пьера Робийяра выходит замуж за  этого  маленького
ирландца из Северной Джорджии. В домах Саванны шептались и  судачили  по
адресу Филиппа Робийяра, отбывшего на Запад, но пересуды  пересудами,  а
толком никто ничего не знал, и для всех оставалось загадкой, почему  са-
мая красивая из девочек Робийяр решила выйти замуж за шумного  красноли-
цего ирландца, роста едва-едва ей по плечо.
   Да и сам Джералд не очень-то хорошо был осведомлен о том, как все это
произошло. Он понимал одно: чудо все-таки свершилось. И впервые в  жизни
ощутил совершенно несвойственные ему робость и  смирение,  когда  Эллин,
очень бледная, очень спокойная, легко прикоснувшись рукой  к  его  руке,
произнесла:
   - Я согласна стать вашей женой, мистер О'Хара.
   Пораженное как громом этой вестью все семейство лишь отчасти  прозре-
вало истинную подоплеку случившегося, и только Мамушка знала о том,  как
Эллин, проплакав всю ночь навзрыд, словно ребенок, наутро  с  твердостью
внезапно повзрослевшей женщины объявила о своем решении.
   Исполненная мрачных предчувствий Мамушка передала ей в тот вечер  не-
большой сверток, присланный из Нового  Орлеана,  с  адресом,  написанным
незнакомой рукой. Эллин развернула сверток, вскрикнула и выронила из рук
медальон со своим портретом на эмали. К медальону были приложены  четыре
письма Эллин к ее кузену и краткое послание нью-орлеанского  священника,
извещавшее о смерти Филиппа Робийяра, последовавшей в результате драки в
одном из городских баров.
   - Это они заставили его уехать - отец, Полин и  Евлалия.  Я  ненавижу
их. Всех ненавижу. Видеть их не могу. Я уеду отсюда. Уеду, чтобы никогда
больше их не видеть! Уеду из этого города, где все будет  вечно  напоми-
нать мне о... о нем!
   Ночь уже близилась к рассвету, когда Мамушка, тоже проливавшая  горю-
чие слезы, гладя темноволосую головку хозяйки,  сделала  робкую  попытку
возразить:
   - Бог с вами, голубка! Негоже это!
   - Я уже решила! Он хороший, добрый человек! Я выйду за него замуж или
приму постриг в чарльстонском монастыре.
   Именно эта угроза и вынудила в конце концов растерянного, убитого го-
рем Пьера Робийяра дать согласие на брак. Для убежденного пресвитериани-
на, хотя и происходившего из католической семьи, брак дочери с Джералдом
О'Хара представлялся все же менее страшным, чем принятие ею  монашеского
обета. Если не считать того, что жених-человек без роду без племени,  во
всем остальном он был не так уж плох.
   И вот Эллин, теперь уже Эллин О'Хара, покинула Саванну, чтобы никогда
сюда более не возвращаться, и в сопровождении  своего  немолодого  мужа,
Мамушки и двадцати слуг-негров прибыла в Тару.
   На следующий год родился их первый ребенок, и они  окрестили  девочку
Кэти-Скарлетт - в честь матери Джералда. Сам Джералд был слегка  разоча-
рован, ибо ждал наследника, но тем не менее появление на свет темноголо-
вой малютки доставило ему такую радость, что он выставил бочку рома  для
всех рабов Тары, да и сам был шумно и безудержно пьян.
   Если Эллин в какую-нибудь горькую минуту и пожалела о своем  скоропа-
лительном решении выйти замуж за Джералда, то никто, а  тем  более  Дже-
ралд, никогда об этом не узнал. И Джералда прямо распирало от  гордости,
когда он глядел на свою жену. А Эллин навсегда вычеркнула из памяти  ма-
ленький приморский городок вместе со всем, что было с  ним  связано,  и,
ступив на землю Северной Джорджии, обрела там новую родину.
   В памяти остался величавый и горделивый, как плывущий под всеми пару-
сами корабль, дом ее отца - изящное здание во  французском  колониальном
стиле: мягкие, женственно округлые линии, бледно-розовые  оштукатуренные
стены, высокий портал, плавно сбегающие вниз  широкие  ступени  парадной
лестницы, окаймленные тонким кружевом чугунных перил...  Богатый,  изыс-
канный и надменный дом.
   Здесь, в Северной Джорджии, ее встретил суровый край и  закаленные  в
лишениях люди. Вдали, куда бы ни устремляла она взор с плато,  раскинув-
шегося у подножия Голубого хребта, повсюду были красноватые пологие хол-
мы с массивными выходами гранита и высокие мрачные сосны. Дикой, неукро-
щенной представлялась ей эта природа после  привычной  для  глаз  мягкой
красоты прибрежных островов, поросших серым мхом и  темно-зеленой  чащей
кустарников, после белых лент пляжей, прогретых  лучами  субтропического
солнца, и просторных, плоских песчаных равнин, зеленеющих пальмами и мо-
лодой порослью.
   Здесь же вслед за жарким летом наступила студеная  зима,  а  в  людях
бурлила невиданная энергия и сила. Они отличались легким и веселым  нра-
вом, были добры, великодушны, любезны и в то же время необычайно упрямы,
вспыльчивы и жизнестойки. На побережье мужчины гордились умением не  ут-
рачивать самообладания и хороших манер в любых обстоятельствах - будь то
поединок или кровная месть, - тогда как здесь все  проявляли  необуздан-
ность и склонность к бешеным выходкам. Жизнь на побережье была  окрашена
в мягкие, ровные тона. Здесь она бурлила - молодая,  неукрощенная,  жад-
ная.
   Все, кого знала Эллин в Саванне, казалось, были отлиты по одному  об-
разцу, столь мало различались их  взгляды  и  привычки,  теперь  же  она
столкнулась с разными, непохожими друг на друга людьми. Поселенцы Север-
ной Джорджии перекочевали сюда из самых разных уголков земного шара - из
Каролины и Виргинии, из Европы и с далекого Севера - и из других  частей
Джорджии. Некоторые из них, подобно Джералду, были новопришельцами,  ис-
кателями счастья. Другие, подобно Эллин, принадлежали к старинным родам,
дальние отпрыски которых, не удовлетворенные жизнью  на  родине,  решили
обрести рай на чужбине. А немало было и тех, кого  занесло  в  эти  края
случайным ветром или пригнало извечное беспокойство, бурлившее в крови и
унаследованное от отцов-пионеров.
   Весь этот разношерстный люд, с очень  несхожим  прошлым,  вел  весьма
непринужденный образ жизни, лишенный каких-либо стеснительных правил,  с
чем Эллин так никогда и не смогла до конца свыкнуться. На побережье  она
интуитивно знала, как поведут себя люди в тех или иных  обстоятельствах.
Как поступит житель Северной Джорджии - предугадать было невозможно.
   А Юг в те дни процветал, и это убыстряло темп жизни. Весь мир  требо-
вал хлопка, и девственная, плодородная земля графства рождала его в изо-
билии. Он был ее дыханием, биением ее сердца, его посевы и сборы - пуль-
сацией крови в ее жилах. В бороздах  пахоты  произрастало  богатство,  а
вместе с ним - самонадеянность и спесь: они росли вместе с зелеными кус-
тами и акрами пушистых белых коробочек. Если хлопок может  принести  бо-
гатство нынешнему поколению, как же приумножат его последующие!
   Эта уверенность в завтрашнем дне порождала неуемную жажду жизни, алч-
ную тягу ко всем ее благам, и жители графства  со  страстью,  изумлявшей
Эллин, предавались радостям бытия. У них было уже достаточно денег и ра-
бов, чтобы хватило времени и на развлечения, а развлекаться они  любили.
Дело всегда, по-видимому, можно было бросить  ради  охоты,  рыбалки  или
скачек, и не проходило недели, чтобы кто-нибудь не устроил  пикника  или
не закатил бала.
   Эллин так и не сумела, вернее не смогла, до  конца  слиться  с  новой
жизнью - слишком большая часть ее души осталась в Саванне, - но она  от-
давала должное этим людям, и со временем их открытость и прямота, свобо-
да от многих условностей и умение ценить человека по его заслугам  стали
вызывать в ней уважение.
   Сама же она заслужила любовь всех соседей в графстве, добрая, но  бе-
режливая хозяйка, отличная мать, преданная жена. Разбитое сердце и отказ
от личного счастья, не приведя ее в монастырь, дали ей возможность цели-
ком посвятить себя детям, дому и тому человеку, который увез ее  из  Са-
ванны, увез от всех воспоминаний и ни разу не задал ни одного вопроса.
   Когда Скарлетт - здоровой и чрезмерно озорной, по мнению Мамушки, де-
вочке - пошел второй год, у Эллин снова  родилась  дочь,  Сьюзен-Элинор,
сокращенно и навечно переименованная в Сьюлин, а затем  настал  черед  и
для Кэррин, записанной в семейных святцах как Кэролайн-Айрин. После  них
один за другим на свет появились три мальчика, но все трое  умерли,  еще
не научившись ходить, и были похоронены на семейном кладбище в ста ярдах
от дома, под сенью узловатых кедров, под тремя каменными плитами с  оди-
наковой на всех трех надписью: "Джералд О'Хара, младший".
   Многое изменилось в Таре с тех пор, как здесь впервые  появилась  Эл-
лин. Пятнадцатилетняя девочка не убоялась ответственности, налагаемой на
нее званием хозяйки большого поместья. По тогдашним понятиям,  до  брака
от девушки требовалось прежде всего быть красивой, приятной  в  обхожде-
нии, иметь хорошие манеры и служить украшением любой гостиной. А вступив
в брак, она должна была уметь вести хозяйство и управляться сотней, а то
и больше черных и белых слуг.
   И Эллин, как всякая девушка из хорошей семьи, была воспитана  в  этих
понятиях, а помимо того, при ней была Мамушка, умевшая вдохнуть  энергию
в самого непутевого из слуг. И Эллин быстро навела порядок  в  хозяйстве
Джералда, придав поместью на диво элегантный и респектабельный вид.
   Господский дом был построен без малейшего представления о  каком-либо
архитектурном замысле, а впоследствии к нему, по мере того  как  в  этом
возникала нужда, то там, то здесь делались новые пристройки. И  все  же,
невзирая на это, усилиями Эллин дому был придан уютный вид, возместивший
отсутствие гармонии. Тенистая, темно-зеленая кедровая аллея, ведущая  от
дороги к дому,  -  обязательная  принадлежность  каждого  плантаторского
особняка в Джорджии, - создавала приятный для глаз контраст с яркой  зе-
ленью остальных деревьев, окружавших дом.  Оплетавшая  веранды  глициния
красиво выделялась на белой известке стен, а курчаво-розовые кусты мирта
возле крыльца и белоснежные цветы магнолий в саду хорошо маскировали уг-
ловатые линии дома.
   Весной и летом изумрудная зелень клевера и свинороя на газоне  стано-
вилась слишком притягательной для индюков и белых гусей, коим  надлежало
держаться в отведенной для них части двора  за  домом.  Предводители  их
стай то и дело совершали украдкой набеги на запретную зону перед  домом,
привлекаемые не только зеленью газона, но и сочными бутонами  жасмина  и
пестрыми цинниями цветочных клумб. Дабы воспрепятствовать их  вторжению,
на крыльце постоянно дежурил маленький черный страж с рваным  полотенцем
в руках. Сидящая на ступеньках несчастная  фигура  негритенка  была  не-
отъемлемой частью общей картины поместья - несчастен же он  был  потому,
что ему строго-настрого наказали лишь отпугивать птиц, махая полотенцем,
но ни под каким видом не стегать их.
   Через руки Эллин прошли десятки маленьких черных  мальчишек,  которых
она обучила этой нехитрой премудрости - первой ответственной  обязаннос-
ти, возлагавшейся на мужскую половину черной детворы в Таре. Потом, ког-
да им исполнялось десять лет, их отдавали в  обучение  Папаше-сапожнику,
или Эмосу-плотнику и колесных дел мастеру, или скотнику Филиппу, или по-
гонщику мулов Каффи. Если мальчишка не проявлял способностей ни в  одном
из этих ремесел, его посылали работать в поле, и он в глазах негров-слуг
терял всякое право на привилегированное положение  и  попадал  в  разряд
обыкновенных рабов.
   Никто не назвал бы жизнь Эллин легкой или счастливой, но легкой жизни
она и не ждала, а если на ее долю не выпало счастья, то таков,  казалось
ей, женский удел. Мир принадлежал мужчинам, и она принимала  его  таким.
Собственность принадлежала мужчине, а женщине -  обязанность  ею  управ-
лять. Честь прослыть рачительным хозяином доставалась мужчине, а женщине
полагалось преклоняться перед его умом. Мужчина ревел как бык, если  за-
гонял себе под ноготь занозу, а женщина, рожая, должна  была  глушить  в
груди стоны, дабы не потревожить покоя мужа. Мужчины были несдержанны на
язык и нередко пьяны. Женщины пропускали мимо ушей  грубые  слова  и  не
позволяли себе укоров, укладывая пьяного мужа  в  постель.  Мужчины,  не
стеснялись в выражениях, могли изливать на жен свое недовольство, женщи-
нам полагалось быть терпеливыми, добрыми и снисходительными.
   Полученное Эллин светское воспитание требовало, чтобы  женщина  среди
всех тягот и забот не теряла женственности, и Эллин  хотелось  воспитать
трех своих дочерей настоящими леди. Со средней дочерью она легко добива-
лась успеха, ибо Сьюлин так хотелось всем нравиться, что она с  величай-
шей готовностью внимала материнским наставлениям, а младшая, Кэррин, бы-
ла кротка и послушна от природы. Но Скарлетт, плоть от плоти своего  от-
ца, усваивала светские манеры с большим трудом.
   К вящему негодованию Мамушки Скарлетт предпочитала играть не со свои-
ми тихими сестричками и не с благовоспитанными барышнями Уилкс, а с чер-
ными ребятишками с плантации и с соседскими мальчишками, не уступая им в
искусстве лазать по деревьям или швырять камнями.  Мамушка  была  не  на
шутку обескуражена, видя, как у дочери Эллин проявляются такие  замашки,
и то и дело старалась внушить Скарлетт, что она должна вести  себя  "как
маленькая леди". Однако Эллин оказалась в этом вопросе более терпимой  и
дальновидной. Она считала, что всему своя  пора,  товарищи  детских  игр
превратятся со временем в юношей и кавалеров,  и  Скарлетт  поймет,  что
главная жизненная задача каждой девушки - выйти замуж.  Скарлетт  просто
очень живой ребенок, говорила себе Эллин, она еще успеет  постичь  науку
быть привлекательной для мужчин.
   И Скарлетт превзошла все ожидания в достижении той  цели,  к  которой
были направлены совместные усилия Эллин и Мамушки. Подрастая, она пости-
гала вышеупомянутую науку в совершенстве, хотя и не слишком  преуспевала
во всех остальных. Гувернантки менялись одна за другой, после чего Скар-
летт на два года была заточена в стенах частного  пансиона  для  молодых
девиц в Фейетвилле, и если полученные ею знания были несколько хаотичны,
то танцевала она бесспорно лучше всех девушек графства. И она знала цену
своей улыбке и игре ямочек на щеках, умела  пройтись  на  цыпочках  так,
чтобы кринолин соблазнительно заколыхался, и, поглядев в  лицо  мужчине,
быстро опустить затрепетавшие ресницы, как бы невольно выдавая  охватив-
шее ее волнение. А превыше всего познала она искусство таить  от  мужчин
острый и наблюдательный ум, маскируя его невинно-простодушным, как у ре-
бенка, выражением лица.
   Мягкие наставления Эллин и неустанные укоры Мамушки  сделали  все  же
свое дело, внедрив в нее некоторые качества, безусловно ценные в будущей
супруге.
   - Ты должна быть мягче, скромнее, моя дорогая, - говорила Эллин доче-
ри. - Нельзя вмешиваться в разговор джентльменов, даже если знаешь,  что
они не правы и ты лучше осведомлена, чем они. Джентльмены не  любят  че-
ресчур самостоятельно мыслящих женщин.
   - Попомните мое слово: барышни, которые все хмурятся да задирают нос,
- "Нет, не хочу!" да "Нет, не желаю!" - всегда засиживаются в старых де-
вах, - мрачно пророчествовала Мамушка. - Молодые  леди  должны  опускать
глаза и говорить: "Конечно, сэр, да, сэр, как вы скажете, сэр!"
   Они старались сделать из нее по-настоящему благородную даму, но Скар-
летт усваивала лишь внешнюю сторону преподаваемых ей уроков.  Внутреннее
благородство, коим должна подкрепляться внешняя благопристойность, оста-
валась для нее недостижимым, да она и не  видела  нужды  его  достигать.
Достаточно было научиться производить нужное впечатление  -  воплощенной
женственности и хороших манер, - ведь этим завоевывалась популярность, а
ни к чему другому Скарлетт и не стремилась. Джералд хвастливо утверждал,
что она - первая красавица в пяти графствах, и, надо сказать,  утверждал
не без оснований, ибо ей уже сделали предложение руки и сердца почти все
молодые люди из соседних поместий, а помимо них и кое-кто еще  из  таких
отдаленных городов, как Атланта и Саванна.
   К шестнадцати годам Скарлетт, следуя наставлениям  Эллин  и  Мамушки,
приобрела репутацию очаровательного, кроткого, беспечного создания,  бу-
дучи в действительности своенравна, тщеславна и крайне упряма. От своего
отца-ирландца она унаследовала горячий, вспыльчивый нрав и от своей  ве-
ликодушной и самоотверженной матери - ничего, кроме внешнего лоска.  Эл-
лин никогда не догадывалась о том, в какой мере кротость дочери была по-
казной, ибо в отношениях с матерью Скарлетт всегда проявляла себя с луч-
шей стороны: она ловко скрывала от Эллин кое-какие выходки и умела обуз-
дать свой нрав и казаться воплощением кротости,  ибо  одного  укоряющего
взгляда матери было достаточно, чтобы пристыдить ее до слез.
   И только Мамушка не питала особых иллюзий насчет своей питомицы и бы-
ла всегда начеку, зная, что природа может взять верх  над  притворством.
Глаз Мамушки был куда более зорок, чем глаз Эллин, и Скарлетт  не  могла
припомнить, чтобы ей хоть раз удалось всерьез ее одурачить.
   Само собой разумеется, обе строгие наставницы вовсе не сокрушались по
поводу того, что Скарлетт очаровательна и жизнь в ней бьет ключом. Этими
качествами женщины-южанки привыкли даже гордиться. Упрямство и своеволие
Скарлетт, унаследованные от Джералда, - вот что повергало Эллин и Мамуш-
ку в смущение: а ну как не удастся скрыть от посторонних глаз эти  ужас-
ные пороки и они помешают ей сделать хорошую партию! Но Скарлетт, твердо
решив про себя, что выйдет замуж за Эшли, и только за Эшли, готова  была
всегда казаться скромной, уступчивой и беспечной, раз эти качества столь
привлекательны в глазах мужчин. Что мужчины находят в них  ценного,  она
не понимала. Знала одно: это способ проверенный и оправдывает себя. Вду-
мываться в причину этого ей не хотелось, ибо у нее никогда не  возникало
потребности разобраться во внутренних  движениях  чьей-то  или  хотя  бы
собственной души. Она просто знала: если она поступит  так-то  и  так-то
или скажет то-то и то-то, мужчины неминуемо отзовутся  на  это  таким-то
или таким-то весьма для нее лестным образом. Это было как решение  прос-
тенькой арифметической задачки, а арифметика была  единственной  наукой,
которая еще в школьные годы давалась Скарлетт без труда.
   И если она не очень-то разбиралась в душах мужчин, то еще того меньше
- в душах женщин, ибо они и интересовали ее куда меньше. У  нее  никогда
не было закадычной подружки, но она никогда от этого  не  страдала.  Все
женщины, включая собственных сестер, были для нее потенциальными  врага-
ми, ибо все охотились на одну и ту же дичь - все  стремились  поймать  в
свои сети мужчину.
   Все женщины. Единственным исключением являлась ее мать.
   Эллин О'Хара была не такая, как все. Она казалась Скарлетт почти свя-
той, стоявшей особняком от всего человечества. Когда Скарлетт  была  ре-
бенком, мать часто представлялась ей в образе пресвятой Девы Марии, но и
подрастая, она не захотела отказаться от этого представления. Только Эл-
лин и небеса могли дать ей ощущение незыблемости ее мира.  Для  Скарлетт
мать была воплощением правды, справедливости, нежности, любви  и  глубо-
чайшей мудрости. И она была настоящая леди.
   Скарлетт очень хотелось быть похожей на мать. Беда заключалась лишь в
том, что, оставаясь всегда правдивой, честной, справедливой,  любящей  и
готовой на самопожертвование, невозможно  наслаждаться  всеми  радостями
жизни и наверняка упустишь очень многое, в первую очередь - поклонников.
А жизнь так коротка. Она еще успеет потом, когда выйдет замуж за Эшли  и
состарится, и у нее будет много свободного времени, стать такой, как Эл-
лин. А пока что...


   ГЛАВА IV

   В этот вечер за ужином Скарлетт машинально  исполняла  роль  хозяйки,
заменяя отсутствующую мать, но мысли ее неотступно возвращались к страш-
ной вести о браке Эшли и Мелани. В отчаянии она молила бога, чтобы Эллин
поскорее возвратилась от Слэттери: без нее она чувствовала  себя  совсем
потерянной и одинокой. Что за свинство со стороны  этих  Слэттери  вечно
навязываться Эллин со своими нескончаемыми болезнями, в то время как она
так нужна ей самой!
   На протяжении всего этого унылого ужина громкий голос Джералда бил  в
ее барабанные перепонки, и минутами ей казалось, что она этого не выдер-
жит. Недавний разговор с дочерью уже вылетел у Джералда из головы, и  он
теперь произносил длинный монолог о последних сообщениях, поступивших из
форта Самтер, подкрепляя свои слова взмахом руки и ударом кулака по сто-
лу. У Джералда вошло в привычку разглагольствовать при всеобщем молчании
за столом, и обычно Скарлетт, погруженная в свои мысли, попросту его  не
слушала. Но сегодня, напряженно ожидая, когда наконец подкатит к крыльцу
коляска с Эллин, она не могла отгородиться от звуков этого громкого  го-
лоса.
   Конечно, она не собиралась открывать матери, какая  тяжесть  лежит  у
нее на сердце. Ведь Эллин пришла бы в ужас, узнай она, что ее дочь  уби-
вается по человеку, помолвленному с другой; ее огорчение было бы беспре-
дельным. Но Скарлетт просто хотелось, чтобы  в  эти  минуты  ее  первого
большого горя мать была рядом. Возле матери она всегда чувствовала  себя
как-то надежней; любая беда была не так страшна, когда Эллин рядом.
   Заслышав стук копыт по аллее, она вскочила, но тут же  снова  опусти-
лась на стул: коляска завернула за угол, к заднему крыльцу. Значит,  это
не Эллин - она бы поднялась по парадной лестнице.  С  окутанного  мраком
двора донесся нестройный гомон взволнованных негритянских голосов и  за-
ливистый смех. Бросив взгляд в окно,  Скарлетт  увидела  Порка,  который
только что покинул столовую: он держал в руке смолистый факел, а из  по-
возки спускались на землю какие-то неразличимые в темноте  фигуры.  Мяг-
кие, гортанные и звонкие, мелодичные голоса долетали из мрака,  сливаясь
в радостный, беззаботный гомон. Затем на заднем крыльце  и  в  коридоре,
ведущем в холл, послышался шум шагов. Шаги замерли за дверью столовой. С
минуту оттуда доносилось перешептывание, после чего на  пороге  появился
Порк: глаза его округлились от радостного волнения,  зубы  сверкали,  он
даже позабыл принять свою величественную осанку.
   - Мистер Джералд! - провозгласил он, с  трудом  переводя  дыхание  от
распиравшей его гордости. - Ваша новая служанка прибыла!
   - Новая служанка? Я не покупают никаких служанок! - отвечал  Джералд,
уставя притворно гневный взгляд на своего лакея.
   - Да, да, сэр, мистер Джералд, купили! Да, сэр! И она там, за дверью,
и очень хочет поговорить с вами! - Порк хихикнул и хрустнул пальцами  от
волнения.
   - Ладно, тащи сюда свою женушку, - сказал Джералд, и  Порк,  обернув-
шись, поманил жену, только что  прибывшую  из  Двенадцати  Дубов,  чтобы
стать принадлежностью Тары. Она вступила в столовую, а  следом  за  ней,
прижимаясь к матери, полускрытая ее  накрахмаленными  ситцевыми  юбками,
появилась двенадцатилетняя дочь.
   Дилси была высокая женщина, державшаяся очень  прямо.  Определить  ее
возраст было невозможно - тридцать лет, шестьдесят? На спокойном бронзо-
вом лице не было ни морщинки. Перевес индейской крови  над  негритянской
сразу бросался в глаза. Красноватый оттенок кожи, высокий, сдавленный  у
висков лоб, широкие скулы и нос  с  горбинкой,  неожиданно  расплющенный
книзу, над толстыми негроидными губами, ясно указывали на смешение  двух
рас. Держалась Дилси уверенно и с  таким  чувством  собственного  досто-
инства, до которого далеко было даже Мамушке, ибо  у  Мамушки  оно  было
благоприобретенным, а у Дилси - в крови.
   И она не так коверкала слова, как большинство негров,  речь  ее  была
правильнее.
   - Добрый вечер вам, мисс, и вам, мисс. И вам, мистер Джералд. Извини-
те за беспокойство, да уж больно мне хотелось поблагодарить вас, что  вы
купили меня и мою дочку. Меня-то кто хошь купит, а вот что Присей,  чтоб
мне не тосковать по ней, - таких нет, и я благодарствую вас. Уж  я  буду
стараться служить вам и никогда не позабуду, что вы для меня сделали.
   - Хм-хм... - Джералд откашлялся и пробормотал что-то невнятное, чрез-
вычайно смущенный тем, что его так явно уличили в содеянном добре.
   Дилси повернулась к Скарлетт, и затаенная улыбка собрала  морщинки  в
уголках ее глаз.
   - Мисс Скарлетт, Порк сказывал мне, как вы просили  мистера  Джералда
купить меня. И я хочу отдать вам мою Присей в служанки.
   Пошарив позади себя рукой, она вытолкнула вперед дочь - маленькое ко-
ричневое создание с тоненькими птичьими ножками и бесчисленным  множест-
вом торчащих в разные стороны косичек, аккуратно перевязанных веревочка-
ми. У девочки был умный, наблюдательный взгляд,  зорко  подмечавший  все
вокруг, и тщательно усвоенное глуповатое выражение лица.
   - Спасибо, Дилси, - сказала Скарлетт, - но боюсь, Мамушка станет воз-
ражать. Ведь она мне прислуживает с того дня, как я появилась на свет.
   - Мамушка-то уж: совсем старенькая, - невозмутимо возразила  Дилси  с
такой уверенностью, которая несомненно привела бы Мамушку  в  ярость.  -
Она - хорошая няня, да только ведь вы-то теперь уже  леди  и  вам  нужна
умелая горничная, а моя Присей целый год прислуживала мисс Индии. Она  и
шить может, и не хуже всякой взрослой вас причешет.
   Дилси подтолкнула дочь; Присей присела и широко улыбнулась  Скарлетт,
и та невольно улыбнулась в ответ.
   "Шустрая девчонка", - подумала Скарлетт и сказала:
   - Ладно, Дилси, спасибо, когда мама вернется, я поговорю с ней.
   - И вам спасибо, мэм. Пожелаю вам спокойной ночи, - сказала  Дилси  и
покинула столовую вместе с дочкой, а Порк поспешил за ними. Со стола уб-
рали, и Джералд снова принялся ораторствовать, без всякого, впрочем, ус-
пеха у своей аудитории и потому без особого удовольствия для  себя.  Его
грозные предсказания близкой войны и риторические возгласы:  "Доколе  же
Юг будет сносить наглость янки!" - порождали  у  скучающих  слушательниц
лишь односложные: "Да, папа" и "Нет, папа".  Кэррин,  сидя  на  подушке,
брошенной на пол под большой лампой, была погружена в романтическую  ис-
торию некой девицы, постригшейся в монахини после смерти своего  возлюб-
ленного; слезы восторга приятно щекотали ей глаза, и она упоенно вообра-
жала себя в белом монашеском чепце. Сьюлин что-то вышивала - "для своего
приданого", как она объяснила, стыдливо хихикнув, - и прикидывала в уме,
удастся ли ей на завтрашнем барбекю отбить Стюарта Тарлтона у  Скарлетт,
очаровав его своей женственной мягкостью и кротостью, которыми  Скарлетт
не обладала. А Скарлетт была в смятении чувств из-за Эшли.
   Как может папа без конца толковать о форте Самтер  и  об  этих  янки,
когда у нее сердце рвется на части и он  это  знает?  Будучи  еще  очень
юной, она находила непостижимым, что люди могут быть так эгоистично рав-
нодушны к ее страданиям и в мире все продолжает идти своим путем,  в  то
время как ее сердце разбито.
   В душе ее бушевала буря, а все вокруг выглядело таким спокойным,  та-
ким безмятежным, и это казалось ей странным. Тяжелый буфет и стол  крас-
ного дерева, массивное серебро, пестрые лоскутные ковры на  натертом  до
блеска полу - все оставалось на своих местах, словно ничего не  произош-
ло. Эта была уютная, располагающая к дружеской беседе комната, и  обычно
Скарлетт любила тихие вечерние часы, которые семья проводила здесь после
ужина, но сегодня вид этой комнаты стал ей  ненавистен,  и  если  бы  не
страх перед резким окриком отца, она выскользнула бы за дверь и, стреми-
тельно прокравшись через темный холл, наплакалась бы вволю на старой со-
фе в маленьком кабинетике Эллин.
   Это была самая любимая комната Скарлетт. Здесь Эллин каждое утро  си-
дела за высоким секретером, проверяя счета и выслушивая доклады  Джонаса
Уилкерсона, управляющего имением. Здесь нередко  собиралось  и  все  се-
мейство: Эллин что-то записывала в тяжелые гроссбухи, Джералд  дремал  в
старой качалке, дочки примостились на продавленных подушках  софы,  тоже
уже слишком ветхой, чтобы украшать собой парадные покои. И Скарлетт сей-
час хотелось только одного: остаться там вдвоем с Эллин  и  выплакаться,
уткнувшись головой ей в колени. Когда же наконец вернется мама?
   Но вот на аллее заскрипел гравий под колесами, и негромкий голос  Эл-
лин, отпускавшей кучера, донесся в столовую. Взгляды всех устремились  к
двери. Шурша кринолином, она быстро вошла в комнату - лицо ее было уста-
лым и грустным. Повеяло легким ароматом вербены, навечно, казалось,  уг-
нездившимся в складках ее платья, - ароматом, который для  Скарлетт  был
неотторжим от образа матери. Мамушка - хмурая, с  недовольно  выпяченной
нижней губой и кожаной сумкой в руках - следовала за хозяйкой чуть  поо-
даль. Она что-то нечленораздельно бормотала себе под  нос  -  достаточно
тихо, чтобы нельзя было разобрать слов, и достаточно  громко,  чтобы  ее
неодобрение не осталось незамеченным.
   - Извините, что задержалась, - сказала Эллин,  сбрасывая  шотландскую
шаль со своих усталых плеч на руки Скарлетт, и, проходя, погладила  дочь
по щеке.
   При появлении жены лицо Джералда мгновенно просияло.
   - Ну что - окрестили это отродье? - спросил он.
   - Да, окрестили бедняжку и оплакали, - сказала Эллин.  -  Я  боялась,
что Эмми тоже отдаст богу душу, но, мне кажется, она оправится.
   Дочери обратили к ней исполненные любопытства вопрошающие взгляды,  а
Джералд философически покачал головой:
   - Ну, может, это и к лучшему, что он помер, несчастный ублю...
   - Ой, как поздно! Пора прочесть молитву, - как бы невзначай  перебила
его Эллин, и если бы Скарлетт хуже знала мать, она бы даже не заподозри-
ла, что Эллин перебила Джералда намеренно.
   А было бы все же любопытно узнать, кто отец ребенка Эмми Слэттери, но
Скарлетт понимала, что у матери про это не дознаешься. Сама Скарлетт по-
дозревала, что это Джонас Уилкерсон - она не раз видела, как он прогули-
вался по вечерам с Эмми. Джонас был янки и холостяк, а должность  управ-
ляющего, которую он занимал, отрезала ему все пути в дома богатых  план-
таторов. Он не мог бы посвататься ни к одной из их дочерей и  был  лишен
возможности водить компанию с кем-либо, кроме таких бедняков, как  Слэт-
тери, и им подобных отщепенцев. Вместе с тем по  своему  образованию  он
был на голову выше этих Слэттери, и Скарлетт казалось вполне  естествен-
ным, что он и не подумает жениться на Эмми, хотя частенько гулял с ней в
сумерках.
   Скарлетт вздохнула - любопытство ее было задето. На глазах у ее мате-
ри происходило многое, но она этого как бы не замечала. Эллин умела про-
ходить мимо всего, что противоречило ее понятиям о благопристойности,  и
старалась научить этому и Скарлетт - впрочем, без особого успеха.
   Эллин шагнула к камину, где в  маленькой  инкрустированной  шкатулке,
стоявшей на полке, хранились ее четки, но решительный голос Мамушки зас-
тавил ее остановиться:
   - Мисс Эллин, вам бы надо поесть хоть малость, прежде чем читать  мо-
литву.
   - Спасибо, Мамушка, я не голодна.
   - Я сейчас подам вам ужин, и чтоб вы поели, - с хмурым упрямством за-
явила Мамушка и возмущенно зашагала на кухню. - Порк! - крикнула она.  -
Скажи кухарке, чтобы развела огонь. Мисс Эллин вернулась.
   В холле заскрипели половицы под тяжелой ступней, и до ушей сидевших в
столовой донеслось бормотанье, звучавшее все явственней  по  мере  того,
как Мамушка удалялась:
   - Твердишь, твердишь - все понапрасну... Не стоят они того, чтобы так
для них стараться. Никчемный, неблагодарный  народ,  хуже  нет  во  всем
графстве, чем эта белая рвань. И нечего мисс Эллин утруждать себя.  Будь
у них голова на плечах, имели бы, как другие, своих ниггеров.  Да  разве
ей втолкуешь...
   Воркотня замерла, когда Мамушка скрылась с глаз в крытой галерее, со-
единявшей холл с кухней. У старой служанки был особый способ доводить до
сведения господ свою точку зрения по тому или иному вопросу. Она  знала,
что достоинство не позволяет белым господам обращать хоть малейшее  вни-
мание на воркотню черных слуг, и чтобы не  уронить  своего  достоинства,
они должны делать вид, будто ничего не слышат, как бы громко она ни раз-
ворчалась, едва ступив на порог. Это спасало ее от возможности  получить
нагоняй и в то же время позволяло вполне недвусмысленно высказывать свое
мнение.
   Вошел Порк с тарелками, прибором и салфеткой. Следом за ним, застеги-
вая на ходу белую полотняную куртку, спешил Джек, маленький десятилетний
негритенок. Он держал в руке самодельное орудие для  отпугивания  мух  в
виде тонкой жерди длиной в два его роста, с привязанными  к  ней  узкими
полосками газетной бумаги. У Эллин имелось  очень  красивое  опахало  из
павлиньих перьев, но им пользовались лишь в особо торжественных  случаях
и то лишь после небольшой домашней междоусобицы, ибо Порк, кухарка и Ма-
мушка считали, что перья павлина приносят несчастье.
   Эллин опустилась на стул, который поспешил пододвинуть ей Джералд,  и
четыре голоса атаковали ее разом:
   - Мама, у меня на бальном платье отпоролись кружева, а я  хотела  на-
деть его завтра, когда мы поедем в Двенадцать Дубов. Может быть, ты  по-
чинишь?
   - Мама, новое платье Скарлетт гораздо красивее моего, и вообще я выг-
ляжу ужасно в розовом. Почему бы ей не надеть мое розовое, а я надену ее
зеленое. Ей розовый цвет к лицу.
   - Мама, можно, я завтра тоже останусь на танцы? Мне ведь уже  тринад-
цать...
   - Ну, доложу я вам, миссис О'Хара... Тише вы,  трещотки,  пока  я  не
надрал вам уши!.. Кэйд Калверт был сегодня утром в Атланте... Вы  дадите
мне слово сказать или нет?.. И говорит, что все там в страшном  волнении
и только и разговору что о войне, военных учениях и формировании войско-
вых частей. И вроде бы, если верить слухам, в Чарльстоне решили  не  да-
вать больше спуску янки.
   Эллин устало улыбнулась, слушая эту разноголосицу,  и,  как  подобает
почтительной супруге, первому ответила Джералду.
   - Если наиболее достойные люди Чарльстона придерживаются такого  мне-
ния, то я полагаю, что и мы не заставим себя  ждать  и  присоединимся  к
ним, - сказала она, ибо была воспитана в убеждении, что, за  исключением
Саванны, самая лучшая и самая родовитая часть населения континента  сос-
редоточена в этом маленьком портовом городке, и  убеждение  это,  кстати
сказать, полностью разделялось самими чарльстонцами.
   - Нет, Кэррин, пока нельзя, моя дорогая. В будущем году ты будешь но-
сить длинные платья и танцевать на балах, и эти розовые щечки  еще  ярче
разрумянятся от удовольствия. Ну, не надувай губок, детка! Ты же  можешь
поехать на барбекю и даже остаться на ужин, понимаешь? Но никаких балов,
пока тебе не сравнялось четырнадцати.
   - Принеси мне твое платье, Скарлетт. Я пришью кружева, когда мы вста-
нем из-за стола.
   - Мне не нравится твой тон, Сьюлин. Твое розовое платье очень  краси-
во, и цвет этот ничуть не меньше идет тебе, чем зеленый - Скарлетт. Но я
разрешаю тебе надеть завтра мое гранатовое колье.
   Сьюлин за спиной матери торжествующе показала Скарлетт  нос,  ибо  та
собиралась выпросить колье для себя. Скарлетт  в  ответ  высунула  язык.
Сьюлин страшно злила Скарлетт своим постоянным хныканьем и эгоизмом и не
раз получала бы от Скарлетт затрещину, не будь умиротворяющая рука Эллин
всегда начеку.
   - А теперь, мистер О'Хара, я хотела бы узнать подробнее, что, по сло-
вам мистера Калверта, происходит в Чарльстоне, - сказала Эллин.
   Скарлетт прекрасно понимала, что мать нисколько  не  интересуется  ни
войной, ни политикой, считая их чисто мужским делом, в которое  ни  одна
умная женщина, не должна совать нос. Но Джералд  любил  порассуждать  на
эти темы, а Эллин была неизменно внимательна к мужу и готова сделать ему
приятное.
   Пока Джералд выкладывал свои новости. Мамушка поставила перед  хозяй-
кой прибор, подала золотистые гренки, грудку жареного цыпленка и  желтый
яме, от которого поднимался в воздух пар, а из разреза капало растоплен-
ное масло. Мамушка ущипнула Джека, и он поспешно принялся за дело -  бу-
мажные ленты медленно поплыли вверх и вниз за спиной Эллин. Мамушка сто-
яла возле хозяйки, пристально следя за каждым подцепленным  на  вилку  и
отправленным в рот куском, словно вознамерившись  силой  своего  взгляда
пропихнуть еду в пищевод, если Эллин вздумает отлынивать. Эллин прилежно
поглощала пищу, но Скарлетт видела, что мать от усталости даже не  заме-
чает, что она ест. И только непреклонное выражение лица Мамушки  застав-
ляло ее не бросать вилку.
   Но вот с едой было покончено, и хотя Джералд еще не перестал  громить
этих жуликов-янки, требующих освобождения негров и не желающих ни едино-
го пенни заплатить за их свободу, Эллин поднялась из-за стола.
   - Будем читать молитву? - без особого энтузиазма спросил Джералд.
   - Да, час поздний. Уже десять бьет. - Часы, немного похрипев, пробили
десять. - Кэррин давно пора в постель. Порк, пожалуйста,  лампу  пониже.
Мамушка - мой молитвенник.
   Повинуясь сердитому шепоту Мамушки, Джек поставил свое опахало в угол
и принялся убирать посуду, а Мамушка извлекла из ящика буфета старенький
молитвенник Эллин. Порк, став на цыпочки, немного отпустил цепочку  лам-
пы, чтобы свет переместился с потолка на стол.  Эллин,  расправив  юбку,
опустилась на колени, положила раскрытый молитвенник на  край  стола,  и
сложенные для молитвы руки ее легли поверх молитвенника. Джералд стал на
колени рядом с ней, а Скарлетт и Сьюлин заняли свои места по другую сто-
рону стола, подоткнув пышные юбки под колени, чтобы не так  больно  было
стоять на твердом полу. Кэррин из-за ее маленького роста трудно было до-
тягиваться до стола, и она стала на колени возле стула, положив руки  на
сиденье. Эта поза вполне ее устраивала, давая возможность незаметно  для
материнского глаза вздремнуть во время чтения молитвы.
   Шелест и шорохи в холле возвестили о том, что слуги преклонили колени
за раскрытыми дверями столовой. Слышно было, как Мамушка громко кряхтит,
опускаясь на колени. Порк и коленопреклоненный  держался  прямо,  словно
шест проглотил; горничные Роза и Тина опустились на колени очень  граци-
озно, широко раскинув по полу пестрые ситцевые юбки.  Лицо  кухарки  под
белоснежной повязкой казалось еще более темным и худым. Джек, у которого
уже слипались глаза, все же нашел в себе достаточно  соображения,  чтобы
устроиться подальше от Мамушкиных щипков. Черные глаза слуг выжидательно
блестели, так как ежевечерняя молитва вместе с белыми  господами  всегда
была для них главным событием дня. Древние образы литании с их восточной
красочностью оставались для них малопонятными, но они задевали  какие-то
струны в их душе, заставляя покачиваться в  такт,  когда  они  повторяли
следом за Эллин: "Помилуй нас, господи!", "Боже, милостив  буди  к  нам,
грешным!".
   Эллин, закрыв глаза, читала молитву. Голос ее то  креп,  то  замирал,
убаюкивая, утешая. В желтом кругу света видны  были  склоненные  головы,
когда она произносила благодарственные слова за благополучие своего  до-
ма, семьи, слуг.
   Помолившись за всех обитателей Тары, за своего  отца,  мать,  сестер,
трех своих покойных младенцев и за всех "страдальцев юдоли земной".  Эл-
лин, перебирая в длинных пальцах  белые  четки,  начала  читать  молитву
божьей матери - и словно шелест ветра пронесся по  комнате,  когда  губы
белых и черных зашевелились, повторяя следом за ней:
   - Пресвятая Дева Мария, моли бога за нас, грешных, и ныне и присно  и
во веки веков.
   И как всегда в эти минуты, Скарлетт почувствовала, что к ней приходит
успокоение, хотя невыплаканные слезы еще жгли ей глаза. Горечь пережито-
го разочарования и страх перед завтрашним днем отступили, дав место  на-
дежде. Но губы ее лишь машинально повторяли слова молитвы, и не  вера  в
бога принесла ей облегчение, а торжественно-спокойное лицо матери  и  ее
взор, обращенный к престолу господа,  испрашивающий  благословения  всем
дорогим для нее существам. Скарлетт была твердо убеждена, что небеса  не
могут оставаться глухи к мольбе Эллин, когда она прибегает к ним за  по-
мощью.
   Голос Эллин умолк, и настала очередь Джералда, а поскольку он никогда
не успевал вовремя найти свои четки, то ему пришлось, читая молитву, ук-
радкой загибать пальцы. Под его монотонное чтение Скарлетт невольно отв-
леклась, хотя она знала, что ей сейчас надлежит, как учила ее Эллин, уг-
лубиться в себя, допросить свою совесть, вспомнить все проступки, совер-
шенные за день, раскаяться в них и испросить у бога  прощения,  дабы  он
даровал ей силы никогда их больше не повторять. Но сердце Скарлетт брало
верх над ее совестью.
   Уронив голову на скрещенные на столе руки, чтобы мать не могла видеть
ее лица, она устремилась своими печальными мыслями к Эшли. Как может  он
думать о женитьбе на Мелани, когда на самом-то деле любит ее,  Скарлетт?
И знает, что и она любит его. Как может он по собственной воле делать ее
несчастной?
   И тут внезапно совершенно новая, ослепительная мысль сверкнула  в  ее
мозгу:
   "Да ведь Эшли даже и не подозревает, что я влюблена в него!"
   Эта мысль так поразила ее, что она едва не вскрикнула от неожиданнос-
ти. На мгновение ее мозг словно застыл, а затем заработал с лихорадочной
быстротой.
   "Откуда ему знать? Я всегда держалась с ним такой недотрогой, изобра-
жала из себя такую кисейную барышню... Он, верно, думает, что я не питаю
к нему ничего, кроме дружеских чувств. Ну, ясно! Поэтому он и  не  приз-
нался мне до сих пор! Он думает, что его любовь безответна.  Вот  почему
он так странно смотрит на меня порой..."
   Ей сразу вспомнилось, как она не раз ловила на себе этот взгляд, ког-
да в серых глазах Эшли, таких непроницаемых обычно, ей вдруг  словно  бы
открывалось что-то, и она, казалось, читала в них безнадежность и боль.
   "Он убивается по мне, думает, что я  увлечена  Брентом,  или,  может,
Стюартом, или Кэйдом. И верно, решил, что раз я все равно ему не  доста-
нусь, почему бы не пойти навстречу желанию семьи и не жениться на  Мела-
ни. А знай он, что я люблю его..."
   И воскресшая душа ее, только что погруженная в бездну отчаяния,  вос-
парила на вершину блаженства. Вот и решение этой загадки -  почему  Эшли
так странно ведет себя, почему он молчит! Он ни о чем  не  догадывается!
Тщеславие подхлестнуло желание поверить в то, во что  так  хотелось  ве-
рить, желание поверить превратилось в уверенность. Знай  Эшли,  что  она
любит его, он был бы у ее ног. Ей нужно только...
   "Ах! - подумала она, сжимая пальцами пылающий лоб. - Какая же я  была
идиотка, как не подумала об этом! Надо найти какой-то способ открыть ему
глаза. Он не женится на ней, если узнает, что я люблю  его!  Никогда  не
женится!"
   Внезапно она опомнилась, заметив, что Джералд кончил читать молитву и
мать смотрит на нее. Перебирая четки, она  стала  произносить  привычные
слова, но в голосе ее звучало такое глубокое волнение,  что  Мамушка  от
удивления открыла глаза и бросила на нее испытующий взгляд. За ней  про-
читала молитву Сьюлин, затем Кэррин, но Скарлетт,  окрыленная  сделанным
ею открытием, все еще парила мыслями в облаках...
   Конечно, и сейчас еще не поздно! Бывали ведь случаи,  когда  графство
потрясала весть о том, что жених (а иной раз невеста)  бежали  с  кем-то
прямо из-под венца. А помолвка Эшли пока даже не была объявлена! О  нет,
еще не поздно!
   Если Эшли связан с Мелани не любовными узами, а  всего  лишь  словом,
данным бог весть когда, что может помешать ему взять свое слово  обратно
и жениться на ней, на Скарлетт? Конечно, Эшли так бы поступил, знай  он,
что она его любит. Значит, надо, чтобы он об этом узнал. Она должна най-
ти способ открыть ему глаза! А тогда...
   Перестав повторять респонсорий, Скарлетт была сброшена с  облаков  на
землю укоряющим взором матери. Спохватившись, она начала произносить мо-
литвенные слова, украдкой оглядывая комнату. Коленопреклоненные фигуры в
мягком свете лампы, покачивающиеся тени в глубине, там, где стояли  нег-
ры, все знакомые предметы, вызывавшие в ней глухое раздражение  час  на-
зад, теперь окрасились в радужные тона ее возрожденных надежд, и комната
снова показалась ей привлекательной и уютной.  Это  мгновение,  вся  эта
сцена навсегда останутся в ее памяти!
   - Матерь божия, - нараспев произносила Эллин слова молитвы, и,  вторя
ее мягкому контральто, Скарлетт послушно подхватывала:
   - Моли бога о нас.
   С самого раннего детства для Скарлетт это были минуты  поклонения  не
столько божьей матери, сколько Эллин, которую она обожествляла. Повторяя
древние слова Священного писания, Скарлетт кощунственно видела перед со-
бой сквозь смеженные веки не образ Девы Марии, а  обращенное  к  небесам
лицо Эллин, и слова эти - "Исцеление  болящих",  "Грешников  прибежище",
"Престол мудрости", "Врата вечного блаженства" - казались ей  прекрасны-
ми, ибо они сливались для нее с образом матери. Но в этот вечер в  приг-
лушенных голосах, в повторяемых шепотом словах респонсория  ее  взволно-
ванной душе открылась какая-то новая, необычная красота. И она от  всего
сердца возблагодарила господа за то, что он указал ей  путь  из  глубины
отчаяния... прямо в объятия Эшли.
   Прозвучало последнее "аминь", и все - кое-кто с трудом, Мамушка  -  с
помощью Тины и Розы - поднялись с колен.  Порк  взял  с  каминной  полки
длинный жгут из бумаги, зажег его от лампы и вышел в холл. Там, напротив
полукружия лестницы, стоял огромный, не поместившийся в  столовой  буфет
орехового дерева, а на его широкой доске вытянулись в ряд несколько ламп
и с десяток свечей в подсвечниках. Порк зажег лампу и три свечи и с важ-
ным видом первого камергера двора, провожающего королевскую чету в  опо-
чивальню, начал подниматься по лестнице, держа, лампу высоко  над  голо-
вой. Эллин под руку с Джералдом следовала за ним, а девочки - каждая  со
свечой в руке - замыкали шествие.
   Скарлетт вошла к себе в спальню, поставила свечу на высокий  комод  и
принялась шарить в платяном  шкафу,  разыскивая  нуждавшееся  в  починке
бальное платье. Перекинув его через руку,  она  по  галерее,  окружавшей
холл, направилась к спальне родителей. Дверь в спальню была  приотворена
и прежде, чем Скарлетт успела постучать, до нее долетел тихий, но  твер-
дый голос Эллин:
   - Мистер О'Хара, вы должны рассчитать Джонаса Уилкерсона.
   Джералд мгновенно вскипел:
   - А где прикажете мне достать другого управляющего, который не обирал
бы меня до последней нитки?
   - Он должен быть уволен немедленно, завтра же утром. Большой Сэм  хо-
роший надсмотрщик и может заменить Джонаса, пока вы не  наймете  другого
управляющего.
   - А, вот оно что! Понятно. Уважаемый Джонас забрюхатил...
   - Его надо уволить.
   "Так значит, это он - отец ребенка Эмми Слэттери,  -  подумала  Скар-
летт. - Прекрасно. Чего еще можно ожидать от янки и от девчонки из такой
семьи, как эта белая рвань!"
   Скромно выждав за дверью, чтобы дать  Джералду  время  утихомириться,
Скарлетт постучалась, вошла и протянула матери платье.
   Пока Скарлетт раздевалась и, задув свечу, укладывалась в  постель,  в
голове ее уже полностью созрел план завтрашних действий. План был крайне
прост, ибо с унаследованной от Джералда целеустремленностью она ясно ви-
дела перед собой только то, чего хотела достичь, и шла к этой цели наик-
ратчайшим путем.
   Прежде всего надо быть гордой, как  наставлял  Джералд.  Появиться  в
Двенадцати Дубах веселой и оживленной как никогда. Ни одна душа не долж-
на заподозрить, что она убита союзом Эшли с Мелани. Она  будет  кокетни-
чать напропалую со всеми мужчинами подряд. Это, конечно, жестоко по  от-
ношению к Эшли, но зато его еще сильнее потянет к ней.  Она  не  оставит
без внимания ни одного из возможных претендентов на ее руку, начиная  от
рыжеусого перестарка Фрэнка Кеннеди, ухажера  Сьюлин,  и  кончая  тихим,
скромным, застенчивым, как девушка, Чарлзом Гамильтоном, братом  Мелани.
Все они будут виться вокруг нее, как пчелы вокруг цветка, и, само  собой
разумеется, Эшли покинет Мелани и присоединится к свите ее  поклонников.
Тогда она как-нибудь улучит минутку, чтобы остаться с ним  наедине.  Она
надеялась, что все произойдет именно так, - ведь иначе привести ее  план
в исполнение будет нелегко. Ну, а уж если Эшли не сделает первого  шага,
ей просто придется сделать его самой.
   А когда они наконец останутся вдвоем, он мысленно все еще  будет  ви-
деть ее, окруженную роем поклонников, стремящихся добиться ее расположе-
ния, и в глазах его снова появится знакомое ей выражение обреченности  и
боли. И тогда она осчастливит его. Она откроет ему, что для  нее,  столь
для всех желанной, всех на свете желанней он. И когда  она  сделает  ему
свое признание, он увидит, как она мила и скромна и сколько в ней других
бесценных качеств. Конечно, она сделает это с достоинством, как  настоя-
щая леди. Она не собирается бросаться ему на  шею  с  криком:  "Я  люблю
вас!" Это не годится. Впрочем, вопрос о том, в  какой  форме  признаться
ему в своем чувстве, не слишком ее тревожил. Она уже бывала в такого ро-
да положениях не раз, сумеет и теперь.
   Лежа в постели, вся залитая лунным светом, она мысленно рисовала себе
эту сцену. Перед ней возникало изумленное и счастливое лицо Эшли, внима-
ющего ее любовному признанию, и она слышала его голос, произносящий  за-
ветные слова: "Я прошу вас стать моей женой".
   Конечно, она ответит, что не может принять предложение человека,  по-
молвленного с другой, но он будет настаивать, и она в конце концов усту-
пит. И тогда они примут решение в этот же вечер  бежать  из  дому,  доб-
раться до Джонсборо и...
   Да, завтра в этот час она, быть может, уже станет миссис Уилкс!
   Скарлетт села в постели,  обхватив  колени  руками,  и  на  несколько
счастливейших в ее жизни минут почувствовала себя  миссис  Уилкс,  женой
Эшли! А потом легкий холодок сомнения закрался в ее сердце. А что,  если
не получится так, как она задумала? Что, если Эшли не предложит  ей  бе-
жать с ним? Но она тут же прогнала прочь эту мысль.
   "Не стану думать об этом сейчас, - твердо сказала себе она.  -  Начну
думать - только еще больше расстроюсь. Все должно получиться так, как  я
хочу... если он меня любит. А он любит меня, я это знаю!"
   Она закинула голову, и в ее светлых, в темной  оправе  ресниц  глазах
сверкнули отблески луны. Эллин не открыла ей одной простой  истины:  же-
лать - это еще не значит получить. А жизнь еще не научила тому, что  по-
беда не всегда достается тем, кто идет напролом. Она лежала в  пронизан-
ном лунным сиянием полумраке, и в ней росла уверенность, что  все  будет
хорошо, и она строила смелые планы - как строят их  в  шестнадцать  лет,
когда жизнь так прекрасна, что возможность поражения  кажется  невозмож-
ной, а красивое платье в сочетании с нежным цветом лица - залогом победы
над судьбой.


   ГЛАВА V

   Было десять часов утра. На редкость горячее апрельское солнце струило
сквозь голубые занавески в спальне Скарлетт золотистый поток лучей. Сол-
нечные блики играли на кремовых стенах, отражались в темно-красной,  как
вино, глуби старинной мебели и заставляли  пол  сверкать  точно  зеркало
там, где их не поглощали пестрые пятна ковров.
   Дыхание лета уже чувствовалось в воздухе - первое дуновение зноя, ко-
торый придет на смену весне, начинавшей мало-помалу сдавать  свои  пози-
ции. В теплых струях, проникавших из сада в комнату, был  разлит  барха-
тистый аромат молодой листвы, цветов и влажной,  свежевспаханной  земли.
За окнами поражало глаз белоснежное буйство нарциссов, распустившихся по
обеим сторонам усыпанной гравием подъездной аллеи, а позади них  пышные,
округлые, похожие на юбки с кринолином кусты желтого жасмина склоняли до
земли свои отягощенные золотыми цветами ветви. Пересмешники и сойки, за-
нятые извечной борьбой за обладание растущей под окном магнолией, затея-
ли очередную перебранку: крики соек звучали язвительно и  резко,  голоса
пересмешников - жалобно и певуче.
   В такое ослепительное утро Скарлетт обычно сразу подбегала к окну  и,
положив локти на подоконник, впитывала в себя ароматы и звуки  Тары.  Но
сегодня сияние солнца и лазурь небес пробудили в ней только одну  мысль:
"Слава богу, дождя не будет!" На постели стояла картонная коробка с  бе-
режно уложенным в нее светло-зеленым муаровым платьем с воланами из кре-
мовых кружев, приготовленным для отправки в Двенадцать Дубов, дабы Скар-
летт могла сменить там свой туалет перед балом,  но  она,  скользнув  по
платью взглядом, лишь пожала плечами. Если все пойдет так, как она заду-
мала, это платье не понадобится ей сегодня вечером.  Задолго  до  начала
бала они с Эшли будут уже на пути к Джонсборо, к венцу. Сейчас ее волно-
вал совсем другой вопрос: какое платье надеть на барбекю?
   Какое платье сделает ее особенно неотразимой в глазах Эшли? С  восьми
часов утра она примеряла то одно, то другое и теперь  стояла  расстроен-
ная, подавленная, в кружевных панталонах, корсете и в трех пышных полот-
няных, отделанных кружевом нижних юбках. А отвергнутые  платья  пестрыми
грудами шелка, оборок и лент громоздились вокруг нее на полу, на  посте-
ли, на стульях.
   Розовое платье из органди с длинным  ярко-красным  поясом  несомненно
было ей к лицу, но она надевала его прошлым летом, когда Мелани приезжа-
ла в Двенадцать Дубов, и та, конечно, могла его запомнить. А значит,  ни
что не помешает ей съязвить на этот счет. Черное бомбазиновое  с  буфами
на рукавах и большим стоячим кружевным воротником  выгодно  оттеняет  ее
ослепительную кожу, но нельзя не признаться, что оно ее чуточку  старит.
Скарлетт озабоченно шагнула к зеркалу и вгляделась в  свою  шестнадцати-
летнюю мордашку, словно боясь увидеть морщины или дряблый подбородок. Но
Мелани так юна и сверка - ни в коем случае  нельзя  казаться  возле  нее
старше своих лет. Сиреневое в полоску муслиновое платье с большими  кру-
жевными медальонами и тюлевым воланом красиво, но не в ее стиле.  Кэррин
с ее тонким профилем и бесцветным личиком выглядела бы  в  нем  недурно,
сама же она в этом платье будет походка на школьницу, а это уж никак  не
годится - походить на школьницу рядом со спокойной,  исполненной  досто-
инства Мелани. Клетчатое платье из зеленой тафты все в мелких оборочках,
обшитых по краю зеленой бархатной лентой, шло ей  бесподобно,  и  вообще
это было ее любимое платье - когда она его надевала, глаза ее приобрета-
ли совсем изумрудный оттенок, - но, увы, спереди на лифе отчетливо  вид-
нелось жирное пятно. Конечно, можно было бы замаскировать пятно,  прико-
лов брошь, но как знать, может быть, у Мелани очень зоркий глаз. Значит,
оставались либо пестрые ситцевые платья, недостаточно нарядные для тако-
го случая, либо бальные платья, либо зеленое муслиновое в цветочек,  ко-
торое она надевала вчера. Но это было скорее вечернее платье, не слишком
подходящее для барбекю, с глубоким вырезом, почти как у бального платья,
и крошечными буфами вместо рукавов. И все же она не видела другого выхо-
да, как остановить свой выбор на нем. В конце концов  ей  не  приходится
стыдиться своей шеи, плеч и рук, даже если и не очень пристало  обнажать
их с утра.
   Стоя перед зеркалом, она изогнулась в талии, чтобы оглядеть себя сбо-
ку, и не обнаружила в своей фигуре ни малейшего изъяна. Не слишком длин-
ная шея была приятно округлой и соблазнительной, как и руки, да и выгля-
дывавшие из корсета груди были очень милы. Не в пример многим шестнадца-
тилетним девчонкам, ей никогда не приходилось пришивать крошечные шелко-
вые оборочки к подкладке лифа, чтобы придать фигуре более пышные  формы.
Ее радовало, что у нее, как у Эллин, тонкие, длинные белые кисти  рук  и
маленькие ступни, и, конечно, ей хотелось бы стать такой же высокой, как
Эллин, но, в общем, Скарлетт была вполне довольна своим ростом.  Обидно,
что платье закрывает ноги, подумала она, приподняв нижние юбки и  окиды-
вая взглядом округлые стройные ножки, выглядывавшие из-под панталон. Что
говорить, у нее очень хорошенькие ножки. Даже  девочки  в  фейетвиллском
пансионе всегда ими восхищались. И уж конечно, такой тонкой талии, как у
нее, нет ни у кого, не только в Фейетвилле и Джонсборо, а, пожалуй, и во
всех трех графствах, если на то пошло.
   Мысль о талии заставила ее вернуться к  практическим  делам.  Мамушка
затянула ее корсет в талии до восемнадцати дюймов  -  для  бомбазинового
платья, а зеленое муслиновое требует, чтобы было не  больше  семнадцати.
Надо велеть ей затянуть потуже. Скарлетт  приотворила  дверь,  прислуша-
лась: из холла доносилась тяжелая поступь Мамушки. Скарлетт  нетерпеливо
окликнула ее, зная, что в этот час она может как угодно  покрикивать  на
слуг, потому что Эллин сейчас в коптильне - выдает кухарке продукты.
   - Похоже, кому-то кажется, что у меня за спиной крылья, -  проворчала
Мамушка, поднимаясь по лестнице. Она с трудом переводила дух, и лицо  ее
выражало неприкрытую готовность к битве. В больших черных руках  покачи-
вался поднос, над которым поднимался пар от двух крупных, политых маслом
ямсов, груды гречишных оладий в сиропе и большого куска ветчины, плаваю-
щего в подливке. При виде этой ноши легкое  раздражение,  написанное  на
лице Скарлетт, сменилось выражением воинственного  упрямства.  Волнение,
связанное с выбором платья, заставило ее забыть  установленное  Мамушкой
железное правило: прежде чем девочки отправятся в гости, их следует  так
напичкать едой дома, чтобы там они уже не могли проглотить ни кусочка.
   - Зря притащила. Я не стану есть. Унеси обратно на кухню.
   Мамушка поставила поднос на стол, выпрямилась, уперла руки в бока.
   - Нет, мисс, кушать вы будете! Нужно мне больно, чтоб  опять  трепали
языком, как в тот раз: видать, нянька ее дома не покормила! Все скушаете
до последнего кусочка!
   - Нет, не стану! Поди сюда, затяни мне корсет потуже, я и так опазды-
ваю. Экипаж уже подан - я слышала, как он подъехал.
   Теперь Мамушка заговорила вкрадчиво:
   - Ну же, мисс Скарлетт, будьте умницей, поешьте  немножко.  Кэррин  и
мисс Сьюлин скушали все до капельки.
   - Еще бы им не скушать, они же трусливые, как кролики, - презрительно
сказала Скарлетт. - А я не стану. Убери поднос! Я прекрасно помню, как я
уплела все, что ты притащила, а потом у Калвертов  было  мороженое,  для
которого они получили лед из самой Саванны, а я не смогла съесть ни  ло-
жечки. А сегодня я буду есть в свое удовольствие все, что захочу.
   Такой открытый бунт заставил Мамушку грозно сдвинуть брови. Что поло-
жено делать воспитанной барышне и чего не положено,  было  в  ее  глазах
непререкаемо и так же отличалось одно от другого, как белое от  черного.
Никакой середины тут быть не могло. Сьюлин и Кэррин  были  воском  в  ее
мощных руках и внимательно прислушивались к ее наставлениям. А вот  вну-
шить Скарлетт, что почти все ее естественные природные наклонности  про-
тиворечат требованиям хорошего тона, было нелегко. Каждая победа,  одер-
жанная Мамушкой над Скарлетт, завоевывалась с великим трудом и с помощью
различных коварных уловок, недоступных белому уму.
   - Ну, может, вам наплевать, как судачат про вашу семейку, а  мне  это
ни к чему, - ворчала она. - Не больно-то приятно слушать, когда про вас,
мисс Скарлетт, говорят, что у вас воспитание хромает. А уж я ли  вам  не
толковала, что настоящую-то леди всегда видать по тому, как она  ест,  -
клюнет, словно птичка, и все. Прямо сказать, не по нутру мне это, не до-
пущу я, чтобы вы у господ Уилксов набросились, как ястреб, на еду и  на-
чали хватать с тарелок что ни попадя.
   - Но ведь мама же - леди, а она ест в гостях, - возразила Скарлетт.
   - Вот станете замужней дамой и ешьте себе на здоровье,  -  решительно
заявила Мамушка. - А когда мисс Эллин была, как вы, барышней, она ничего
не ела в гостях, и ваша тетушка Полин, и тетушка Евлалия - тоже.  И  все
они вышли замуж. А кто много ест в гостях, тому не  видать  женихов  как
своих ушей.
   - Неправда! Как раз на том пикнике, когда ты меня не напичкала  зара-
нее, потому что была больна, Эшли Уилкс сказал мне,  что  ему  нравится,
если у девушки хороший аппетит.
   Мамушка зловеще покачала головой.
   - Одно дело, что жентмуны говорят, а другое - что у  них  на  уме.  Я
что-то не слыхала, чтоб мистер Эшли хотел на вас жениться.
   Скарлетт нахмурилась, резкий ответ готов был слететь у нее  с  языка,
но она сдержалась. Слова Мамушки попали в точку, возразить было  нечего.
Мамушка же, заметив смятенное выражение ее лица, коварно переменила так-
тику: она взяла поднос и, направляясь к двери, испустила тяжелый вздох.
   - Что ж, будь по-вашему. А я-то еще говорила кухарке, когда она соби-
рала поднос: "Настоящую леди всегда видать по тому, как  она  ничего  не
ест в гостях. Взять, к примеру, сказала я,  мисс  Мелли  Гамильтон,  что
приезжала в гости к мистеру Эшли... то бить - к мисс Индии. Никто не ест
меньше ее даже среди самых благородных белых леди".
   Скарлетт бросила на нее исполненный подозрения взгляд, но широкое ли-
цо Мамушки выражало только искреннее сожаление по поводу того, что Скар-
летт далеко до такой настоящей леди, как мисс Мелани Гамильтон.
   - Поставь поднос и зашнуруй мне корсет потуже, -  с  досадой  молвила
Скарлетт. - Может быть, я перекушу немного потом. Если  я  поем  сейчас,
корсет не затянется.
   Не подавая виду, что победа осталась за ней. Мамушка  поставила  под-
нос.
   - А какое платье наденет мой ягненочек?
   - А вот это, - сказала Скарлетт, указывая на пену зеленого муслина  в
цветочек. В мгновение ока Мамушка изготовилась к новой схватке.
   - Ну уж нет! Совсем негоже этак обряжаться с утра. Кто это выставляет
груди напоказ до обеда, а у этого платья ни воротничка, ни рукавчиков! И
веснушки, ей-же-ей, опять высыпят. Вы что, позабыли уж, на что стали по-
хожи летом, как посидели в Саванне на бережку, и сколько я на вас за зи-
му пахтанья извела? Пойду спрошу мисс Эллин, чего она велит вам надеть.
   - Если ты скажешь ей хоть слово, прежде чем меня оденешь, я не  прог-
лочу ни кусочка, - холодно произнесла Скарлетт. - Потом она уже не  пош-
лет меня переодеваться, времени не хватит.
   Мамушка снова вздохнула - на этот раз признавая себя  побежденной,  и
выбрала из двух зол меньшее: пусть уж вырядится в вечернее платье с  ут-
ра-все лучше, чем уплетать за обе щеки за чужим столом.
   - Ухватитесь за что-нибудь покрепче и втяните живот, -  распорядилась
она.
   Скарлетт послушно выполнила приказ, вцепившись обеими руками в спинку
кровати. Мамушка, поднатужившись, затянула шнуровку, и когда  тоненькая,
зажатая между пластинок из китового уса талия стала еще  тоньше,  взгляд
ее выразил восхищение и гордость.
   - Да уж, такой талии, как у моего ягненочка, поискать! - одобрительно
промолвила она. - Попробуй затяни так мисс Сьюлин, она тут же -  хлоп  в
обморок!
   - Ух! - выдохнула Скарлетт. - Я еще ни разу в жизни не падала в обмо-
рок, - с трудом вымолвила она.
   - А другой раз не мешает и упасть, - наставительно сказала Мамушка. -
Уж больно-то вы храбрая, мисс Скарлетт. Я давно хотела вам сказать:  хо-
рошего мало, ежели вот так-то, как вы, ничего  не  пугаться  -  ни  тебе
змей, ни мышей, ни чего другого, и не уметь падать в обморок. Дома,  по-
нятно, оно ни к чему, а вот ежели на людях... Сколько уж я вам  толкова-
ла...
   - Давай скорей. Не болтай так много. Вот посмотришь, я  выйду  замуж,
даже если не буду взвизгивать и лишаться чувств. Господи, до чего ж туго
ты меня зашнуровала! Давай сюда платье.
   Мамушка аккуратно расправила двенадцать  ярдов  зеленого  в  цветочек
муслина поверх торчащих накрахмаленных юбок и принялась  застегивать  на
спине низко вырезанный лиф платья.
   - Упаси вас бог скидать шарф али шляпу, ежели  солнце  станет  припе-
кать, - наказывала она. - Не то вернетесь черная, как старуха  Слэттери.
Ну, теперь поешьте, голубка, только не торопясь. Мало  толку,  если  все
пойдет обратно.
   Скарлетт покорно присела к столу, исполненная сомнений: сможет ли она
дышать, если проглотит хоть кусочек? Мамушка сняла с вешалки большое по-
лотенце, осторожно повязала его  Скарлетт  на  шею  и  расправила  белые
складки у нее на коленях. Скарлетт принялась  сначала  за  свою  любимую
ветчину и, хотя и не без труда, проглотила первый кусок.
   - Боже милостивый, поскорее бы уж выйти замуж! -  возмущенно  заявила
она, с отвращением втыкая вилку в яме. - Просто невыносимо вечно  приду-
риваться и никогда не делать того, что хочешь. Надоело мне притворяться,
будто я ем мало, как птичка, надоело степенно выступать,  когда  хочется
побегать, и делать вид, будто у меня кружится голова после тура  вальса,
когда я легко могу протанцевать двое суток подряд.  Надоело  восклицать:
"Как это изумительно!", слушая всякую  ерунду,  что  несет  какой-нибудь
олух, у которого мозгов вдвое меньше, чем у меня, и изображать  из  себя
круглую дуру, чтобы мужчинам было приятно меня просвещать и мнить о себе
невесть что... Не могу я больше съесть ни крошки!
   - Одну оладушку, пока не простыли, - непреклонно произнесла Мамушка.
   - Почему девушка непременно должна казаться дурой, чтобы поймать  же-
ниха?
   - Да думается мне, это оттого, что жентмуны сами не  знают,  чего  им
нужно. Они только думают, что знают. Ну, а чтоб не горевать целый век  в
старых девах, надо делать так, как они хотят.  А  жентмунам-то  кажется,
что им нужны тихие, маленькие дурочки, у которых и аппетиту и мозгов  не
больше, чем у птичек. Сдается мне, ни один жентмун не сделает  предложе-
ния девушке, ежели заметит, что она кое в чем смыслит больше него.
   - Значит, для них большая неожиданность, когда они после свадьбы  об-
наруживают, что их супруги не полные идиотки?
   - Ну, тогда уж все равно поздно. Они ведь женились уже.  Да,  сдается
мне, жентмуны догадываются малость, что у их жен есть кой-что в голове.
   - Когда-нибудь я стану говорить и делать все, что мне  вздумается,  и
плевать я хотела, если это кому-то придется не по нраву.
   - Не бывать этому, - угрюмо сказала Мамушка. - Нет, пока я жива.  Ну,
ешьте оладьи. Да обмакните их в соус, моя ласточка.
   - Не думаю, чтобы все девушки-янки разыгрывали из себя таких дурочек.
Когда в прошлом году мы были в Саратоге, я заметила, что многие  из  них
проявляли здравый смысл, и притом в присутствии мужчин тоже.
   Мамушка фыркнула.
   - Янки? Да уж, мэм, эти янки говорят все,  что  им  взбредет  на  ум,
только что-то я не приметила, чтобы к ним много сватались.
   - Но ведь рано или поздно они все равно выходят  замуж,  -  возразила
Скарлетт. - Янки же не вырастают просто так из-под  земли.  Значит,  они
выходят замуж и рождают детей, и притом их там очень много.
   - Мужчины женятся на них ради денег, - убежденно заявила Мамушка.
   Скарлетт окунула кусок оладьи в соус и отправила в рот. Может, Мамуш-
ка и знает, о чем толкует. Может, в этом и вправду что-то есть, ведь Эл-
лин в общем-то говорит то же самое, только выражается по-другому,  более
деликатно. Да в сущности, матери всех ее подруг внушают  своим  дочерям,
что они должны казаться беспомощными, беззащитными, кроткими, как голуб-
ки, неземными существами. Ведь не зря же было выработано  и  так  прочно
внедряется это притворство! Может, она и впрямь вела себя слишком смело?
Иной раз она спорила с Эшли и позволяла себе  открыто  высказывать  свое
мнение. Что, если это, а также ее пристрастие к далеким прогулкам пешком
или верхом оттолкнуло от нее Эшли и заставило обратить внимание на хруп-
кую Мелани?  Быть  может,  поведи  она  себя  по-другому...  Однако  она
чувствовала, что перестанет уважать Эшли, если окажется, что он способен
попасться на крючок таких обдуманных женских уловок.  Ни  один  мужчина,
который настолько глуп, чтобы приходить в восторг  от  этого  жеманства,
притворных обмороков и лицемерных "О, какой вы замечательный!", не стоит
того, чтобы за него бороться. И тем не менее, по-видимому, всем мужчинам
это нравится.
   Если до сих пор она неправильно вела себя с Эшли... Ну что ж, что бы-
ло, то было, ничего тут не поделаешь. С этого дня она попробует  по-дру-
гому, применит более правильную тактику. Но в ее распоряжении всего нес-
колько часов, чтобы заполучить его, и если для этого нужно падать в  об-
морок или делать вид, что падаешь, так она это сумеет. Если жеманством и
наивно-глупым кокетством можно его привлечь, что ж, пожалуйста, она при-
кинется такой пустоголовой кокеткой, что даст сто очков вперед даже этой
безмозглой Кэтлин Калверт. А если понадобится действовать  более  смело,
она готова и к этому. Сегодня или никогда! И, увы, не нашлось  человека,
который помог бы Скарлетт понять, что все, заложенное в ней от  природы,
даже ее беспощадная жизненная хватка, куда  привлекательнее,  чем  любая
личина, которую она сумеет на себя нацепить. Впрочем, хотя ей и было  бы
приятно это услышать, она бы все равно не поверила. Да и весь  тот  мир,
плотью от плоти которого она была, тоже не принял бы  такого  воззрения,
ибо простота и непосредственность в женщине никогда не имели большой це-
ны в глазах людей.
   Пока коляска, поднимая красную пыль, катилась по дороге к  Двенадцати
Дубам, Скарлетт, не без некоторых угрызений  совести,  радовалась  тому,
что ни Эллин, ни Мамушка не будут присутствовать на  барбекю.  Не  будет
никого, чьи чуть заметно приподнятые брови или невольно выпяченная  ниж-
няя губа могли бы помешать ей привести в исполнение свой план.  Конечно,
Сьюлин наябедничает им завтра, но если все осуществится,  как  задумано,
семья будет слишком взволнована ее обручением с Эшли и их бегством, что-
бы выражать недовольство ее поведением на барбекю. И Скарлетт  радовало,
что Эллин была вынуждена остаться дома.
   Джералд, с утра подкрепившись бренди, дал Джонасу Уилкерсону  расчет,
и Эллин осталась дома, чтобы принять у него дела и проверить отчетность.
Скарлетт поцеловала мать на прощанье в маленьком кабинетике,  где  Эллин
сидела перед высоким, набитым  всяческими  бумагами  секретером.  Джонас
Уилкерсон со шляпой в руке и плохо скрытым выражением бешенства на худом
смуглом лице стоял перед нею: шутка ли -  так  бесцеремонно  лишить  его
столь выгодной должности, какой не сыщешь больше во всем графстве! И все
из-за такого пустяка, как маленькая шалость на стороне.  Сколько  он  ни
старался вдолбить Джералду - который, впрочем, с ним и не спорил, вполне
разделяя его точку зрения, - что отцом ребенка Эмми Слэттери с такой  же
долей вероятия может оказаться любой другой мужчина, это никак не меняло
дела в глазах Эллин. Джонас пылал ненавистью ко всем южанам. Он  ненави-
дел их холодную учтивость и их высокомерное презрение к людям его круга,
отчетливо проступавшее сквозь эту учтивость. И с особенной силой ненави-
дел он Эллин О'Хара, ибо она была олицетворением всего, столь  ненавист-
ного ему в южанах.
   Мамушка, как главная над всей дворовой челядью, тоже осталась,  чтобы
помогать Эллин, и на козлах, рядом с Тоби,  дерзка  на  коленях  длинную
картонку с бальными платьями, восседала Дилси. Джералд верхом  на  своем
могучем гунтере ехал рядом с коляской, разогретый  бренди  и  очень  до-
вольный собой: это неприятное дело с увольнением было позади и управился
он с ним неожиданно быстро. Просто предоставил Эллин довести все до кон-
ца, ни на секунду даже не подумав о том, каким это будет для нее разоча-
рованием - не побывать на барбекю и не повидаться с друзьями. Был  прек-
расный весенний день, щебетали птицы, вокруг, лаская взор,  расстилались
земли Тары, и настроение у Джералда было самое  игривое;  он  чувствовал
себя молодым, и серьезные мысли не шли ему на ум.  Временами  его  вдруг
прорывало какой-нибудь веселой ирландской песенкой, вроде "В  повозке  с
верхом откидным" или же меланхолической элегией в честь  Роберта  Эммета
"На чужой стороне пал бесстрашный герой"...
   Он был счастлив, с удовольствием предвкушая веселый денек с друзьями,
возможность вволю подрать глотку, проклиная янки и призывая на их голову
войну, а когда он взглядывал на своих  трех  прелестных  дочек  в  ярких
платьях с кринолинами и с этими крошечными дурацкими зонтиками в  руках,
сердце его преисполнялось гордостью. Вчерашний разговор со Скарлетт  ни-
мало его не тревожил, ибо начисто испарился из его памяти. Он просто ду-
мал о том, какая она хорошенькая, и как все будут ему завидовать, и  что
глаза у нее сегодня кажутся такими ярко-зелеными, совсем как  холмы  Ир-
ландии. И ощутив в душе эту поэтическую жилку, он, окончательно  возгор-
дившись, осчастливил дочерей громким, хотя и несколько фальшивым  испол-
нением "Увенчав себя зеленым клевером".
   Скарлетт поглядывала на  него  снисходительно-насмешливым  оком,  как
мать на маленького хвастунишку-сына. Она знала наперед, что к вечеру  он
будет мертвецки пьян. Возвращаясь домой в полном мраке, он, как  всегда,
будет пытаться перемахнуть через все изгороди на пути от Двенадцати  Ду-
бов к Таре, а ей останется только полагаться на милость Провидения и  на
здравый смысл лошади и надеяться, что он не свернет  себе  шеи.  Презрев
все мосты на свете, он, разумеется, пустит лошадь вплавь через  реку  и,
возвратясь домой, будет орать во всю глотку, требуя, чтобы  Порк  уложил
его спать в кабинете на диване, а Порк, как всегда в этих  случаях,  уже
будет дожидаться его в холле с зажженной лампой в руке.
   Он, конечно, приведет в негодность свой новый серый поплиновый костюм
и будет страшно, чертыхаться поутру, во всех подробностях  описывая  Эл-
лин, как лошадь угораздило свалиться в темноте с моста в реку, и эта яв-
ная ложь будет принята всеми как должное, хотя никто, разумеется, ей  не
поверит, а он будет чувствовать себя при этом великим хитрецом.
   "Какой же он славный, безответственный,  эгоистичный  ребенок",  -  с
внезапным приливом нежности подумала Скарлетт. Она чувствовала себя  та-
кой приятно взволнованной и счастливой сегодня, что ей хотелось обнять и
Джералда, и весь мир. Она была красива и сознавала это. Нежно пригревало
солнце, вокруг во всем своем великолепии блистала весна, и Скарлетт зна-
ла, что еще до заката Эшли будет у ее ног. Сочно-красная земля в  глубо-
ких, размытых зимними дождями придорожных  канавах  просвечивала  сквозь
нежную зеленую поросль куманики. Голые глыбы гранитных валунов,  разбро-
санные по красной глине, уже оплетались стеблями диких  роз,  а  полчища
нежно-лиловых фиалок шли в наступление со всех сторон.  Осыпанные  белым
цветом кизиловые леса на холмах за рекой  блистали  на  солнце,  подобно
вершинам снежных гор. Бело-розовое буйство весны увенчало цветами  ветви
яблонь, а под деревьями, там, куда проникали солнечные лучи, испещренный
бликами многоцветный пестрый ковер жимолости отливал пурпурным,  оранже-
вым и алым. Легкий ветерок приносил  откуда-то  тонкий  аромат  цветущих
кустарников, и воздух был так насыщен благоуханием, что его пряный прив-
кус, казалось, можно было ощутить на языке.
   "До конца жизни я буду помнить, как прекрасен был этот день! -  поду-
мала Скарлетт. - И быть может, он станет днем моего венчания с Эшли".
   И у нее сладко замерло сердце при мысли о том, что сегодня на  закате
дня она будет скакать верхом бок о бок с Эшли среди этой зеленой многоц-
ветной красы, спеша в Джонсборо, под венец. Или ночью, при луне.  Конеч-
но, потом они сыграют настоящую свадьбу в Атланте, но об этом уж позабо-
тятся Эллин и Джералд. На мгновение ей стало не по себе, когда перед ней
вдруг возникло лицо Эллин, побелевшее от ужаса и стыда при вести о  том,
что ее дочь бежала с чужим женихом, уведя  его  из-под  венца.  Впрочем,
Скарлетт не сомневалась, что Эллин простит ее,  когда  увидит,  как  она
счастлива. И Джералд, конечно, будет рычать и браниться на чем свет сто-
ит. Но какие бы он ни приводил вчера доводы против ее брака  с  Эшли,  в
душе-то он будет рад-радешенек породниться с Уилксами.
   "И вообще, я успею обо всем этом подумать, когда уже  стану  его  же-
ной", - сказала она себе, отгоняя тревогу прочь.
   Под этим теплым солнцем, в этот яркий весенний день, когда  вдали  на
холме за рекой уже показались печные трубы" Двенадцати Дубов, таким тре-
петным предвкушением счастья была полна ее душа, что в ней не оставалось
места для других чувств.
   "Здесь я буду жить весь остаток моих дней, и пятьдесят,  а  может,  и
больше весен будут приходить одна на смену другой, и я расскажу моим де-
тям и внукам, как прекрасна была эта весна - прекрасней всех, какие были
и будут на земле". И мысль эта переполнила ее такой  радостью,  что  она
невольно подхватила припев  "Зеленого  клевера",  заслужив  этим  шумное
одобрение Джералда.
   - Чему это ты так радуешься сегодня с утра? - сварливо заметила  Сыо-
лин, которая все еще злилась из-за того, что  зеленое  шелковое  бальное
платье Скарлетт было бы куда больше к лицу ей, чем его законной  облада-
тельнице. И почему Скарлетт всегда такая жадная - нипочем не даст  поно-
сить ни платья, ни шляпки? И почему мама всегда берет сторону Скарлетт и
утверждает, что ей, Сыолин, не идет зеленый цвет? - Тебе  ведь  не  хуже
моего известно, что сегодня будет оглашена помолвка Эшли. Папа мне с ут-
ра сказал. А я-то знаю, что ты уже не первый месяц сохнешь по нему.
   - А больше ты ничего не знаешь? - отпарировала Скарлетт и показала ей
язык. Она не даст испортить себе настроение в такой день. Интересно, что
скажет мисс Сыолин в это время завтра!
   - Это же неправда, Сьюзи! - возразила шокированная ее словами Кэррин.
- Скарлетт нравится не он, а Брент.
   Смеющиеся зеленые глаза Скарлетт скользнули по лицу младшей  сестрен-
ки: эта ангельская доброта была для нее просто непостижима. Каждому  че-
ловеку в доме было известно, что  тринадцатилетняя  Кэррин  отдала  свое
сердце Бренту Тарлтону, хотя для него она всего-навсего младшая сестрен-
ка Скарлетт, и только. И за спиной Эллин все остальные члены семьи  пос-
тоянно дразнили ее этим, доводя до слез.
   - Я и думать забыла о Бренте, моя дорогая,  -  заявила  Скарлетт,  от
полноты своего счастья проявляя великодушие. - А он и думать  забыл  обо
мне. Он ждет, когда ты подрастешь.
   Круглое личико Кэррин порозовело: радость боролась в ней с  недовери-
ем.
   - Что ты, Скарлетт! Неужели правда?
   - Ты же знаешь, Скарлетт, что говорит мама? Кэррин еще слишком  мала,
чтобы думать о поклонниках. Зачем ты морочишь ей голову?
   - Ну и ступай, наябедничай, мне наплевать. Ты хочешь, чтобы она всег-
да ходила в малышках, потому что знаешь: через год-два она, как  подрас-
тет, станет красивее тебя.
   - Придержи-ка хоть сегодня свой язык, не то отведаешь у меня  хлыста,
- предостерег Скарлетт отец. - Тихо мне! Слышите - колеса гремят? Верно,
Тарлтоны или Фонтейны.
   Они приближались к пересечению с дорогой, спускавшейся  по  лесистому
склону от Мимозы и Прекрасных Холмов, и из-за высокой, плотной стены де-
ревьев стал отчетливее доноситься стук копыт, скрип колес и веселый  го-
мон женских голосов. Джералд, ехавший чуть впереди,  натянул  поводья  и
сделал Тоби знак остановить коляску у перекрестка.
   - Это тарлтонские дамы, - сообщил он дочери, и его румяное лицо расц-
вело в улыбке, так как из всех женщин в округе рыжеволосая миссис  Тарл-
тон пользовалась у него наибольшей симпатией, не считая, разумеется. Эл-
лин. - И небось сама хозяйка на козлах. Да уж, эта женщина умеет править
лошадьми! Легкая, как перышко, а крепка, что твоя  сыромятная  плеть,  и
чертовски недурна к тому же. Можно только пожалеть, что всем вам, с  ва-
шими нежными ручками, далеко до нее,  -  добавил  он,  окинув  неодобри-
тельным взглядом дочерей. -  Кэррин-та  вообще  боится  бедных  лошадок,
словно диких зверей, у Сью руки делаются как крюки, стоит ей взяться  за
вождей, да и ты, моя кошечка...
   - Ну, меня-то по крайней мере еще ни одна лошадь не сбросила! -  воз-
мущенно воскликнула Скарлетт. - А миссис Тарлтон на каждой охоте вылета-
ет из седла.
   - И, сломав ключицу, держится как настоящий мужчина,  -  сказал  Дже-
ралд. - Ни обмороков, ни ахов-охов. Ладно, хватит, вон она едет.
   Приподнявшись на стременах, он снял шляпу и приветственно взмахнул ею
над головой, когда коляска Тарлтонов - все девушки в  ярких  платьях,  с
развевающимися вуалями, с зонтиками от солнца,  миссис  Тарлтон,  как  и
предрекал Джералд, на козлах - показалась из-за поворота. Да для  кучера
и не хватило бы места: четыре дочки, мать, няня и куча длинных  картонок
с бальными платьями заполняли всю коляску. К тому же Беатриса Тарлтон  с
неохотой отдавала вожжи в чужие - будь то белые, будь то черные -  руки,
если ее собственные не были в лубках. Хрупкая, узкобедрая и такая  бело-
кожая, словно ее огненно-рыжие волосы впитали в себя все  краски,  отпу-
щенные ей природой, она обладала цветущим здоровьем и неутомимой энерги-
ей. Родив восьмерых детей, таких же огненно-рыжих  и  жизнестойких,  как
она сама, миссис Тарлтон, по мнению графства, неплохо сумела  их  воспи-
тать, дрессируя совершенно так же, как своих любимых жеребят, -  строго,
любовно и не слишком стесняя их свободу. "Держи в узде, но не  превращай
в слюнтяев" - таков был ее девиз.
   Лошади были ее страстью, и о них она могла говорить не  умолкая.  Она
знала в них толк и умела с ними обходиться  не  хуже  любого  мужчины  в
графстве. Жеребята резвились и на выгоне, и на газоне перед домом, а во-
семь ее отпрысков носились по всему звеневшему от их криков дому на хол-
ме, и в каком бы уголке плантации ни показалась миссис Тарлтон,  за  ней
неизменно следовала целая свита мальчишек, девчонок, жеребят  и  гончих.
Все лошади, а в особенности гнедая кобыла Нелли, обладали, по ее словам,
недюжинным умом, и если какие-либо хлопоты по дому  задерживали  хозяйку
позже установленного для верховой прогулки часа,  она  говорила,  вручая
одному из негритят сахарницу:
   - Ступай, отнеси Нелли и скажи ей, что я буду, как только управлюсь.
   Почти всегда, за редчайшим исключением, она носила амазонку, ибо если
не сидела верхом, то в любую минуту готова была вскочить в седло и пото-
му, встав со сна, сразу же приводила себя в  боевую  готовность.  Каждое
утро, хоть в ведро, хоть в ненастье, Нелли седлали и  прогуливали  перед
домом, ожидая, когда миссис Тарлтон улучит часок для верховой  езды.  Но
управлять плантацией Прекрасные Холмы было делом нешуточным, урвать сво-
бодную минуту тоже не так-то легко, так что Беатриса  Тарлтон,  небрежно
перекинув шлейф амазонки через  руку  и  сверкая  начищенными  сапогами,
мелькала по дому.
   И сегодня в темном шелковом платье с небольшим, не по моде,  криноли-
ном она выглядела так, словно и на этот раз надела амазонку, ибо  платье
было, в сущности, такого же строгого покроя, а маленькая черная шляпка с
длинным черным пером, слегка сдвинутая набок над карим смеющимся глазом,
казалась точной копией потрепанного старого котелка,  в  котором  миссис
Тарлтон обычно выезжала на охоту.
   Увидав Джералда, она помахала ему хлыстом и осадила пару своих  игри-
вых гнедых лошадок, а четыре девушки, перегнувшись через  борт  коляски,
огласили воздух такими громкими приветственными кликами, что  испуганная
упряжка затанцевала на месте. Стороннему наблюдателю  могло  показаться,
что Тарлтоны встретились с О'Хара  никак  не  после  двухдневной,  а  по
меньшей мере после многолетней  разлуки.  Это  была  приветливая,  общи-
тельная семья, очень расположенная к своим соседям и особенно к девочкам
О'Хара. Точнее говоря - Сьюлин и Кэррин. Ни одна девушка во всей  округе
- разве что за исключением глупышки Кэтлин Калверт - не испытывала  сим-
патии к Скарлетт О'Хара.
   Летом пикники и балы устраивались в округе почти  каждую  неделю,  но
рыжеволосые Тарлтоны, с их непревзойденной  способностью  веселиться  от
души, радовались любому балу и любому пикнику так, словно он был  первым
в их жизни. Они с трудом разместились в коляске - эти четыре  миловидные
цветущие девушки в пышных платьях с кринолинами  и  воланами,  никак  не
вмещавшимися в экипаж и торчавшими над колесами,  в  больших  соломенных
шляпах, украшенных розами и завязанных под подбородком черными бархатны-
ми лентами, с зонтиками в руках, то и дело приходившими  в  столкновение
из-за недостатка места. Все  оттенки  рыжих  кудрей  выглядывали  из-под
шляп: ярко-рыжиеу Хэтти, светлые, рыжевато-золотистые-у Камиллы,  кашта-
новые, отливающие бронзой - у Рэнды и почти  морковно-красные  -  у  ма-
ленькой Бетси.
   - Какой прелестный рой бабочек, мэм, - галантно произнес Джералд, по-
равнявшись с коляской. - Но всем им далеко до их матушки.
   Золотисто-карие глаза миссис Тарлтон насмешливо округлились,  но  она
так задорно закусила нижнюю губу, что это можно было принять за  поощре-
ние, и дочки закричали хором, перебивая друг друга;
   - Ма, перестань строить глазки мистеру О'Хара, не то мы все расскажем
папе!
   - Право же, мистер О'Хара, стоит появиться интересному мужчине, вроде
вас, как она тут же старается его у нас отбить.
   Скарлетт смеялась их шуткам вместе со  всеми,  но,  как  всегда,  фа-
мильярное обращение тарлтонских барышень со своей матерью шокировало ее.
Они держали себя с ней, как с ровней, словно ей тоже было от силы  шест-
надцать лет. Одна мысль о том, что можно разговаривать в  таком  тоне  с
Эллин, казалась Скарлетт кощунственной. И все же... и все же было что-то
необыкновенно притягательное в отношениях, существовавших  между  миссис
Тарлтон и ее дочками: они ведь боготворили мать, хотя и  позволяли  себе
подтрунивать над ней, и критиковать ее, и дразнить. Нет, конечно, -  за-
говорило в Скарлетт тотчас пробудившееся чувство  привязанности,  -  это
вовсе не значит, что такая мать, как миссис Тарлтон, кажется  ей  чем-то
лучше Эллин... Просто забавно было бы пошалить и порезвиться с мамой. Но
она устыдилась такой мысли, почувствовав даже в этом какое-то неуважение
к Эллин. Она знала, что ни под одну из этих соломенных шляпок,  колыхав-
шихся там, над коляской, подобные мысли никогда не заползают, и  чувство
досады и неясного беспокойства охватило ее, как бывало всякий раз, когда
она замечала свою несхожесть с другими.
   Наделенная от природы живым, но не способным к анализу умом, она  все
же подсознательно чувствовала, что взбалмошные, как дикие кошки, и свое-
вольные, как необъезженные кобылицы, девочки Тарлтон отличаются вместе с
тем какой-то необычайной цельностью. И отец и мать  их  были  уроженцами
Джорджии, Северной Джорджии, прямыми потомками пионеров этого края.  Это
придавало им уверенность в себе и устойчивость их образу жизни. Они инс-
тинктивно, но так же отчетливо, как Уилксы,  знали,  к  чему  стремятся,
только стремления их были направлены совсем на  другое.  Их  никогда  не
раздирали противоречия, так часто терзавшие Скарлетт,  в  жилах  которой
кровь сдержанной, утонченной аристократки восточного побережья Атлантики
смешалась с кровью жизнелюбивого,  смышленого  ирландского  земледельца.
Скарлетт, преклонявшейся перед матерью и обожествлявшей ее, хотелось по-
рой растрепать ей прическу и какой-нибудь дерзостью вывести ее из  себя.
И вместе с тем она понимала, что одно несовместимо с другим.  Двойствен-
ность ее проявлялась также и в том, что ей хотелось казаться своим  пок-
лонникам хорошо воспитанной, утонченной молодой леди и в то же  время  -
этаким задорным бесенком, который не прочь позволить поцеловать себя ра-
зок-другой.
   - А где же Эллин? - спросила миссис Тарлтон.
   - Ей надо уволить нашего управляющего, и  она  осталась  дома,  чтобы
принять у него отчет. А где сам и мальчики?
   - Они уже давно ускакали в Двенадцать  Дубов  -  дегустировать  пунш,
достаточно ли он, видите ли, крепок. Можно подумать, что до  завтрашнего
утра у них не хватит на это времени. Придется  попросить  Джона  Уилкса,
чтобы он пристроил их куда-нибудь на ночь, хоть в конюшню.  Пять  пьяных
мужчин в доме - это, знаете ли, тяжеловато для меня. С тремя я еще  могу
управиться, но уж...
   Джералд поспешил переменить предмет  разговора.  Он  чувствовал,  как
дочки хихикают у него за спиной, вспоминая, в каком состоянии возвратил-
ся домой их отец от Уилксов с последнего пикника прошлой осенью.
   - А почему вы сегодня не в седле, миссис Тарлтон?  Я  вас  как-то  не
привык видеть без вашей Нелли. Вы же настоящая Бавкирия.
   - Валькирия вы, может быть, хотели сказать, мой дорогой неуч! - воск-
ликнула миссис Тарлтон, ловко подражая его ирландскому говору. - Так как
на Бавкиду-то я уж никак не похожа, разумеется. Это была не  женщина,  а
цветочек.
   - Ну, Валькирия так Валькирия, какая разница, - ничуть не  смутившись
своей ошибки, отвечал Джералд. - Я хочу сказать, что когда вы на охоте и
гоните собак, так любой мужчина позавидует вашей посадке и вашему  голо-
су.
   - Ну, что, мама, получила? - сказала Хэтти. - Сколько раз я тебе  го-
ворила, что ты дерешь глотку, как команчи, стоит тебе завидеть лисицу.
   - Да ты визжишь еще громче, когда няня моет тебе уши, - не осталась в
долгу миссис Тарлтон. - А ведь тебе шестнадцать стукнуло!  Ну,  а  не  в
седле я потому, что Нелли сегодня утром ожеребилась.
   - Вот как! - с неподдельным интересом воскликнул Джералд - страстный,
как все ирландцы, лошадник, и у него заблестели глаза, а Скарлетт  снова
была шокирована, невольно сравнив миссис Тарлтон со своей матерью.  Ведь
для Эллин кобылы никогда не жеребятся, а коровы не телятся, да,  в  сущ-
ности, и куры едва ли несут яйца. Эллин полностью игнорировала эти факты
жизни. Ну, а миссис Тарлтон вовсе не свойственна была такая стыдливость.
   - И кто у нее - кобылка?
   - Нет, чудесный жеребчик, ноги в два ярда длиной.  Непременно  приез-
жайте поглядеть на него, мистер О'Хара. Это настоящий племенной  тарлто-
новский жеребец. Рыжий, совсем как кудри у нашей Хэтти.
   - Да он и вообще вылитая Хэтти, - сказала Камилла и тут же  с  визгом
исчезла в каскаде юбок, панталон и слетевших на сторону  шляп,  так  как
Хэтти, удлиненным овалом лица и впрямь напоминавшая  лошадку,  бросилась
на нее, пытаясь ущипнуть.
   - Мои девочки так расшалились с утра, что их просто не унять, -  ска-
зала миссис Тарлтон. - Это известие о помолвке Эшли с его кузиночкой  из
Атланты почему-то привело их в телячий восторг. Как, кстати,  ее  зовут?
Мелани? Славная крошка, но, хоть убей, не могу запомнить ни имени ее, ни
лица. Наша кухарка замужем за их дворецким, и он вчера сообщил  ей,  что
помолвка будет оглашена сегодня вечером, ну, а кухарка утром сказала  об
этом нам. Девчонок это страшно разволновало, хотя совершенно непонятно -
почему. Всем давным-давно было известно, что Эшли женится на ней,  если,
конечно, не выберет себе в жены какую-нибудь другую из своих кузин,  до-
чек Бэрра из Мейкона. А Милочка Уилкс выйдет замуж  за  брата  Мелани  -
Чарлза. Объясните мне, мистер О'Хара, что им мешает жениться на  ком-ни-
будь, кроме своих родственников? Потому как...
   Скарлетт уже не слышала конца этой со смехом произнесенной фразы.  На
мгновение солнце, казалось, скрылось за тучей, все вокруг  потемнело,  и
мир утратил краски. Молодая листва приобрела какой-то зловещий  оттенок,
кизиловые деревья поблекли, и дикая яблоня, вся в цвету, такая нежно-ро-
зовая минуту назад, уныло поникла. Скарлетт вонзила ногти в  обивку  си-
денья, и зонтик, который она держала над головой, задрожал  в  ее  руке.
Одно дело - знать, что Эшли помолвлен, и совсем другое дело  -  слышать,
как кто-то так небрежно, вскользь, упоминает об этом.  Но  усилием  воли
она не позволила себе пасть духом, и  снова  весело  заблистало  солнце,
возродив в жизни окружающую природу. Она ведь знает, что Эшли любит  ее.
В этом не может быть сомнения. И она улыбнулась при  мысли  о  том,  как
изумится миссис Тарлтон, когда оглашение помолвки не  состоится,  и  как
еще больше изумится, узнав об их с Эшли тайном побеге, и будет  говорить
всем, какая это продувная девчонка. Скарлетт сидела и словно ни в чем не
бывало слушала про помолвку Мелани, в то время как они с Эшли  уже  дав-
но... При этой мысли ямочки на ее щеках заиграли, и  Хэтти,  внимательно
следившая, какое впечатление произведут на Скарлетт слова матери,  отки-
нулась на спинку сиденья, недоуменно наморщив лоб.
   - Нет, что вы ни говорите, мистер  О'Хара,  -  настойчиво  продолжала
миссис Тарлтон, - а все эти браки между двоюродными братьями и  сестрами
- совершеннейшая нелепость. Мало того, что Эшли женится на этой  малютке
Гамильтон, но чтоб еще и Милочка вышла замуж за этого худосочного Чарлза
Гамильтона...
   - Да если она не выйдет за Чарлза, то так и останется старой девой, -
безжалостно сказала Рэнда, исполненная спокойного сознания, что ей-то уж
такая участь никак не грозит. - За ней же  никогда  никто  не  ухаживал,
кроме него. И он-то - непохоже, чтобы был в нее влюблен, хоть они и  по-
молвлены. Ты помнишь, Скарлетт, как он приударял  за  тобой  на  прошлых
рождественских праздниках?
   - Придержите свой скверный язык, мисс, - осадила ее мать. - И все  же
не следует жениться на двоюродных и даже троюродных сестрах. Это  приво-
дит к вырождению. Люди не лошади. Можно вывести породу, повязав кобылу с
ее братом, если он хороший производитель, или с отцом, но с  людьми  это
дело не пройдет. Экстерьер, может, будет и неплох, но ни силы, ни вынос-
ливости не жди. Вы...
   - Тут мы с вами, пожалуй, поспорим, мэм. Много ли можете  вы  назвать
мне людей лучше Уилксов? А они заключают внутрисемейные браки с тех пор,
как Брайан Бору был еще мальчишкой.
   - Вот и пора это прекратить: результаты-то начинают  сказываться.  На
Эшли это еще не так заметно - он, конечно, чертовски привлекательный ма-
лый, хотя, впрочем, и он... Но вы поглядите на этих двух бедных  девочек
Уилкс - что за бесцветные, малокровные создания! Они  славные  девчушки,
спору нет, но какие же безжизненные! А  эта  малютка  мисс  Мелани!  То-
ненькая, как былиночка, - ветер дунет, и нет ее. И никакого  темперамен-
та. И ни малейшего проявления личности. "Да, мэм! Нет, мэм!" Ни слова от
нее больше не добьешься. Вы понимаете, что я хочу сказать? В  эту  семью
нужно влить новую кровь - хорошую, сильную кровь для  потомства.  Такую,
как у моих рыжеволосых сорванцов или у вашей Скарлетт. Только не поймите
меня неправильно. Уилксы по-своему очень славные люди, и я их всех  люб-
лю, но будем откровенны! Слишком уж  они  утонченные,  они  вырождаются.
Разве не так? На добром ипподроме в солнечный день  они  могут  показать
неплохую резвость, но на трудной дороге я на Уилксов не поставлю. Вырож-
дение обескровило их, лишило стойкости, и случись какая-нибудь катастро-
фа, им не выстоять в неравной борьбе. Это изнеженное племя. А мне  пода-
вай такую лошадь, которая вынесет меня в любую погоду! И  смотрите,  как
они не походки на весь здешний народ, - это все результат их родственных
союзов. Вечно сидят, уткнувшись в книгу, или бренчат на рояле.  Ручаюсь,
Эшли всегда предпочтет книгу охоте! Ей-богу!  Хотите,  поспорим,  мистер
О'Хара? И поглядите, какие они все узкоплечие, узкобедрые. Им нужны  хо-
рошие производители и женщины с горячей кровью.
   - Хм, да, да, - смущенно пробормотал Джералд,  до  сознания  которого
вдруг дошло, что этот чрезвычайно интересный и вполне,  на  его  взгляд,
приличный разговор, вероятно, показался бы совсем неуместным его  'жене.
Да, узнай Эллин, что в присутствии ее дочерей шла беседа на столь откро-
венную тему, она не оправилась бы от этого  потрясения  до  конца  своей
жизни. Но миссис Тарлтон, как обычно, не было дела  до  чужих  взглядов,
тем более что она уже села на своего любимого конька - выведение хорошей
породы. Людей ли, лошадей ли - все едино.
   - Поверьте, я знаю, что говорю. У меня тоже есть кузен,  который  же-
нился на своей кузине, так поглядели бы вы на их детей! Все как один пу-
чеглазые, что твои лягушки, бедные крошки! И когда мои родители вздумали
выдать меня за моего троюродного братца, я брыкалась и лягалась, как мо-
лодая кобыла. Я сказала: "Нет, мама, это не для меня. Не хочу,  чтобы  у
моих детей были ветры и вздутые животы или костный шпат". Мать  лишилась
чувств, когда я сказала про ветры, но я стояла насмерть, и бабушка  меня
поддержала. Она, понимаете, тоже знала толк в лошадях и в выведении  по-
роды и заявила, что я права. И помогла мне бежать с мистером  Тарлтоном.
А теперь поглядите на моих детей! Все здоровые, крепкие, ни одного замо-
рыша или недомерка, хотя в Бойде, правду сказать, только пять футов  де-
сять дюймов. А вот Уилксы...
   - Да бог с ними, мэм! - торопливо перебил ее Джералд, перехватив рас-
терянный взгляд Кэррин и заметив, с каким жадным любопытством  прислуши-
вается к их разговору Сьюлин. Чего доброго, начнут еще приставать к  Эл-
лин с глупыми вопросами, и тогда сразу вскроется, какой никудышной  ока-
зался он дуэньей. Одна только Скарлетт, - с удовлетворением  отметил  он
про себя, - казалось, витала мыслями где-то далеко, как и подобает  бла-
говоспитанной леди.
   Хэтти Тарлтон неожиданно пришла к нему на выручку:
   - Ну, поехали же, ма! Сколько мы  будем  тут  стоять!  -  нетерпеливо
воскликнула она. - Я уже совсем испеклась на  солнце,  просто  чувствую,
как на шее проступают веснушки.
   - Одну минуточку, пока вы не уехали, мэм, - сказал Джералд. - Что  вы
решили насчет продажи лошадей для нашего Эскадрона? Война может начаться
со дня на день, и ребята хотят, чтобы этот вопрос был решен. Это же  Эс-
кадрон графства Клейтон, и, значит, лошади для него тоже должны быть  из
графства Клейтон. Но вас, упрямица вы этакая, мы все никак не можем уло-
мать: продайте же нам ваших красавцев.
   - Да, может, еще и не будет никакой войны, - старалась выиграть время
миссис Тарлтон, сразу позабыв о  странных  матримониальных  обычаях  се-
мейства Уилксов.
   - Нет, мэм, вы уж не...
   - Ма, - снова вмешалась Хэтти, - разве нельзя поговорить  с  мистером
О'Хара о лошадях не здесь, на дороге, а в Двенадцати Дубах?
   - В этом-то все и дело, мисс Хэтти, что нельзя, - сказал  Джералд.  -
Но я задержу вас лишь на минуту. Сейчас мы приедем в Двенадцать Дубов, и
все мужчины там, от мала до велика, первым делом спросят про лошадей.  А
у меня просто сердце кровью обливается, когда я вижу, что столь прелест-
ная благородная дама, как ваша матушка, и вдруг так  держится  за  своих
лошадок! Да где же ваш патриотизм, миссис Тарлтон! Или  уж  Конфедерация
пустой для вас звук?
   - Ма! - закричала вдруг Бетси, младшая из дочерей. - Рэнда  села  мне
на платье, оно теперь будет все мятое!
   - Вытащи его из-под Рэнды и перестань голосить! А вы, Джералд О'Хара,
послушайте, что я вам скажу! - Глаза миссис Тарлтон сверкнули.  -  Может
быть, вы не будете указывать мне мой долг перед  Конфедерацией?  У  меня
четверо сыновей стали под ружье, а у вас ни одного,  так  что,  думается
мне. Конфедерация для меня не меньше значит, чем для вас. Но мои мальчи-
ки могут сами постоять за себя, а мои лошади не могут. Я бы  с  радостью
отдала вам своих лошадей даже бесплатно, если бы знала  тех,  кто  будет
сидеть на них в седле, если бы знала, что  это  джентльмены,  понимающие
толк в чистокровных скакунах. Да я бы ни минуты тогда не колебалась!  Но
чтоб мои красавцы попали в руки каких-то дикарей, каких-то  голодранцев,
умеющих обращаться только с мулами? Нет, сэр, этому не бывать!  Да  меня
всю ночь будут мучить кошмары при мысли, что за ними плохо ходят и  сед-
лают их, невзирая на нагнеты. И вы могли подумать,  что  я  позволю  ка-
ким-то невежественным мужланам скакать на  моих  красавцах,  стегать  их
хлыстом и раздирать им рот удилами до тех пор, пока их гордый дух не бу-
дет сломлен? Господи, да у меня при одной мысли об этом мурашки по спине
бегут! Нет, мистер О'Хара, я, конечно, польщена,  что  вам  пришлись  по
вкусу мои лошадки, но придется вам поехать в Атланту и  купить  там  ка-
ких-нибудь старых одров для ваших деревенских пахарей. Они все равно  не
заметят разницы.
   - Ма, может быть, поедем, наконец? - присоединилась на сей раз и  Ка-
милла к хору нетерпеливых голосов. Ты же прекрасно знаешь, чем это  кон-
чится. Ты все равно рано или поздно отдашь им своих любимцев. Когда па и
мальчишки прожужжат тебе все уши о том, как у них там в Конфедерации  не
хватает лошадей, ты заплачешь и отдашь.
   Миссис Тарлтон усмехнулась и шевельнула вожаки.
   - Никогда этому не бывать, - сказала она и легонько пощекотала лошадь
кнутом. Коляска резво покатила по дороге.
   - Чудо что за женщина! - сказал Джералд, надел  шляпу  и  вернулся  к
своему экипажу. - Ну, поехали, Тоби! Я ее еще доконаю и раздобуду-таки -
лошадей. Конечно, она права. Права. Если человек не  джентльмен,  нечего
ему лезть в седло. Его место на пашне. Тем более обидно,  что  из  одних
только сыновей плантаторов никак не сколотишь в этом графстве Эскадрона.
Что ты сказала, котенок?
   - Па, будь добр, поезжай либо позади нас, либо впереди. Мы просто за-
дыхаемся, такую ты поднимаешь пыль! - сказала  Скарлетт,  чувствуя,  что
она не в силах больше поддерживать разговор. Это отвлекало ее, а ей надо
было собраться с мыслями и придать нужное выражение своему лицу,  прежде
чем коляска подъедет к Двенадцати Дубам. Джералд послушно дал шпоры коню
и скрылся в облаках красной пыли, устремясь следом за тарлтоновским эки-
пажем, чтобы продолжить разговор о лошадях.


   ГЛАВА VI

   Они переправились по мосту на тот берег и стали подниматься  в  гору.
Дом еще не был виден, но Скарлетт  заметила  голубоватый  дымок,  лениво
стлавшийся над кронами высоких деревьев, и  вдохнула  аппетитный  пряный
запах жарящихся на вертеле бараньих и свиных туш и горящих пекановых по-
леньев.
   Ямы для барбекю были вырыты еще с вечера, и в них медленно тлели баг-
рово-алые поленья, над которыми на длинных вертелах висели туши, и жир с
шипением капал на раскаленные угли. Скарлетт знала, что ароматы,  прино-
симые легким ветерком, долетают сюда из старой дубовой  рощи  за  домом.
Там, на невысоком пригорке, полого спускавшемся к  розарию,  Джон  Уилкс
обычно устраивал свои барбекю. Это было приятное тенистое местечко, куда
более уютное, чем то, что облюбовали для своих пикников Калверты. Миссис
Калверт не любила приготовленного на вертелах мяса и утверждала, что за-
пах его не выветривается из комнат сутками, и ее гости обычно пеклись на
солнце на небольшой открытой лужайке в четверти мили от  дома.  Но  Джон
Уилкс, славящийся на весь штат своим гостеприимством, по-настоящему знал
толк в таких вещах.
   Длинные столы-доски, положенные на козлы и покрытые тончайшими полот-
няными скатертями из уилксовских кладовых, -  всегда  устанавливались  в
густой тени. Вдоль столов - простые скамейки без спинок, а для тех, кому
скамейки могли оказаться не по вкусу, по  всей  поляне  были  разбросаны
принесенные из дома стулья, пуфики и подушки. Туши жарились на  вертелах
в отдалении - так, чтобы дым не обеспокоил гостей, - и там же стояли ог-
ромные чугунные котлы, над которыми плавал сочный аромат соусов для мяса
и подливки по-брауншвейгски. Не меньше дюжины негров бегали с  подносами
туда и сюда, обслуживая гостей. А за амбарами была вырыта еще одна  яма,
для другого барбекю - там обычно пировала домашняя  прислуга,  кучера  и
служанки гостей, наедаясь до отвала кукурузными лепешками, ямсом и  сви-
ными рубцами, столь дорогими сердцу каждого негра, в сезон сбора  овощей
- и арбузами.
   Почуяв вкусный запах свежих свиных шкварок,  Скарлетт  чуть  сморщила
носик, теша себя надеждой, что к тому времени, когда мясо будет  готово,
у нее уже разыграется аппетит. А пока что она была напичкана едой до от-
вала и притом так затянута в корсет, что ежеминутно боялась, как  бы  не
рыгнуть. Этим можно было погубить все - ведь лишь очень пожилые  мужчины
и дамы могли себе позволить такое, не упав в глазах общества.
   Подъем закончился, и белое здание открылось их глазам во всей  гармо-
нии своих безукоризненных пропорций - с высокими колоннами, широкими ве-
рандами и плоской кровлей, - горделивое и радушное, как  женщина,  кото-
рая, зная силу своих чар, щедра и приветлива ко  всем.  Скарлетт  любила
Двенадцать Дубов за величавую, спокойную  красу,  любила,  казалось  ей,
сильнее даже, чем отчий дом.
   На полукружии широкой подъездной аллеи было уже тесно от  экипажей  и
верховых лошадей. Гости громко приветствовали друг друга,  спускаясь  на
землю из коляски или спрыгивая с седла. Черные слуги, взбудораженные как
всегда приездом гостей, уводили лошадей на скотный двор,  чтобы  выпрячь
их и расседлать. Тучи ребятишек, белых и черных, носились по свежей  зе-
лени газона - кто играл в чехарду, кто в пятнашки, и каждый хвалился пе-
ред другими, сколько и чего сможет съесть. Просторный, во всю ширину до-
ма, холл был уже полон гостей, и когда коляска О'Хара остановилась у па-
радного входа, у Скарлетт зарябило в глазах: девушки в ярких  платьях  с
кринолинами, словно пестрый рой мотыльков, заполняли  лестницу,  ведущую
на второй этаж, - одни поднимались, другие спускались по ней, обняв друг
друга за талию, или, перегнувшись через резные перила, со смехом кричали
что-то молодым людям, стоявшим внизу, в холле.
   В распахнутые настежь высокие стеклянные  двери  видны  были  женщины
постарше, в темных платьях, степенно сидевшие  в  гостиной,  обмахиваясь
веерами; они вели неспешную беседу о детях, о болезнях, о том, кто, ког-
да и за кого вышел замуж и почему. В холле дворецкий Уилксов Том  с  се-
ребряным подносом в руках, уставленным высокими бокалами, учтиво  улыба-
ясь и кланяясь, обносил напитками молодых людей в светло-серых  и  свет-
ло-коричневых бриджах и тонких с гофрированными манишками рубашках.
   Залитая солнцем веранда перед домом была заполнена  гостями.  Похоже,
съехались со всей округи, подумала Скарлетт. Все четверо братьев Тарлто-
нов вместе с отцом стояли, прислонясь к высоким колоннам: близнецы, Стю-
арт и Брент, - поодаль, неразлучные как всегда; Бойд и Том - возле отца.
Мистер Калверт стоял подле своей жены-янки, у которой даже теперь, после
пятнадцати лет, прожитых в Джорджии, по-прежнему был какой-то неприкаян-
ный вид. Ему было неловко за нее, и потому все старались быть с ней  как
можно любезнее и предупредительнее и все же никто не  мог  забыть,  что,
помимо изначальной, совершенной ею в момент появления - на свет  ошибки,
она была еще и гувернанткой детей мистера  Калверта.  Сыновья  Калверта,
Рейфорд и Кэйд, тоже были здесь со  своей  шальной  белокурой  сестрицей
Кэтлин, уже принявшейся поддразнивать смуглолицего Джо Фонтейна и очаро-
вательную Салли Манро, которую прочили ему в жены. Алекс и Тони Фонтейны
что-то нашептывали в уши Димити Манро, и она то и дело прыскала со  сме-
ху. Здесь были и семьи, прибывшие издалека - из Лавджоя, за десять  миль
отсюда, и из фейетвилла и Джонсборо, и даже несколько семейств из Атлан-
ты и Мейкона. Толпа гостей, казалось, заполнила дом  до  отказа,  и  над
ней-то чуть затихая, то усиливаясь звучал неумолчный гул голосов,  прон-
зительные женские возгласы, смех.
   На ступеньках веранды стоял Джон Уилкс, стройный, седовласый, излучая
радушие, столь же неизменно теплое, как летнее солнце Джорджии. Рядом  с
ним Милочка Уилкс, получившая это  прозвище  из-за  своей  неискоренимой
привычки ко всем, начиная с отца и кончая последним негром на плантации,
обращаться не иначе, как с присовокуплением  этого  ласкового  словечка,
вертелась от волнения во все стороны, улыбалась и нервно хихикала,  при-
нимая гостей.
   Суетливое, неприкрытое стремление Милочки понравиться каждому  мужчи-
не, попавшему в поле ее зрения, особенно бросалось в глаза по  сравнению
с исполненными достоинства манерами ее  отца,  и  у  Скарлетт  мелькнула
мысль, что, пожалуй, в словах миссис Тарлтон есть все же  какая-то  доля
правды. В этом семействе красота досталась в удел только мужчинам.  Гус-
тые золотисто-бронзовые ресницы, так  красиво  обрамлявшие  светло-серые
глаза Джона Уилкса и Эшли, выродились в редкие бесцветные волоски, укра-
шавшие веки Милочки и ее сестры Индии. Это почти полное отсутствие  рес-
ниц придавало глазам Милочки какое-то сходство с кроличьими. А про Индию
и говорить нечего, она была просто некрасива, и все тут.
   Индии нигде не было видно, но Скарлетт знала, что она скорее всего на
кухне - отдает последние распоряжения по хозяйству. "Бедняжка  Индия,  -
подумала Скарлетт, - после смерти матери на нее обрушилось  столько  дел
по дому, что, конечно, где уж ей было поймать жениха; хорошо  хоть,  что
Стюарт Тарлтон подвернулся, а если он находит  меня  красивее  ее,  я-то
здесь при чем?"
   Джон Уилкс спустился с веранды, чтобы предложить Скарлетт руку. Выхо-
дя из коляски, Скарлетт видела, как  Сьюлин  расцвела  улыбкой.  "Верно,
заприметила среди гостей Фрэнка Кеннеди", - подумала Скарлетт.
   "Нет уж, у меня будет жених получше этой старой девы в штанах", - вы-
сокомерно решила она, не забыв при этом поблагодарить Джона Уилкса улыб-
кой.
   А Фрэнк Кеннеди уже спешил к коляске, чтобы помочь Сьюлин, и Скарлетт
захотелось дать сестре пинка в зад, потому что  Сьюлин  загораживала  ей
дорогу. Конечно, у Фрэнка  Кеннеди  столько  земли,  как  ни  у  кого  в
графстве, и очень может быть, что у него доброе сердце, но какое все это
имеет значение, когда ему уже стукнуло сорок и у него  жидкая  рыжеватая
бороденка, хилый вид и какая-то странная, суетливая, как у старой  девы,
манера держать  себя.  Тем  не  менее,  вспомнив  выработанный  ею  план
действий, Скарлетт подавила в себе чувство брезгливого презрения и  ода-
рила Фрэнка такой ослепительной улыбкой, что он на мгновение  застыл  на
месте с протянутой к Сьюлин рукой, обрадовано и оторопело глядя на Скар-
летт.
   Скарлетт, продолжая мило болтать с Джоном Уилксом,  окинула  взглядом
толпу гостей в надежде увидеть среди них Эшли, но его на веранде не  бы-
ло. Со всех сторон раздались приветствия, а Стюарт и Брент тотчас напра-
вились к ней.
   Барышни Манро начали ахать и охать, разглядывая ее платье,  и  вскоре
она уже была окружена, и все  что-то  восклицали,  стараясь  перекричать
друг друга, и шум все рос и рос. Но где же Эшли? И Мелани? И Чарлз?  Она
посматривала украдкой по сторонам  и  старалась  незаметно  заглянуть  в
холл, откуда доносились взрывы смеха.
   Смеясь, болтая и время от времени бросая взгляд то в сад, то в  холл,
она заметила, что какой-то незнакомый мужчина, стоя несколько поодаль от
остальных гостей, не сводит с нее глаз и  так  холодно-беззастенчиво  ее
разглядывает, что это невольно заставляло  насторожиться.  Она  испытала
странное смешанное чувство: ее женское тщеславие было  польщено  -  ведь
она явно привлекла к себе внимание незнакомца, - но к  этому  примешива-
лось смущение, так как она вдруг отчетливо осознала, что лиф  ее  платья
вырезан слишком глубоко. Незнакомец был уже не юноша - высокий,  атлети-
чески сложенный мужчина на вид лет тридцати пяти,  не  меньше.  Скарлетт
подумала, что ни у кого не видела таких широких плеч, такой  мускулистой
фигуры - пожалуй, даже слишком мускулистой  для  человека  из  общества.
Когда глаза их встретились, незнакомец  улыбнулся,  и  в  его  белозубой
улыбке под темной ниточкой усов ей  почудилось  что-то  хищное.  Он  был
смугл, как пират, и в его темных глазах она  прочла  откровенный  вызов,
словно его пиратский взгляд видел перед собой судно, которое надо  взять
на абордаж, или женщину, которой надо овладеть. Взгляд был  спокойный  и
дерзкий, и когда незнакомец насмешливо и нагло улыбнулся ей, у  нее  пе-
рехватило дыхание. Она понимала, что такой взгляд оскорбителен для  жен-
щины, и была раздосадована тем, что не  чувствовала  себя  оскорбленной.
Она не знала, кто он, но одно было бесспорно: этот высокий  лоб,  тонкий
орлиный нос над крупным ярким ртом, широко  расставленные  глаза...  да,
несомненно, в чертах его смуглого лица чувствовалась порода.
   Она отвела взгляд, не ответив на его улыбку, и в тот же миг отвернул-
ся и он, услышав, как кто-то его окликнул:
   - Ретт! Ретт Батлер! Идите сюда! Я хочу представить вас самой жестко-
сердной девушке в Джорджии.
   Ретт Батлер? Что-то знакомое прозвучало в этом имени, что-то  приятно
щекочущее любопытство и смутно связанное с чем-то скандальным, но  мысли
ее были полны Эшли, и она тотчас выбросила все это из головы.
   - Мне надо подняться наверх, поправить прическу, - сказала она Стюар-
ту и Бренту, которые старались оттеснить ее от толпы гостей и  увлечь  в
сторону. - А вы, мальчики, ждите меня здесь и не вздумайте скрыться  ку-
да-нибудь с другой девушкой, не то я рассержусь.
   Скарлетт видела, что со Стюартом сегодня не  оберешься  хлопот,  если
она вздумает пофлиртовать с кем-нибудь другим. Он был уже изрядно  пьян,
и на лице его появилось не раз виденное ею нахальное выражение, не пред-
вещавшее добра: ясно - он будет нарываться на драку. Она немного постоя-
ла в холле, поболтала со знакомыми, поздоровалась с Индией, которая поя-
вилась наконец из задних комнат, вся встрепанная, с капельками  пота  на
лбу. Бедняжка! Как это ужасно - иметь такие бесцветные волосы и ресницы,
такой тяжелый упрямый подбородок, да еще двадцать лет за плечами и перс-
пективу остаться в старых девах в придачу! Интересно,  очень  ли  задело
Индию то, что она увела у нее Стюарта? Все говорят, будто она до сих пор
любит его, но разве молено знать наверняка, что у этих Уилксов  на  уме.
Во всяком случае, Индия ничем не дала Скарлетт понять, насколько ей  это
больно, и держала себя с ней совершенно так же, как всегда, - любезно  и
чуточку отчужденно.
   Приветливо поздоровавшись с Индией, Скарлетт стала подниматься по ши-
рокой лестнице и услышала, как кто-то робко  ее  окликает.  Обернувшись,
она увидела Чарлза Гамильтона. Это был очень миловидный юноша: небрежные
завитки каштановых кудрей над высоким белым лбом  и  темно-карие  глаза,
неясные и чистые, как у шотландской овчарки. Одет он был элегантно  -  в
черный сюртук и горчичного цвета брюки; поверх белой рубашки  с  плоеной
грудью был повязан широкий модный черный галстук. Когда Скарлетт оберну-
лась к нему, щеки его слегка зарделись - Чарлз Гамильтон был всегда зас-
тенчив с девушками. И как всех застенчивых мужчин, его особенно влекли к
себе живые, задорные девушки, всегда и везде чувствующие себя  непринуж-
денно, - такие, как Скарлетт. Обычно она не уделяла ему внимания,  огра-
ничиваясь какой-нибудь вскользь брошенной вежливой фразой, и он был оше-
ломлен, когда, сияя обворожительной улыбкой, она протянула ему обе руки.
   - О, Чарлз Гамильтон, вы убийственно хороши сегодня, мой дорогой. Ру-
чаюсь, вы нарочно приехали из Атланты, чтобы разбить мое бедное  сердеч-
ко!
   Сжимая ее горячие маленькие ручки, глядя в беспокойные зеленые глаза,
Чарлз пробормотал что-то, заикаясь от волнения. Никто еще не обращался к
нему с такими речами. Правда, ему случалось слышать, как девушки говори-
ли такое другим мужчинам, однако ему - никогда. Почему-то все они  отно-
сились к нему, как к младшему брату - были всегда приветливы с  ним,  но
не давали себе труда хотя бы подразнить его. Ему ужасно хотелось,  чтобы
девушки шутили и кокетничали с ним, как с другими юношами, зачастую  ме-
нее красивыми и обладающими меньшими достоинствами, нежели  он.  Бывало,
правда нечасто, что они снисходили и до него, но в этих случаях на  него
нападала странная немота, он не знал, о чем с ними говорить, не мог  по-
добрать слов, смущался и мучительно страдал. А  потом,  лежа  ночью  без
сна, перебирал в уме всевозможные галантные шутки и различные подходящие
к случаю комплименты. Но ему редко удавалось употребить их, так как  де-
вушки обычно после двух-трех неудачных попыток оставляли его в покое.
   И даже с Милочкой, которая знала, что им предстоит пожениться,  после
того как он будущей осенью вступит во владение своей долей имения, Чарлз
был робок и молчалив. Временами у него возникало не  слишком  окрыляющее
ощущение, что ее откровенное кокетство и  собственническая  манера  дер-
жаться с ним вовсе не делают ему чести. Она так помешана на  мальчишках,
думал он, что вела бы себя точно так же с любым, кто дал бы ей для этого
повод. Мысль, что Милочка станет его женой, совсем не  приводила  его  в
восторг: эта девушка отнюдь не пробуждала в нем тех  страстных  романти-
ческих порывов, которые, если верить его любимым романам, должен испыты-
вать влюбленный жених. Чарлзу всегда рисовалось в мечтах, что его  полю-
бит какая-нибудь полная жизни, огня и задорного лукавства красотка.
   И вот перед ним стоит смеющаяся Скарлетт О'Хара и утверждает, что  он
разбил ей сердце!
   Он мучительно старался придумать что-нибудь в ответ и не  мог  и  был
молча благодарен ей за то, что она продолжала болтать, освобождая его от
необходимости поддерживать разговор. Это походило на сон или на сказку.
   - А теперь ждите меня здесь, потому что я хочу, чтобы на  барбекю  вы
были возле меня. - Тут она, взмахнув темными ресницами, опустила зеленые
глаза долу, на щеках ее заиграли ямочки, а с ярких губ слетели совершен-
но уж непостижимые слова: - И не вздумайте волочиться за другими  девуш-
ками, не то я стану жутко вас ревновать.
   - Не буду, - едва нашел он в себе силы пробормотать, никак не  подоз-
ревая, что в эту минуту казался ей похожим на теленка, которого ведут на
заклание.
   Легонько стукнув его сложенным веером по плечу,  она  отвернулась,  и
взгляд ее снова задержался на человеке по имени  Ретт  Батлер,  стоявшем
позади Чарлза, в стороне от всех. По-видимому, он слышал их разговор  от
слова до слова, потому что насмешливо улыбнулся, снова окинув ее  взгля-
дом всю, с головы до пят, и притом так нахально, как никто  не  позволял
себе ее разглядывать.
   "Пропади ты пропадом! - возмущенно ругнулась про себя Скарлетт,  при-
бегнув к излюбленному выражению Джералда. - Смотрит так, словно... слов-
но я стою перед ним нагишом". И тряхнув локонами, она стала  подниматься
по лестнице.
   В спальне, где все побросали свои накидки и шали, она увидела Кэтлин,
которая охорашивалась перед зеркалом и покусывала губы, чтобы они  поро-
зовели. К поясу у нее были приколоты розы - в тон ее румяным щечкам, ва-
сильковые глаза лихорадочно блестели от возбуждения.
   - Кэтлин, кто этот гадкий тип по фамилии Батлер? - спросила Скарлетт,
безуспешно стараясь подтянуть край лифа повыше.
   - Как, разве ты не знаешь? - Покосившись на дверь в соседнюю комнату,
где Дилси и нянька Уилксов чесали языки, она  зашептала  возбужденно:  -
Мистер Уилкс, верно, чувствует себя ужасно, принимая его в  своем  доме,
но получилось так, что он гостил у мистера Кеннеди в Джонсборо -  что-то
насчет покупки хлопка, и мистеру Кеннеди ничего не оставалось, как взять
его с собой. Не мог же он уехать и бросить гостя.
   - А чем он, собственно, пришелся не ко двору?
   - Дорогая, его же не принимают!
   - Ах, вот как!
   - Конечно.
   Скарлетт, никогда еще не бывавшая под одной крышей с человеком, кото-
рого не принимают в обществе, промолчала, стараясь определить свое к не-
му отношение. Ощущение было волнующее.
   - А что он такое натворил?
   - Ах, у него совершенно чудовищная репутация. Его зовут Ретт  Батлер,
он из Чарльстона и принадлежит к одному из лучших  семейств  города,  но
никто из его близких с ним даже не разговаривает. Кэро Рэтт рассказывала
мне о нем прошлым летом. Он с ней не в родстве, но ей все о нем  извест-
но, как, впрочем, и всем другим. Его выгнали из Вест-Пойнта, можешь себе
представить? И за такие проделки, которые просто не для ее ушей.  Ну,  а
потом произошла эта история с девчонкой, на которой он  не  пожелал  же-
ниться.
   - Какая история, расскажи!
   - Дорогая, да неужто ты ничего не знаешь? Кэро все рассказала мне еще
в прошлом году. Ее маму хватил бы удар, узнай она, что Кэро посвящена  в
эти сплетни. Понимаешь, этот мистер Батлер как-то раз  под  вечер  повез
одну чарльстонскую девицу кататься в кабриолете. Кто эта девица - не го-
ворят, но я кое о чем догадываюсь. Она, конечно, не  из  очень  хорошего
общества, иначе не поехала бы с ним кататься в  такой  поздний  час  без
провожатой. И вообрази, моя дорогая,  они  пропадали  где-то  почти  всю
ночь, до утра, потом возвратились домой пешком и объяснили,  что  лошадь
понесла, разбила кабриолет, а они заблудились в лесу. И как ты  думаешь,
что?
   - Ничего не думаю, продолжай!  -  нетерпеливо  потребовала  Скарлетт,
ожидая услышать самое ужасное.
   - На следующий день он отказался на ней жениться!
   - А-а, - разочарованно протянула Скарлетт.
   - Заявил, мм... что он ее и пальцем не тронул и не  понимает,  почему
должен на ней жениться. Ну, и ее брат, понятно, вызвал его на  дуэль,  а
он сказал, что предпочитает получить пулю в лоб, чем дуру в  жены.  Сло-
вом, они стрелялись, и мистер Батлер ранил  брата  этой  девицы,  и  тот
умер, а мистеру Батлеру пришлось покинуть Чарльстон,  и  его  теперь  не
принимают в домах! - торжественно и как раз  вовремя  закончила  Кэтлин,
так как в дверях уже появилась Дилси - поглядеть, в порядке ли туалет ее
госпожи.
   - У нее был ребенок? - прошептала Скарлетт на ухо Кэтлин.
   Эту мысль Кэтлин отвергла, очень решительно помотав головой.
   - Но тем не менее ее репутация погибла, -  так  же  шепотом  ответила
она.
   "Хорошо бы сделать так, чтобы Эшли скомпрометировал меня! - неожидан-
но мелькнуло у Скарлетт в голове. - Он-то слишком джентльмен,  чтобы  не
жениться". Но против воли она почувствовала в душе нечто вроде  уважения
к мистеру Батлеру, оттого что он отказался жениться на дуре.
   Скарлетт сидела на высоком пуфике розового дерева в тени старого дуба
за домом; кончик зеленой сафьяновой туфельки на два  дюйма  -  ровно  на
столько, сколько допускали правила приличия, - высовывался из-под  зеле-
ной пены воланов и оборочек. В руке у нее была тарелка с едой, к которой
она почти не притронулась; семеро кавалеров окружали ее плотным кольцом.
Прием гостей был в самом разгаре, в весеннем воздухе стоял гомон веселых
голосов, смех, звон серебра, фарфора, густой, крепкий запах жареного мя-
са и душистых подливок. Временами легкий ветерок,  изменив  направление,
приносил струйки дыма от длинных, полных углей ям и производил среди дам
шутливый  переполох,  всякий  раз  сопровождавшийся  энергичной  работой
пальмовых вееров.
   Большинство девушек разместились вместе со своими кавалерами на длин-
ных скамейках за столами, но Скарлетт, рассудив, что  у  каждой  девушки
только две руки и она может посадить на скамейку только двух кавалеров -
по одну руку и по другую, - решила сесть поодаль и собрать  вокруг  себя
столько кавалеров, сколько удастся.
   Увитая зеленью беседка была отведена для  замужних  дам,  чьи  темные
платья чинно оттеняли царившую вокруг пестроту и веселье. Замужние  жен-
щины, независимо от возраста, всегда, по обычаю Юга, держались особняком
- в стороне от шустроглазых девиц, их поклонников и  неумолчного  смеха.
Все - от бабули Фонтейн, страдавшей  отрыжкой  и  не  скрывавшей  этого,
пользуясь привилегией своего возраста, до семнадцатилетней  Элис  Манро,
носившей своего первого ребенка  и  подверженной  приступам  тошноты,  -
сблизив головы, оживленно обсуждали чьи-то родословные и  делились  аку-
шерскими советами, и это придавало таким собраниям познавательный  инте-
рес и увлекательность.
   Мельком взглянув в их сторону, Скарлетт  презрительно  подумала,  что
они похожи на стаю жирных ворон. Жизнь замужней женщины лишена развлече-
ний. У Скарлетт не возникло даже мысли о том, что, выйдя замуж за  Эшли,
она механически переместится в общество степенных матрон в тусклых  шел-
ках и сама в таком же тусклом шелковом платье будет так же степенно вос-
седать в беседках и гостиных, не принимая участия в играх и  развлечени-
ях. Подобно большинству своих сверстниц, она не уносилась мечтами дальше
алтаря. К тому же в эту минуту она чувствовала себя слишком  несчастной,
чтобы предаваться отвлеченным рассуждениям.
   Опустив глаза в тарелку, она привередливо ковыряла ложечкой воздушный
пирог, проделывая это с таким изяществом и полным отсутствием  аппетита,
что бесспорно заслужила бы одобрение Мамушки. Да, она  чувствовала  себя
глубоко несчастной, невзирая на небывалое изобилие поклонников.  По  ка-
кой-то непонятной ей причине выработанный накануне ночью план  во  всем,
что касалось Эшли, потерпел полный крах. Ей удалось окружить себя толпой
поклонников, но Эшли не было в их числе, и страхи, терзавшие  ее  вчера,
ожили вновь, заставляя сердце то бешено колотиться, то мучительно  зами-
рать, а кровь то отливать от щек, то обжигать их румянцем.
   Эшли не сделал ни малейшей попытки присоединиться к ее свите; она  не
имела возможности ни секунды побыть с ним наедине, да, в сущности, после
первых приветствий они не перемолвились ни  единым  словом.  Он  подошел
поздороваться с ней, когда она спустилась в сад за домом, но подошел под
руку с Мелани, чья голова едва достигала ему до плеча.
   Это было крохотное хрупкое существо, производившее впечатление ребен-
ка, нарядившегося для маскарада в огромный кринолин своей  матери:  зас-
тенчивое, почти испуганное выражение огромных карих глаз  еще  усиливало
эту иллюзию. Пушистая масса курчавых темных волос была безжалостно упря-
тана на затылке в сетку, а спереди разделена на прямой пробор,  так  что
две гладкие пряди, обрамлявшие лоб, сходились над ним под острым  углом,
подчеркивали своеобразный овал ее чуточку слишком широкоскулого, чуточку
слишком заостренного к подбородку лица, что  придавало  ему  сходство  с
сердечком. Это застенчивое лицо было по-своему мило, хотя никто не  наз-
вал бы его красивым, к тому же ни одна из обычных женских уловок не была
пущена в ход, чтобы сделать его привлекательней. Мелани  казалась  -  да
такой она и была - простой, как земля, надежной, как хлеб,  чистой,  как
вода ручья. Но эта миниатюрная, неприметная с виду семнадцатилетняя  де-
вочка держалась с таким спокойным  достоинством,  что  выглядела  старше
своих лет, и было в этом что-то странно трогательное.
   Пышные оборки светло-серого платья из органди, перетянутого  вишневым
атласным поясом, скрывали еще по-детски не оформившуюся фигурку, а  жел-
тая шляпа с длинными вишневыми лентами отбрасывала золотистый отблеск на
нежное, чуть тронутое загаром лицо. На висках, возле самых глаз, тяжелые
подвески с золотой бахромой были пропущены сквозь ячейки стягивавшей во-
лосы сетки, и золотые блики играли в карих глазах, ясных, как гладь лес-
ного озера, когда сквозь воду просвечивает желтизна упавших на дно осен-
них листьев.
   Мелани застенчиво-ласково улыбнулась Скарлетт и похвалила ее  зеленое
платье, а Скарлетт едва нашла в себе силы что-то  учтиво  проговорить  в
ответ, так страстно хотелось ей остаться наедине с Эшли. И с этой минуты
Эшли сидел на скамеечке у ног Мелани в стороне от остальных  и  улыбался
ей своей тихой мечтательной улыбкой, которую так любила  Скарлетт.  И  в
довершение всего улыбка эта зажигала искорки в глазах Мелани, отчего она
становилась почти хорошенькой, и даже Скарлетт не могла этого  не  приз-
нать. Когда Мелани смотрела на Эшли, ее простенькое личико светилось та-
ким внутренним огнем, какой порождается только любовью, и если  глаза  -
зеркало души, то Мелани Гамильтон являла тому самый яркий пример.
   Скарлетт старалась не глядеть на этих двух и все же  не  могла  удер-
жаться, и всякий раз, посмотрев в их сторону, она  удваивала  свои  ста-
ранья казаться веселой, и заливалась смехом, и дразнила своих кавалеров,
и отпускала смелые шутки, и в ответ на их комплименты так задорно трясла
головой, что серьги у нее в ушах отплясывали какой-то буйный танец.
   - Вздор, вздор! - твердила она и заявляла, что ни один из ее  поклон-
ников не говорит ни слова правды, и клялась, что никогда не  поверит  ни
единому слову, сказанному мужчиной. Но Эшли, казалось, просто не замечал
ее присутствия. Он видел только Мелани, разговаривал только с ней,  сидя
на скамеечке и глядя на нее снизу вверх, а Мелани, опустив глаза,  смот-
рела на него и, не таясь, лучилась счастьем оттого, что она -  его  изб-
ранница.
   И Скарлетт была несчастна.
   Со стороны же все выглядело так, словно на свете не могло быть девуш-
ки счастливее ее. Она бесспорно была царицей этого сборища, центром все-
общего внимания. Успех, которым она пользовалась у  мужчин,  и  зависть,
снедавшая девушек, в любое другое время доставили бы ей несказанную  ра-
дость.
   Чарлз Гамильтон, окрыленный ее вниманием, занял  твердую  позицию  по
правую ее руку, и даже объединенных усилий близнецов оказалось  недоста-
точно, чтобы вытеснить его оттуда. В одной руке он держал веер Скарлетт,
в другой - свою тарелку с куском жаркого, к которому он даже не  притро-
нулся, и его глаза упорно избегали взгляда готовой расплакаться от обиды
Милочки. Кэйд небрежно развалился на траве слева от Скарлетт,  время  от
времени дергая ее за юбку, чтобы привлечь к себе внимание, и бросая  ис-
пепеляющие взгляды на Стюарта. Он успел обменяться с близнецами довольно
грубыми эпитетами, и атмосфера становилась все более  накаленной.  Фрэнк
Кеннеди  суетился  вокруг  Скарлетт,  словно   наседка   вокруг   своего
единственного цыпленка, и то и дело бегал от дуба  к  столу  и  обратно,
притаскивая различные деликатесы, будто для этого мало было дюжины  сно-
вавших туда и сюда слуг, в результате чего выдержка и хорошее воспитание
изменили Сьюлин, и она, не скрывая своего возмущения, в бешенстве  смот-
рела на Скарлетт. У малютки Кэррин глаза были полны слез,  ибо,  вопреки
утренним заверениям Скарлетт, Брент  ограничился  тем,  что  воскликнул:
"Хэлло, малышка!", дернул ее за ленточку в волосах и  перенес  все  свое
внимание на Скарлетт. Обычно он бывал очень внимателен к Кэррин  и  дер-
жался с такой шутливой почтительностью, что она втайне предавалась  меч-
там о том дне, когда ей позволено будет сделать парадную  прическу,  на-
деть длинную юбку и причислить Брента к разряду своих поклонников. А те-
перь похоже было, что им полностью завладела  Скарлетт.  Барышни  Манро,
умело скрывая свою обиду на изменивших им смуглых братьев Фонтейнов, все
же были явно раздражены тем, что Тони и Алекс торчат под дубом и всячес-
ки норовят протиснуться поближе к Скарлетт, как только кто-нибудь  поки-
нет свой пост возле нее.
   Свое возмущение поведением Скарлетт девицы  Манро  протелеграфировали
Хэтти Тарлтон, слегка, но выразительно подняв  брови.  "Бесстыдница!"  -
был единодушный молчаливый приговор. Все три юные леди раскрыли  как  по
команде свои кружевные зонтики, заявили, что они уже вполне сыты, спаси-
бо за угощение, и, взяв под руку находившихся поблизости молодых  людей,
громко прощебетали о своем желании прогуляться к ручью  и  к  оранжерее,
полюбоваться розами. Этот стратегический демарш по всем правилам военно-
го искусства не прошел незамеченным ни для одной из присутствующих  дам,
но не привлек к себе внимания ни одного из мужчин.
   Скарлетт усмехнулась, увидев, как под предлогом обозрения  предметов,
знакомых всем с детских лет, трое мужчин были насильно  выведены  из-под
огня ее чар, и быстро скосила глаза в сторону Эшли - заметил ли он,  что
произошло. Но он, закинув голову и играя концом вишневого пояса, смотрел
на Мелани и улыбался ей. Сердце Скарлетт  болезненно  сжалось.  Она  по-
чувствовала, что с удовольствием вонзила бы свои ноготки в  это  бледное
личико и расцарапала бы его в кровь.
   Оторвав взгляд от Мелани, она увидела Ретта Батлера. Он стоял в  сто-
роне и разговаривал с Джоном Уилксом. Он, должно быть, наблюдал  за  ней
и, когда их глаза встретились, откровенно рассмеялся ей в лицо. У  Скар-
летт возникло странное, тягостное ощущение, что этот человек, для  кото-
рого закрыты двери хороших домов, - единственный из всех  присутствующих
догадывается о том, что кроется под ее отчаянной напускной веселостью, и
забавляется, словно получает от этого какое-то желчное удовольствие. Она
была бы не прочь расцарапать физиономию и ему.
   "Скорей бы уж все это кончилось, - подумала Скарлетт. - Когда девчон-
ки подымутся наверх и лягут вздремнуть перед балом, я останусь  внизу  и
подкараулю Эшли. Конечно же, он не мог не заметить,  каким  я  пользуюсь
сегодня успехом". И она снова стала утешать себя, снова возрождать в се-
бе надежды. В конце концов Эшли не мог  не  оказывать  внимания  Мелани,
ведь она же его кузина, а поскольку на нее никто смотреть не  хотел,  ей
бы пришлось просидеть все время одной, не приди он ей на выручку.
   Эта мысль помогла ей воспрянуть духом, и  она  с  удвоенным  усердием
принялась обольщать Чарлза, который не сводил с нее загоревшегося  взора
своих карих глаз. Это был фантастический, сказочный день в жизни Чарлза,
и он, сам еще того не понимая, мгновенно влюбился в Скарлетт по уши. Это
новое чувство так захватило его, что образ Милочки растаял где-то в  ту-
манной дали. Милочка была сереньким воробышком, а Скарлетт  многоцветной
колибри. Она поддразнивала его и поощряла, задавала ему вопросы и  отве-
чала на них сама, так что он казался себе умным и  находчивым,  хотя  не
произнес почти ни слова. Видя ее  нескрываемый  интерес  к  Чарлзу,  ос-
тальные юноши были раздосадованы и озадачены, ибо они знали, что  он  от
застенчивости не в силах связать двух слов, и клокотавшее в них  раздра-
жение подвергало их вежливость суровому испытанию. Они были  просто  вне
себя; и Скарлетт вполне могла бы насладиться своим триумфом, если бы  не
мысль об Эшли.
   Но вот уже с тарелок исчезли последние кусочки  свинины,  баранины  и
цыплят, и Скарлетт пришла к выводу, что пора бы  Индии  подняться  из-за
стола и предложить дамам пройти в дом и отдохнуть. Было уже два часа по-
полудни, солнце стояло высоко над головой, но Индия,  замученная  трехд-
невными приготовлениями к приему гостей, рада была посидеть еще  немного
в беседке, громко крича что-то на ухо старому глухому джентльмену из Фе-
йетвилла.
   Всех мало-помалу охватывала ленивая дремота. Негры не  спеша  убирали
со столов. Оживление спадало, смех затихал, и то в одной группе  гостей,
то в другой разговор понемногу замирал совсем. Все ждали, чтобы  хозяева
подали знак к окончанию утренней части празднества. Медленнее колыхались
в воздухе пальмовые веера, и иные из джентльменов, разморенные  жарой  и
перевариванием неумеренного количества  пищи,  начинали  клевать  носом.
Барбекю подошел к концу, и всех тянуло на покой, пока солнце было еще  в
зените.
   В этом промежутке между барбекю и балом все обычно бывали  безмятежно
и миролюбиво настроены. Только молодые люди оставались по-прежнему  неу-
гомонны и полны задора. Переходя с места на место, перебрасываясь фраза-
ми, они напоминали красивых породистых жеребцов и порой  были  не  менее
опасны. Полуденная истома овладевала всеми, но тлевший в глубине  жар  в
любую секунду грозил дать вспышку, и тогда страсти разгорались мгновенно
и кого-то могли недосчитаться в живых. Все эти  люди-мужчины  и  женщины
равно, - такие красивые, такие учтиво любезные, обладали довольно  беше-
ным и не до конца еще укрощенным нравом.
   Солнце припекало все сильнее, и Скарлетт - да и не она одна  -  снова
поглядела на Индию. Разговоры замерли совсем, и в наступившей тишине все
услышали сердитый голос Джералда - он стоял в  отдалении  у  праздничных
столов и пререкался с Джоном Уилксом.
   - Да чтоб мне пропасть! Стараться миром уладить дело  с  янки?  После
того, как мы выбили этих негодяев из форта Самтер? Миром? Нет, Юг должен
с оружием в руках показать, что он не позволит над  собой  издеваться  и
что мы не с милостивого соизволения Союза вышли из него, а  -  по  своей
воле, и за нами сила!
   "О боже! - подумала Скарлетт. - Ну  вот,  теперь  он  сел  на  своего
конька, и мы проторчим тут до ночи!"
   И в то же мгновение словно искра пробежала по рядам  лениво-апатичных
людей и их сонливость как ветром сдуло. Мужчины повскакали со стульев  и
скамеек и, размахивая руками, старались перекричать Друг друга. Исполняя
просьбу мистера Уилкса, считавшего, что нельзя заставлять  дам  скучать,
мужчины за все утро не проронили ни слова о войне или о политике. Но вот
у Джералда громко вырвалось "форт Самтер", и все мужчины как один забыли
предостережения хозяина.
   - Само собой разумеется, мы будем драться...
   - Янки-мошенники...
   - Мы разобьем их за один месяц...
   - Да один южанин стоит двадцати янки...
   - Мы их так проучим, они нас долго не забудут...
   - Мирным путем? А они-то разве мирным путем?
   - А вы помните, как мистер Линкольн оскорбил наших уполномоченных?
   - Ну да - заставил их торчать там неделями и все уверял, что  эвакуи-
рует Самтер...
   - Они хотят войны?..
   - Ну, мы так накормим их войной - будут сыты по горло...
   И заглушая весь этот галдеж, гремел зычный голос Джералда.
   - Права Юга, черт побери! - снова и снова долетало до Скарлетт.  Дже-
ралд, в отличие от дочери, наслаждался - он был в своей стихии.
   Выход из Союза, война-все эти слова давно набили у Скарлетт оскомину,
но сейчас она начинала испытывать к ним даже  острую  ненависть,  потому
что для нее они значили только одно - теперь мужчины будут  часами  тор-
чать там и держать друг перед другом воинственные речи, и ей не  удастся
завладеть Эшли. И никакой к тому же не будет войны, и все они  прекрасно
это знают. Им просто нравится ораторствовать и слушать самих себя.
   Чарлз Гамильтон не встал, когда все поднялись: новое чувство  придало
ему смелости, и, оказавшись в какой-то  мере  наедине  со  Скарлетт,  он
придвинулся к ней ближе и прошептал:
   - Мисс О'Хара, я... я уже принял решение: если и в самом деле начнет-
ся война, я отправлюсь в Южную Каролину и вступлю в их войска.  Говорят,
что мистер Уэйд Хэмптон создает там кавалерийский отряд, и я  хочу  слу-
жить под его началом. Он замечательный человек и был лучшим другом моего
покойного отца.
   "Что, по его мнению, должна я  теперь  сделать  -  трижды  прокричать
ура?" - подумала Скарлетт, так как Чарлз шептал все это с таким заговор-
щическим видом, словно открывал ей свою самую сокровенную тайну. Не  на-
ходя слов для ответа, она просто смотрела на  него,  изумляясь  глупости
мужчин, которые думают, что такие вещи могут  представлять  интерес  для
женщин. Он же решил, что она ошеломлена, но молча одобряет его, и, осме-
лев еще больше, продолжал скороговоркой:
   - Если я так поступлю, вы... вы будете огорчены, мисс О'Хара?
   - Я буду каждую ночь орошать слезами мою подушку, - сказала Скарлетт,
желая пошутить, но он принял  ее  слова  всерьез  и  покраснел  от  удо-
вольствия. Сам поражаясь своей смелости  и  неожиданной  благосклонности
Скарлетт, он нащупал ее руку меж складками платья и пожал.
   - Вы будете молиться за меня?
   "Боже, какой дурак!" - со злостью подумала Скарлетт и украдкой скоси-
ла глаза в надежде, что кто-нибудь избавит ее от продолжения этой  бесе-
ды.
   - Будете?
   - Ну как же, конечно, мистер Гамильтон! Трижды переберу четки, отходя
ко сну!
   Чарлз быстро поглядел по сторонам, почувствовал, как напряглись у не-
го мускулы, и затаил дыхание. Они, в сущности, были одни, и такого  слу-
чая могло больше не представиться. И даже если судьба будет снова так же
к нему благосклонна, в другой раз у него может не хватить духу...
   - Мисс О'Хара... Я должен вам что-то сказать... Я... люблю вас.
   - Что? - машинально переспросила Скарлетт, стараясь за группой громко
разговаривавших мужчин разглядеть Эшли, все еще сидевшего у ног Мелани.
   - О да, люблю! - восторженно прошептал  Чарлз,  окрыленный  тем,  что
Скарлетт не расхохоталась, не взвизгнула и не упала в обморок,  что,  по
его мнению, обязательно происходит  с  девушками  при  подобных  обстоя-
тельствах. - Я люблю вас! Вы самая... самая... - И тут впервые в жизни у
него вдруг развязался язык: - Вы самая  красивая,  самая  добрая,  самая
очаровательная девушка на свете! Вы обворожительны, и я люблю  вас  всем
сердцем. Я не смею и помыслить о том, чтобы вы  могли  полюбить  такого,
ничем не замечательного человека, как я, но если вы, дорогая мисс  О'Ха-
ра, подадите мне хоть искру надежды, я сделаю все, чтобы заслужить  вашу
любовь. Я...
   Чарлз умолк, будучи не в состоянии придумать никакого подвига, доста-
точно трудного, чтобы  он  мог  послужить  доказательством  глубины  его
чувства, и сказал просто:
   - Я прошу вас стать моей женой.
   При слове "женой" Скарлетт показалось, что ее внезапно сбросили с об-
лаков на землю. В эту минуту она в мечтах уже видела себя женой  Эшли  и
потому с плохо скрытым раздражением взглянула на Чарлза. Нужно же, чтобы
этот глупый теленок навязывался ей со своими  чувствами  именно  в  этот
день, когда у нее ум за разум заходит от тревоги! Она взглянула в карие,
полные мольбы глаза и не сумела прочесть в них ни первой  робкой  любви,
делавшей их прекрасными, ни преклонения перед нашедшим свое живое вопло-
щение идеалом, ни нежности, ни восторженной надежды на счастье, горевшей
как пламя. Для Скарлетт было не внове  выслушивать  предложения  руки  и
сердца, притом от куда более привлекательных на ее  взгляд  мужчин,  чем
этот Чарлз Гамильтон, и у каждого из них хватило бы деликатности не  за-
ниматься этим на барбекю, когда голова у нее была забита своими, несрав-
ненно более важными проблемами. Она видела перед собой просто  двадцати-
летнего мальчишку, заливавшегося  краской  от  смущения  и  выглядевшего
крайне глупо. Ее так и подмывало сказать ему, какой у него нелепый  вид.
Но наставления Эллин невольно сделали свое  дело,  и  она,  по  привычке
скромно опустив глаза, машинально  пробормотала  подобающие  для  такого
случая слова:
   - Мистер Гамильтон, я, разумеется, высоко ценю честь, которою вы ока-
зали мне, прося стать вашей женой, но это такая для меня  неожиданность,
что, право, я не знаю, что вам ответить.
   Это был изящный способ, не задевая самолюбия поклонника, не дать  ему
сорваться с крючка, и Чарлз проглотил приманку с ретивостью неофита.
   - Я готов ждать вечность! Пусть это будет лишь тогда, когда у вас  не
останется сомнений. О мисс О'Хара, пожалуйста, скажите, могу ли я  наде-
яться!
   - Хм, - произнесла Скарлетт, чей острый взгляд приметил, что Эшли  не
присоединился к мужчинам, чтобы принять участие в разговоре о  войне,  и
все так же продолжает с улыбкой глядеть снизу вверх на Мелани.  Если  бы
этот домогающийся ее руки дурачок помолчал с минуту, может быть, ей уда-
лось бы услышать, о чем они там беседуют. Ей это просто необходимо.  По-
чему с таким интересом смотрит сейчас Эшли на Мелани, что могла она  со-
общить ему особенного?
   Восторженное бормотание Чарлза заглушало их голоса.
   - Ах, помолчите! - прошипела Скарлетт, машинально сжав его руку и да-
же не поглядев на него.
   Обиженный, ошеломленный, Чарлз покраснел еще сильнее, но тут он заме-
тил, что взгляд Скарлетт прикован к его сестре, и  облегченно  вздохнул.
Скарлетт, конечно, просто боится,  как  бы  его  слова  не  долетели  до
чьих-нибудь ушей. Она, естественно, смущена,  ее  природная  стыдливость
задета, и она в ужасе, что их разговор может быть услышан. Мужская  гор-
дость взыграла в Чарлзе с небывалой дотоле силой - ведь впервые в  жизни
он сумел смутить девушку. Ощущение  было  захватывающим.  Он  постарался
придать лицу выражение небрежного безразличия и  украдкой  сжал  в  свою
очередь руку Скарлетт, показывая, что он человек светский, все  понимает
и не в обиде на нее.
   А она даже не заметила его пожатия, так как в эту минуту до  нее  от-
четливо долетел нежный голосок Мелани - бесспорно главное орудие ее чар:
   - Боюсь, я никак не могу согласиться с вами.  Мистер  Теккерей-циник.
Мне кажется, ему далеко до  мистера  Диккенса  -  вот  тот  уж  истинный
джентльмен.
   "Господи, о какой чепухе она разговаривает с  мужчиной!  -  подумала,
едва не фыркнув, Скарлетт, у которой сразу отлегло от сердца. -  Да  она
же просто синий чулок, а ведь общеизвестно, как относятся мужчины к  та-
ким девушкам... Чтобы заинтересовать мужчину и удержать  его  при  себе,
нужно сначала вести разговор о нем самом, а потом постепенно,  незаметно
перевести на себя и дальше уже придерживаться этой темы". Скарлетт,  не-
сомненно, забеспокоилась бы, скажи Мелани примерно следующее:  "Как  это
замечательно, то, что вы сказали!" или: "Какие необычайные мысли родятся
у вас в голове! Мой бедный умишко лопнет от натуги, если я стану  думать
о таких серьезных вещах!" А Мелани вместо этого, глядя на мужчину у сво-
их ног, разговаривает с таким постным лицом, словно сидит в церкви.  Бу-
дущее снова предстало перед Скарлетт в розовом свете, и она  опять  нас-
только воспряла духом, что глаза ее сияли, а на губах  играла  радостная
улыбка, когда она повернулась, наконец, к Чарлзу. Вдохновленный этим до-
казательством расположения, он схватил ее веер и с таким  усердием  при-
нялся им махать, что у нее растрепалась прическа.
   - А вашего мнения мы еще не удостоились услышать, - сказал, обращаясь
к Эшли, Джим Тарлтон. Он стоял поодаль,  в  группе  громко  споривших  о
чем-то мужчин, и Эшли, извинившись перед Мелани, встал. "Он самый краси-
вый мужчина здесь", - подумала Скарлетт, любуясь непринужденной  грацией
его движений и игрой солнца в белокурых волосах. Даже  мужчины  постарше
умолкли, прислушиваясь к его словам.
   - Что ж, господа, если Джорджия будет сражаться, я встану под ее зна-
мена. Для чего бы иначе вступил я в  эскадрон?  -  Всякий  налет  мечта-
тельности исчез из его широко раскрытых серых глаз, уступив место  выра-
жению такой решимости, что Скарлетт была поражена. - Но я  разделяю  на-
дежду отца, что янки не станут вторгаться в нашу жизнь и нам не придется
воевать. - Он, улыбаясь, поднял руку, когда братья Фонтейны  и  Тарлтоны
что-то загалдели наперебой. - Да, да, я знаю, мы подвергались  оскорбле-
ниям, нас обманывали... но будь мы на месте янки и захоти они  выйти  из
Союза, как бы поступили мы? Да примерно так же. Нам бы это  не  понрави-
лось.
   "Ну конечно, как всегда, - подумала Скарлетт. - Вечно-то он старается
поставить себя на место другого". Она не считала,  что  в  споре  каждая
сторона может быть по-своему права. Порой она просто не понимала Эшли.
   - Не будем слишком горячиться и очертя голову лезть в  драку.  Многие
бедствия мира проистекали от войн. А потом, когда война кончалась,  ник-
то, в сущности, не мог толком объяснить, к чему все это было.
   Скарлетт даже фыркнула. Счастье для Эшли, что у него такая неуязвимая
репутация - никому даже в голову не придет усомниться в  его  храбрости,
не то он мог бы нарваться на оскорбление. И не успела она это  подумать,
как шум в группе молодежи, окружавшей Эшли, усилился, послышались  гнев-
ные возгласы.
   В беседке старый глухой джентльмен из Фейетвилла дернул Индию за  ру-
кав:
   - О чем это они? Что случилось?
   - Война! - крикнула Индия, приставив руку к его уху. - Они хотят вое-
вать с янки.
   - Война? Вон оно что! - воскликнул старик, нашарил свою палку  и  так
резво вскочил со стула, что удивил всех, знавших его много лет. - Я могу
им кое-что порассказать на этот счет. Я был на войне.  -  Мистеру  Макра
нечасто выпадала такая возможность поговорить о войне - чаще всего женс-
кая половина его семейства успевала заткнуть ему рот.
   Размахивая палкой и что-то восклицая, мистер Макра поспешно зашагал к
стоявшей поодаль группе мужчин, а поскольку он был глух как пробка и  не
мог слышать своих оппонентов, те вынуждены были вскоре сложить оружие.
   - Эй вы, отчаянные молодые головы, послушайте меня - старика. Не нуж-
на вам эта война. Я-то воевал и знаю. Участвовал и в Семинольской кампа-
нии, был, как дурак, и на Мексиканской войне. Никто из вас не знает, что
такое война. Вы думаете, это - скакать верхом  на  красавце  коне,  улы-
баться девушкам, которые будут бросать вам цветы, и  возвратиться  домой
героем. Так это совсем не то. Да, сэр! Это - ходить не укравши, спать на
сырой земле и болеть лихорадкой и воспалением легких. А  не  лихорадкой,
так поносом. Да, сэр, война не щадит кишок - тут тебе и дизентерия, и...
   Щеки дам порозовели от смущения. Мистер Макра, подобно бабуле Фонтейн
с ее ужасно громкой отрыжкой, был живым напоминанием об ушедшей в  прош-
лое более грубой эпохе, которую все стремились забыть.
   - Ступай, уведи оттуда дедушку, - прошипела одна из  дочерей  старика
на ухо стоявшей рядом дочке. - Право же, он день ото дня становится  все
невыносимей, - шепотом призналась  она  окружавшим  ее  раскудахтавшимся
матронам. - Вообразите, не далее как сегодня утром он сказал Мэри - а ей
всего шестнадцать... - Дальше шепот стал  еле  слышным,  и  внучка  выс-
кользнула из беседки, чтобы сделать попытку увести мистера Макра обратно
на его место, в тень.
   Среди всей этой разгуливающей под деревьями толпы - оживленно  разго-
варивающих мужчин и взволнованно улыбающихся девушек - только один чело-
век оставался, казалось, совершенно невозмутимым. Скарлетт снова  погля-
дела на Ретта Батлера: он стоял, прислонясь к  дереву,  засунув  руки  в
карманы брюк, стоял совсем один - с той минуты, как мистер Уилкс  отошел
от него, - и не проронил ни слова, в то время как среди мужчин спор раз-
горался все жарче. По его губам, под тонкими темными  усиками  скользила
едва заметная улыбка, и в темных глазах поблескивала снисходительная ус-
мешка, словно он слушал забавлявшую его похвальбу раззадорившихся  ребя-
тишек. "Какая неприятная у него улыбка", - подумалось Скарлетт. Он молча
прислушивался к спору, пока Стюарт Тарлтон, рыжий, взлохмаченный, с  го-
рящим взором, не выкрикнул в который уже раз:
   - Мы разобьем их в один месяц! Что может этот сброд  против  истинных
джентльменов! Да какое там в месяц - в одном сражении.
   - Джентльмены, позволено ли мне будет вставить слово? -  сказал  Ретт
Батлер, не  изменив  позы,  не  вынув  рук  из  карманов  и  лениво,  на
чарльстонский лад растягивая слова.
   В голосе его и во взгляде сквозило презрение,  замаскированное  изыс-
канной вежливостью, которая, в свою очередь, смахивала на издевку.
   Все мужчины обернулись к нему и замолчали, преувеличенной любезностью
подчеркивая, что он не принадлежит к их кругу.
   - Задумывался ли кто-нибудь из вас, джентльмены, над тем, что  к  югу
от железнодорожной линии Мейкон - Диксон нет ни одного оружейного  заво-
да? Или над тем, как вообще мало литейных заводов на Юге? Так же, как  и
ткацких фабрик, и шерстопрядильных, и кожевенных предприятий?  Задумыва-
лись вы над тем, что у нас нет ни одного военного корабля и что флот ян-
ки может заблокировать наши гавани за одну неделю, после чего мы не смо-
жем продать за океан ни единого тюка хлопка? Впрочем, само собой разуме-
ется, вы задумывались над этим, джентльмены.
   "Да он, кажется, считает наших мальчиков  просто  кучей  идиотов!"  -
возмущенно подумала Скарлетт, и кровь прилила к ее щекам.
   По-видимому, такая мысль пришла в голову не ей одной, так как кое-кто
из юношей с вызовом поглядел на говорившего. Но Джон Уилкс тут же как бы
случайно оказался возле Ретта Батлера, словно желая напомнить всем,  что
это его гость и к тому же здесь присутствуют дамы.
   - Вся беда у нас, южан, в том, что мы мало разъезжаем  по  свету  или
мало наблюдений выносим из  наших  путешествий.  Ну,  конечно,  все  вы,
джентльмены, много путешествовали. Но что вы видели? Европу, Нью-Йорк  и
Филадельфию, и дамы, - он сделал легкий поклон в сторону беседки, -  без
сомнения, побывали в Саратоге. Вы видели отели и музеи, посещали балы  и
игорные дома. И возвратились домой, исполненные уверенности в  том,  что
нет на земле места лучше нашего  Юга.  Что  до  меня,  то  я  родился  в
Чарльстоне, но последние несколько лет провел на Севере. - Он  усмехнул-
ся, сверкнув белыми зубами, словно давая понять, что ни для кого из при-
сутствующих, конечно, не секрет, почему он больше не живет в Чарльстоне,
только ему на это наплевать. - И я видел многое, чего никто  из  вас  не
видел. Я видел тысячи иммигрантов, готовых за кусок  хлеба  и  несколько
долларов сражаться на стороне янки, я видел заводы, фабрики, верфи, руд-
ники и угольные копи - все то, чего у нас нет. А у нас есть только  хло-
пок, рабы и спесь. Это не мы их, а они нас разобьют в один месяц.
   На мгновение воцарилась мертвая тишина. Ретт Батлер достал из кармана
тонкий полотняный носовой платок и небрежно смахнул пыль с рукава. Затем
зловещий шепот пронесся над толпой гостей, а беседка загудела, как  пот-
ревоженный улей. И хотя щеки Скарлетт еще пылали от гнева, в  практичном
уме ее промелькнула мысль, что человек этот прав - слова его  не  лишены
здравого смысла. И в самом деле, она в жизни не видала ни одного  завода
или хотя бы человека, который бы своими глазами видел завод. Но все рав-
но этот Батлер не джентльмен, он проявил дурное воспитание, позволив се-
бе такое утверждение, да еще на пикнике, где люди собрались, чтобы пове-
селиться.
   Стюарт Тарлтон, сдвинув брови, шагнул вперед, Брент - за ним.  Конеч-
но, близнецы слишком хорошо воспитаны - они не затевают драки  прямо  на
барбекю, как бы ни чесались у них кулаки. Тем не  менее  все  дамы  были
приятно возбуждены - ведь им так редко выпадала удача быть  свидетельни-
цами публичной ссоры. Обычно все приходилось узнавать от третьих лиц.
   - Сэр, - угрожающе начал Стюарт, - что вы хотели этим сказать?
   Ретт ответил вежливо, но в глазах его мелькнула насмешка:
   - Я хотел сказать, что Наполеон - вы, вероятно, слышали о нем - заме-
тил как-то раз: "Бог всегда на стороне более сильной армии!" - И,  обра-
щаясь к Джону Уилксу, произнес с почтительностью, в которой не было  ни-
чего наигранного: - Вы обещали показать мне  вашу  библиотеку,  сэр.  Не
слишком ли я злоупотреблю вашей любезностью, если  попрошу  вас  сделать
это сейчас? Боюсь, мне скоро придется отбыть в Джонсборо -  там  у  меня
маленькое, но неотложное дело.
   Повернувшись к остальным гостям, он щелкнул каблуками,  отвесил  низ-
кий, как в танце, поклон - неожиданно легкий и грациозный для такого ат-
летически сложенного мужчины и одновременно вызывающий, как пощечина,  -
и последовал за Джоном Уилксом к дому, высоко неся свою темноволосую го-
лову. До оставшихся на лужайке долетел  его  раздражающе  саркастический
смех.
   На мгновение наступило растерянное молчание, а затем голоса  загудели
вновь. Индия устало поднялась со стула возле  беседки  и  направилась  к
рассвирепевшему Стюарту Тарлтону. Слов Индии Скарлетт не слышала, но то,
что она прочла в устремленном на Стюарта взгляде, заставило ее  испытать
нечто похожее на укор совести. Это был тот же отрешенный от себя взгляд,
какой был у Мелани, когда она смотрела на Эшли, только Стюарт  этого  не
видел. Так, значит, Индия  любит  его!  Невольно  у  Скарлетт  мелькнула
мысль, что, не начни она тогда, на этом политическом сборище, так  отча-
янно кокетничать со Стюартом, может быть, он давно женился бы на  Индии.
Но она тут же успокоилась, сказав себе: не ее вина, если  некоторые  де-
вушки не умеют удержать возле себя мужчину.
   Но вот Стюарт явно принужденно улыбнулся Индии и кивнул. Должно быть,
Индия уговорила его оставить мистера Батлера в покое и не затевать  ссо-
ры. Под деревьями все пришло в движение, гости поднимались, стряхивая  с
платья крошки, замужние женщины окликали ребятишек и  нянек  и  собирали
под крылышко своих птенцов, дабы отправиться восвояси, а девушки неболь-
шими группками, болтая и смеясь, направились к дому, чтобы там, в  верх-
них комнатах, вволю посплетничать и вздремнуть.
   Все дамы покинули тень дубов и беседку, предоставив их в распоряжение
мужчин, и только миссис Тарлтон пришлось задержаться -  Джералд,  мистер
Калверт и кто-то еще хотели получить у нее ответ: даст она  лошадей  для
Эскадрона или нет.
   Эшли, задумчиво и чуточку насмешливо улыбаясь, направился  туда,  где
сидели Скарлетт и Чарлз.
   - Дерзкий малый, что вы скажете? - заметил он, глядя вслед  удалявше-
муся Ретту Батлеру. - Ну прямо герцог Борджиа.
   Скарлетт постаралась напрячь память, перебирая в уме все знатные  се-
мейства графства и даже Атланты и Саванны, но решительно не  могла  при-
помнить такой фамилии.
   - Кто они? Я таких что-то не знаю. Он их родственник?
   Чарлз как-то странно посмотрел на нее - недоумевающе и  смущенно,  но
любовь тут же превозмогла все. Любовь подсказала ему,  что  для  девушки
достаточно быть красивой, доброй и обаятельной, а  образованность  может
только нанести ущерб ее чарам, и сказал поспешно:
   - Борджиа были итальянцами.
   - А, иностранцы, - протянула Скарлетт, сразу потеряв к ним всякий ин-
терес.
   Она подарила Эшли самую чарующую из своих улыбок, но он почему-то из-
бегал ее взгляда. Он смотрел на Чарлза с  каким-то  странным  выражением
сочувствия и понимания.
   Скарлетт стояла на площадке лестницы  и  украдкой  поглядывала  вниз.
Холл был пуст. Из спален наверху, то замирая, то вновь набирая силу, до-
носился неумолчный гул голосов, взрывы  смеха,  отрывочные  восклицания:
"Неужели! Не может быть!", "И что же он тогда сказал?" В шести  простор-
ных спальнях девушки, скинув платья, расшнуровав корсеты,  распустив  по
плечам волосы, отдыхали - кто на кроватях, кто на кушетках. Обычай спать
после обеда неукоснительно соблюдался в этих краях, а в такие дни, когда
празднество начиналось с утра и заканчивалось балом,  отдых  был  просто
необходим. Полчаса девушки будут болтать и смеяться, а затем придут слу-
ги и закроют ставни, и в теплом полумраке громкая перекличка голосов пе-
рейдет в шепот, потом замрет совсем, и только  тихий,  равномерный  звук
дыхания будет нарушать тишину.
   Убедившись, что Мелани уже улеглась в постель  вместе  с  Милочкой  и
Хэтти Тарлтон, Скарлетт выскользнула из спальни  и  стала  спускаться  в
холл. В окно на площадке лестницы ей была видна беседка и фигуры  сидев-
ших там мужчин. Все пили вино из высоких бокалов, и Скарлетт знала,  что
это занятие продлится у них до вечера. Она пригляделась внимательно,  но
не обнаружила среди них Эшли. И вдруг услышала его голос. Ее надежды оп-
равдались: он был во дворе перед домом - провожал отъезжавших  матрон  с
детьми.
   Чувствуя, как колотится у нее сердце, Скарлетт поспешила вниз. А что,
если она столкнется с мистером Уилксом? Какую придумать  отговорку,  как
объяснить ему, почему она бродит по дому, а не легла вздремнуть по  при-
меру всех остальных девушек? Делать нечего, придется рискнуть.
   Спускаясь по лестнице, она услышала, как слуги под руководством  дво-
рецкого выносят из столовой столы и стулья, освобождая место для танцев.
Дверь в глубине холла, ведущая в библиотеку,  была  приотворена,  и  она
бесшумно проскользнула туда. Она подождет здесь, пока Эшли проводит гос-
тей, и окликнет его, когда он будет проходить через холл.
   В библиотеке царил полумрак, жалюзи на окнах были  спущены.  Скарлетт
почувствовала себя неуютно среди этих высоких стен, среди смотревших  на
нее отовсюду темных корешков книг. Будь на то  ее  воля,  совсем  другое
место выбрала бы она для такого свидания, какое, по ее расчетам,  должно
было здесь состояться. Вид множества книг всегда нагонял на нее тоску  -
совершенно так же, впрочем, как и люди, поглощавшие книги в таком  коли-
честве. Все, за исключением, конечно, Эшли. Она различала неясные  очер-
тания старинной мебели: глубоких кресел с высокой  спинкой,  с  широкими
подлокотниками - для рослого мужского племени Уилксов, и низеньких, мяг-
ких, обитых бархатом кресел с брошенными перед ними на пол  подушками  -
для дам. Стоявший в дальнем углу комнаты перед камином длинный  диван  с
высокой спинкой - излюбленное место отдыха Эшли - был похож  на  большое
спящее животное.
   Скарлетт притворила дверь, оставив небольшую щелку, и замерла, стара-
ясь унять сердцебиение. Она обнаружила, что не может припомнить ни  еди-
ного слова из того, что еще ночью приготовилась сказать Эшли. То ли  все
это вылетело у нее из головы, то ли она больше думала тогда о  том,  что
он скажет ей? Теперь она не могла вспомнить ничего и внезапно похолодела
от страха. Если бы хоть сердце перестало так  бешено  колотиться,  может
быть, она еще чего-нибудь и придумала бы. Но глухие удары только участи-
лись, когда она услышала, как Эшли, еще раз крикнув что-то на  прощание,
вошел в холл.
   Все мысли исчезли, осталось только одно: она любит его. Любит  гордую
посадку его белокурой головы, все, все в нем любит, даже блеск его узких
черных сапог, и его смех, так часто ставивший ее в тупик, и его загадоч-
ную, повергавшую ее в смущение молчаливость. Ах, если бы он просто вошел
сейчас сюда, заключил ее в объятия и избавил от необходимости что-то го-
ворить. Ведь он же любит ее... "Может, если  помолиться?.."  Она  крепко
зажмурилась и зашептала скороговоркой:
   - Пресвятая матерь божия, владычица...
   - Как? Это вы, Скарлетт? - услышала она  голос  Эшли  сквозь  бешеный
стук сердца, отдававшийся у нее в  ушах,  и,  открыв  глаза,  замерла  в
страшной растерянности. Он стоял за притворенной  дверью  и  смотрел  на
нее; шутливо-вопросительная улыбка играла на его губах.
   - От кого вы тут прячетесь - от Чарлза или от Тарлтонов?
   От радости у нее перехватило дыхание. Значит, он заметил, как они все
вертелись вокруг нее! Она взглянула
   его смеющиеся глаза и снова почувствовала, как  он  бесконечно  дорог
ей. А он стоял, не замечая охватившего ее волнения. Она не могла  произ-
нести ни слова и молча вцепилась в его рукав, потянув за собой в библио-
теку. Удивленный, заинтересованный, он видел, что она вся словно натяну-
тая струна, видел, как странно, лихорадочно блестят в полумраке ее глаза
и пылают щеки. Почти бессознательно он притворил за собой дверь  и  взял
ее за руку.
   - Что случилось? - спросил он, невольно понизив голос до шепота.
   При его прикосновении она задрожала. Вот! Это произойдет сейчас - все
будет так, как она мечтала! Беспорядочные мысли кружились в ее мозгу, но
ни одна из них не находила выражения в словах. Вся дрожа,  она  смотрела
ему в глаза. Почему он молчит?
   - Так что же случилось? - повторил он. - Вы хотите поведать  мне  ка-
кой-то секрет?
   Внезапно она обрела дар речи, и в тот же миг  все  наставления  Эллин
улетучились из ее сознания, и ирландская кровь Джералда необузданно  за-
говорила в ней.
   - Да, хочу... Я люблю вас.
   В воцарившейся на мгновение тишине не слышно было, казалось, даже  ее
дыхания. И охватившая ее дрожь тут же унялась - счастливая и гордая, она
подумала: почему не призналась она ему раньше? Насколько это проще,  чем
всевозможные женские уловки, которым ее учили! И она  посмотрела  ему  в
глаза.
   Она прочла в них испуг, недоверие и что-то еще, другое...  Да,  такой
же взгляд был у Джералда, когда он смотрел на свою любимую лошадь, кото-
рую должен был пристрелить, потому что она сломала ногу. Почему вспомни-
лось ей это сейчас? Что за идиотская мысль! А почему Эшли смотрит на нее
так странно и молчит? по тут лицо его приняло обыденное выражение  -  он
словно бы надел свою привычную маску и улыбнулся.
   - Разве вам мало того, что вы покорили здесь сегодня  все  сердца?  -
спросил он с прежней ласково-насмешливой ноткой в голосе.  -  Вам  нужна
еще одна, завершающая победа? Но мое сердце всегда принадлежало вам,  вы
же это знаете. Вы можете терзать его, рвать на части.
   Что-то было не так. Все получалось совсем, совсем не так. Не так, как
она это себе представляла. Среди сумбура мыслей, вихрем проносившихся  в
ее голове, одна мысль приобрела отчетливость, неоспоримость:  почему-то,
по какой-то непонятной причине Эшли ведет себя так, словно  думает,  что
она просто решила пофлиртовать с ним. Но в глубине души  он  знает,  что
это не так. Она чувствовала, что он это знает.
   - Эшли, Эшли... скажите мне... вы должны сказать...  Ах,  перестаньте
дразнить меня! Ведь ваше сердце  принадлежит  мне?  О,  мой  дорогой,  я
люб...
   Его рука мягко зажала ей рот. Маска слетела с его лица.
   - Вы не должны говорить так, Скарлетт! Не должны! Вы этого не  думае-
те. И вы возненавидите себя за эти слова и меня за то, что я их слушал!
   Она тряхнула головой. Почувствовала, как жаркой волной обдало ее  всю
с головы до пят.
   - Никогда, никогда! Я люблю вас, и я знаю, что и  вы  тоже...  Потому
что... - Внезапно она умолкла, пораженная глубиной страдания, написанно-
го на его лице. - Эшли, но вы же любите меня, любите, правда?
   - Да, - проговорил он глухо. - Да, люблю.
   Скажи он, что она ему ненавистна, и даже эти слова, верно, не испуга-
ли бы ее так. Она, онемев, вцепилась в его рукав.
   - Скарлетт, - сказал он, - расстанемся и забудем навсегда то, что  мы
сейчас сказали друг другу.
   - Нет, - прошептала она, - я не могу. Зачем же так? Разве вы... разве
вы не хотите жениться на мне?
   - Я женюсь на Мелани, - ответил он.
   Как в тумане вспоминала она потом, что  сидела  на  низеньком  обитом
бархатом кресле, а Эшли - на подушке у ее ног. И он крепко-крепко сжимал
ее руки в своих и говорил что-то, звучавшее для нее совершенно  бессмыс-
ленно. Она ощущала странную пустоту в голове, все  мысли,  владевшие  ею
минуту назад, куда-то исчезли, и слова Эшли не проникали в ее сознание -
они были как капли дождя, которые скатываются со стекол, не оставляя  на
них следа. Он говорил с ней, словно отец с обиженным ребенком,  но  этот
быстрый, нежный, полный сострадания шепот падал в пустоту.
   Имя Мелани вернуло ее к действительности, и она взглянула в его проз-
рачно-серые глаза. В них снова была  та  отчужденность,  которая  всегда
озадачивала ее, и - как ей показалось - словно бы презрение к самому се-
бе.
   - Сегодня отец должен объявить о нашей помолвке. Мы скоро  поженимся.
Мне следовало сказать это вам, но я думал, что вы уже знаете. Я  полагал
- это известно всем... не первый год известно. Я никогда не  думал,  что
вы... У вас столько поклонников. Мне казалось, Стюарт...
   Жизнь понемногу возвращалась к ней, чувства оживали, и его слова ста-
ли проникать в ее сознание.
   - Но вы же сейчас, минуту назад, сказали, что любите меня?
   Он с силой сжал ее руки в своих горячих ладонях.
   - Дорогая, не вынуждайте меня говорить то, что  может  причинить  вам
боль.
   Но она молчала, и он сказал:
   - Ну как могу я заставить вас посмотреть на вещи моими глазами, доро-
гая? Вы так молоды, так беспечны, вы не знаете, что такое брак.
   - Я знаю, что люблю вас.
   - Мы с вами слишком разные люди, Скарлетт, а для счастья в браке  од-
ной любви недостаточно. Ведь вы же захотите, чтобы  мужчина  принадлежал
вам весь, без остатка - душой и телом, всеми своими помыслами,  -  иначе
вы будете несчастны. А я вам этого дать не могу. Никому не могу я отдать
всего себя. И от вас я не могу потребовать того же. И это будет вас  ос-
корблять, и в конце концов вы возненавидите меня... О,  как  жестоко  вы
меня возненавидите! Вы возненавидите книги, что я читаю, и музыку, кото-
рую я люблю, - ведь они будут отнимать меня у вас. И  я...  быть  может,
я...
   - Вы любите ее?
   - Мы с ней одна плоть и кровь, мы понимаем друг  друга  с  полуслова.
Ах, Скарлетт, Скарлетт! Как мне убедить вас, что брак не может  принести
счастья, если муж и жена совсем разные люди!
   Кто-то уже сказал это однажды: "Чтобы брак был счастливым, муж и жена
должны быть из одного теста". Чьи это слова? Они принеслись к ней  отку-
да-то из дальней дали, словно с тех пор, как она их  услышала,  протекли
столетья. Но все равно она не могла уразуметь их смысл.
   - Но вы сказали, что любите меня.
   - Я не должен был этого говорить.
   Где-то в глубине ее души  медленно  разгоралось  пламя,  и  вот  гнев
вспыхнул, затемнив рассудок.
   - Но раз уж у вас хватило низости сказать это...
   Лицо Эшли побелело.
   - Да, это было низко, потому что я женюсь на Мелани. Я дурно поступил
с вами и еще хуже с Мелани. Я не должен был этого говорить,  зная  напе-
ред, что вы не поймете меня. Как могу я не любить вас с  вашей  неуемной
жаждой жизни, которой я обделен? Вас, умеющую любить и ненавидеть с  та-
кой страстью, которая мне недоступна!  Вы  как  огонь,  как  ветер,  как
что-то дикое, и я...
   Скарлетт вдруг вспомнила Мелани - ее кроткие  карие  глаза  и  мечта-
тельный взгляд, ее хрупкие маленькие ручки в черных кружевных  митенках,
ее вежливую молчаливость... Ярость закипела в ее крови-все то неистовое,
что толкнуло Джералда на убийство, что толкало его предков на преступле-
ния, приводившие их в петлю. Ничего не осталось в  ней  от  воспитанных,
невозмутимых Робийяров, умевших в холодном спокойствии  принимать  любые
удары судьбы.
   - Да бросьте вы мне зубы заговаривать, вы просто трус! Вы боитесь же-
ниться на мне! И со страху женитесь на этой  маленькой  жалкой  дурочке,
которая, кроме "да" и "нет", слова произнести не может  и  нарожает  вам
таких же трусливых, безъязыких котят, как она сама! И...
   - Вы не должны так говорить о Мелани!
   - Да пошли вы к черту с вашей Мелани! Кто вы такой -  указывать  мне,
что я должна и чего не должна говорить!  Вы  трус,  вы  низкий  человек,
вы... Вы заставили меня поверить, что женитесь на мне...
   - Ну, будьте же справедливы! - взмолился Эшли. -  Разве  я  когда-ни-
будь...
   Но она не желала быть справедливой, хотя и понимала, что он прав. Его
поведение всегда было чисто дружеским, и только, и при мысли об этом  ее
гнев запылал с удвоенной силой, подогретый уязвленной женской  гордостью
и самолюбием. Она вешается ему на шею, а он ее знать не хочет! Он  пред-
почел ей эту бесцветную дурочку! Ах, почему она не послушалась наставле-
нии Эллин и Мамушки! Он не должен был даже  подозревать  о  ее  чувстве!
Пусть бы он никогда-никогда не узнал об этом - все лучше, чем  так  сго-
рать со стыда!
   Она вскочила на ноги, сжав кулаки. Он тоже поднялся и стоял, глядя на
нее сверху вниз с выражением обреченности и страдания.
   - Я буду ненавидеть вас всегда, до самой смерти! Вы низкий,  бесчест-
ный... - Она никак не могла припомнить нужное, достаточно оскорбительное
слово.
   - Скарлетт... поймите...
   Он протянул к ней руку, и она с размаху изо всей силы ударила его  по
лицу. Звук пощечины, нарушивший тишину комнаты,  был  похож  на  звонкий
удар бича, и внезапно вся ее ярость куда-то ушла и  в  сердце  закралось
отчаяние.
   Красное пятно от пощечины отчетливо проступило на его бледном усталом
лице. Он молча взял ее безжизненно повисшую руку, поднес к губам и поце-
ловал. И прежде чем она успела промолвить хоть слово, вышел из  комнаты,
тихо притворив за собой дверь.
   У нее подкосились ноги, и она упала в кресло. Он ушел, и его  бледное
лицо с красным пятном от пощечины будет преследовать ее до могилы.
   Она слышала его затихающие шаги в холле, и  чудовищность  всего,  что
она натворила, постепенно все глубже и глубже проникала в  ее  сознание.
Она потеряла его навсегда. Теперь он возненавидит ее и всякий раз, глядя
на нее, будет вспоминать, как она навязывалась ему  без  всякого  с  его
стороны повода.
   "Я не лучше Милочки", - внезапно подумала она, припомнив  вдруг,  как
все - а сама она еще пуще других - высмеивали развязное поведение Милоч-
ки. Ей живо представилось глупое хихиканье Милочки, повисшей на  руке  у
какого-нибудь очередного кавалера, припомнились ее неуклюжие  ужимки,  и
она почувствовала, как в ней снова закипает злоба - злоба  на  себя,  на
Эшли, на весь мир. Она ненавидела себя и ненавидела всех за свою  первую
детскую отвергнутую любовь и за свое унижение. В ее чувстве к Эшли  нем-
ного подлинной нежности сплелось с большой  долей  тщеславия  и  самодо-
вольной уверенности в  силе  своих  чар.  Она  потерпела  поражение,  но
сильнее, чем горечь этого поражения, был страх: что, если она  сделалась
теперь всеобщим посмешищем? Может быть,  она  своим  поведением  так  же
привлекала к себе внимание, как Милочка? Может  быть,  все  смеются  над
ней? При этой мысли по спине у нее пробежала дрожь.
   Рука ее упала на маленький столик, стоявший возле кресла, пальцы  ма-
шинально сжали вазу для цветов, на которой резвились два фарфоровых  ку-
пидона. В комнате было так тихо, что ей  захотелось  закричать,  сделать
что-то, чтобы нарушить эту тишину: ей казалось - еще  мгновение,  и  она
сойдет с ума. Она схватила вазу и что было сил  запустила  ею  в  камин.
Пролетев над диваном, ваза ударилась о мраморную каминную полку и разби-
лась на мелкие осколки.
   - Ну, это уж слишком, - прозвучало из-за спинки дивана.
   От неожиданности и испуга Скарлетт на миг лишилась дара речи и  ухва-
тилась за кресло, чувствуя, что у нее подкашиваются  ноги,  а  с  дивана
поднялся Ретт Батлер и отвесил ей преувеличенно почтительный поклон.
   - Уже достаточно неприятно, когда твой  послеобеденный  сон  нарушают
таким обменом любезностей, какой я вынужден был услышать,  но  зачем  же
еще подвергать мою жизнь опасности?
   Это было не привидение. Это в самом деле был он. Но боже  милостивый,
он же все слышал! Призвав на помощь  все  свое  самообладание,  Скарлетт
постаралась произнести с видом оскорбленного достоинства:
   - Сэр, вы должны были оповестить о своем присутствии!
   - В самом деле? - Белые зубы сверкнули, темные глаза открыто смеялись
над ней. - Но ведь это вы вторглись в мою обитель. Будучи принужден  до-
жидаться мистера Кеннеди и чувствуя, что  я,  по-видимому,  персона  нон
грата среди собравшихся здесь, я благоразумно освободил их от своей  не-
желательной особы и удалился сюда, полагая, что тут меня не  потревожат.
Но, увы! - Он пожал плечами и негромко рассмеялся.
   А в ней снова начинало закипать бешенство при мысли о том,  что  этот
грубый, наглый человек мог слышать все - все ее слова, которые  она  те-
перь ценой жизни хотела бы вернуть назад.
   - Подслушивать... - возмущенно начала она.
   - Подслушивая, можно порой узнать немало интересного и поучительного,
- ухмыляясь, перебил он ее. - Имея большой опыт по части  подслушивания,
я...
   - Сэр, вы не джентльмен, - отрезала она.
   - Очень тонкое наблюдение, - весело заметил он. - Так же, как  и  вы,
мисс, - не леди. - По-видимому, он находил ее крайне забавной,  так  как
снова негромко рассмеялся. - Разве леди может так поступать  и  говорить
то, что мне довелось здесь услышать? Впрочем, настоящие леди  редко,  на
мой взгляд, бывают привлекательными. Я легко угадываю их мысли, но у них
не хватает смелости или недостатка воспитанности сказать то, что они ду-
мают. И это временами становится скучным. Но вы, дорогая мисс О'Хара, вы
- женщина редкого темперамента, восхитительного темперамента, и я снимаю
перед вами шляпу. Я отказываюсь понимать, чем  элегантный  мистер  Уилкс
мог обворожить девушку столь пылкого нрава, как вы. Он должен был бы ко-
ленопреклоненно благодарить небо за то, что девушка, обладающая такой  -
как это он изволил выразиться? - "неуемной жаждой жизни",  потянулась  к
нему, а этот малодушный бедняга...
   - Да вы не достойны смахнуть пыль с его сапог! - в ярости  выкрикнула
она.
   - А вы будете ненавидеть его до самой смерти! - Он снова опустился на
диван, и до нее долетел его смех.
   Она убила бы его, если бы могла. Но ей оставалось  только  уйти,  что
она и сделала, изо всех сил стараясь сохранить  достоинство  и  с  шумом
захлопнув за собой тяжелую дверь.
   Скарлетт так быстро взлетела вверх по лестнице, что на площадке  едва
не потеряла сознание. Она стала, ухватившись за  перила,  чувствуя,  что
сердце готово выпрыгнуть у нее из груди: боль, гнев, обида раздирали  ее
душу. Она старалась вздохнуть поглубже, но Мамушка слишком добросовестно
затянула на ней корсет. Что будет, если она сейчас лишится чувств  и  ее
найдут здесь, на лестнице? Что все подумают? О, все, что  угодно  -  все
они: и Эшли, и этот мерзкий Батлер, и все эти гадкие,  завистливые  дев-
чонки! Впервые в жизни она пожалела, что не носит  с  собой  нюхательных
солей, как другие дамы, но у нее даже флакончика  такого  не  было.  Она
всегда гордилась тем, что никогда не падает в обморок. Нет, она  не  до-
пустит себя до этого и сейчас!
   Мало-помалу ощущение дурноты стало проходить.  Еще  немножко,  и  она
совсем придет в себя, незаметно проскользнет в маленькую гардеробную ря-
дом со спальней Индии, распустит корсет, а потом тихонько  прикорнет  на
кровати подле кого-нибудь. Она старалась унять  сердцебиение  и  придать
своему лицу спокойное выражение, понимая, что, вероятно,  у  нее  сейчас
совсем безумный вид. Если кто-нибудь из девушек не спит, они сразу смек-
нут: с ней что-то неладно. А этого нельзя  допустить,  никто  ничего  не
должен заподозрить.
   В большое окно на площадке лестницы ей был виден задний двор и мужчи-
ны, отдыхавшие там в креслах под деревьями и в беседке. Как она  завидо-
вала им! Какое счастье быть мужчиной и не знать этих страданий,  которые
выпали ей сейчас на долю!
   Чувствуя, как слезы жгут ей глаза, и все еще испытывая легкую  дурно-
ту, она вдруг услышала дробный стук копыт по гравию подъездной  аллеи  и
мужской взволнованный голос, громко осведомлявшийся  о  чем-то  у  слуг.
Снова послышался звук рассыпающегося под  копытами  гравия,  и  Скарлетт
увидела всадника, скакавшего по лужайке к группе развалившихся в креслах
под деревьями мужчин.
   Какой-то запоздалый гость. Только зачем его конь топчет газон,  кото-
рым так гордится Индия? Человек этот был ей незнаком, но когда  он  спе-
шился и схватил за плечо Джона Уилкса, она увидела, что он крайне взвол-
нован и возбужден. Все столпились вокруг него, высокие бокалы с вином  и
пальмовые веера были забыты на столах и на траве. Даже сюда до нее доле-
тали напряженные, взволнованные, вопрошающие голоса  мужчин.  Потом  над
всем этим нестройным гомоном взлетел ликующий, словно на охоте, в  гоне,
возглас Стюарта Тарлтона:
   - Эге-ге-гей!
   Так Скарлетт, сама о том не подозревая, впервые услышала боевой  клич
мятежников.
   Она видела, как четверо братьев Тарлтонов, а за ними и Фонтейны отде-
лились от группы гостей и бегом устремились к конюшне, крича на ходу:
   - Джимс! Эй, Джимс! Седлай, живо!
   "У кого-то пожар", - подумала Скарлетт. Но пожар пожаром,  а  ей  все
равно необходимо было улечься в постель, пока ее отсутствие не бросилось
в глаза.
   Сердце уже билось тише, и она на цыпочках стала подниматься дальше по
лестнице. Дом стоял, погруженный в тяжелую жаркую дремоту, словно  и  он
отдыхал, прежде чем во всем блеске восстать вечером от сна в сиянии све-
чей - под звуки музыки. Скарлетт бесшумно  отворила  дверь  гардеробной,
шагнула за порог и замерла, все еще держась за ручку; из неплотно  прит-
воренной двери напротив, ведущей в спальню, до нее долетел  приглушенный
почти до шепота голос Милочки Уилкс:
   - Ну, Скарлетт сегодня разошлась вовсю!
   Скарлетт почувствовала, как сердце снова сделало  бешеный  скачок,  и
она бессознательно прижала руку  к  груди,  словно  пытаясь  его  унять.
"Подслушивая, можно порой узнать немало поучительного", - вспомнился  ей
насмешливый голос. Уйти? Или внезапно появиться перед ними и вогнать Ми-
лочку в краску, как она того заслуживает? Но при звуках  другого  голоса
она замерла. Упряжка мулов не сдвинула бы ее теперь с места - она  услы-
шала голос Мелани:
   - Ах, Милочка, зачем ты так! Не будь злюкой.  Скарлетт  просто  очень
живая, жизнерадостная девушка. По-моему, она очаровательна.
   "Только этого не хватало! - подумала Скарлетт, бессознательно  вонзая
ногти в корсаж. - Теперь еще эта слащавая лицемерка будет за меня засту-
паться!"
   Слышать слова Мелани было тяжелей, чем откровенное злоречие  Милочки.
Скарлетт не испытывала доверия ни к одной женщине на  свете  и  считала,
что все они, кроме ее матери, руководствуются всегда исключительно  эго-
истическими побуждениями. Мелани знает, что прочно завладела Эшли, и по-
этому может позволить себе немножко этакого христианского милосердия. По
мнению Скарлетт, это был лишь способ торжествовать победу и одновременно
проявлять незлобивость характера. Скарлетт сама не раз прибегала к такой
уловке, обсуждая подруг со своими кавалерами, и всякий раз ей  удавалось
одурачить этих простофиль, заставив их поверить в ее кротость  и  добро-
сердечие.
   - Ну, дорогая, - язвительный голосок Милочки звучал уже громче, - ты,
должно быть, слепая!
   - Тише, Милочка, - прошипела Салли Манро. - Твой голос разносится  по
всему дому!
   Милочка понизила голос, но не сдалась.
   - Да вы же видели, как она кокетничала со всеми мужчинами, которых ей
только удавалось подцепить, даже с мистером Кеннеди, а он  ухаживает  за
ее родной сестрой. Это что-то неслыханное! И она явно заигрывает с Чарл-
зом. А ведь вы знаете, мы с Чарлзом... - Милочка стыдливо хихикнула.
   - Вот как, в самом деле?! - раздались возбужденные восклицания.
   - Только никому не говорите, девочки... пока еще не надо!
   Заскрипели пружины матраца - кто-то прыгнул на кровать, чтобы  обнять
Милочку, кто-то весело рассмеялся... Мелани негромко прощебетала  что-то
о том, как она будет счастлива назвать Милочку своей сестрой.
   - Ну, а я так совсем не была бы в восторге, если  бы  Скарлетт  стала
моей сестрой. Это самая нахальная девчонка на свете. - Голос Хэтти Тарл-
тон звучал удрученно. - Но она почти что помолвлена со Стюартом.  Брент,
правда, уверяет, что Стюарт нужен ей  как  прошлогодний  снег,  но  ведь
Брент сам от нее без ума.
   - Если хотите знать, то Скарлетт нужен только один человек, -  с  та-
инственной важностью изрекла Милочка. - И этот человек-Эшли!
   Перешептывания, восклицания, вопросы за дверью  слились  в  невнятный
гул, а Скарлетт похолодела от страха и чувства унижения. Милочка -  пус-
тышка, дурочка, совершенная тупица в отношении мужчин  -  обладала,  как
видно, инстинктивной проницательностью, когда дело касалось особ ее  по-
ла, и Скарлетт этого недооценила. Там, в библиотеке. Эшли и Ретт  Батлер
ранили ее гордость. уязвили самолюбие, но все это было булавочным уколом
по сравнению с тем, что она испытывала сейчас. На мужчин, даже на таких,
как этот Батлер, можно положиться - мужчины умеют держать язык за  зуба-
ми, но язык Милочки, разумеется, сорвется теперь с привязи,  как  гончая
со сворки, и не пробьет еще и шести часов, как она раззвонит  ее  секрет
на всю округу! Джералд прямо как в воду глядел, когда сказал вчера,  что
не хочет, чтобы вся округа потешалась над  его  дочерью!  И  можно  себе
представить, как они обрадуются! Липкий пот выступил у нее под мышками и
заструился по телу.
   Спокойный, размеренный, чуть укоризненный голос Мелани  на  мгновение
прорвался сквозь всеобщий гомон:
   - Милочка, но ты же сама знаешь, что это неправда. Зачем  быть  такой
злюкой!
   - Очень даже правда, Мелли, и если бы ты не старалась  изо  всех  сил
видеть в людях только хорошее - даже в тех, в ком хорошего ни на грош, -
ты бы сама это заметила. А я рада, что Скарлетт в него втюрилась.  Поде-
лом ей. Всю жизнь Скарлетт О'Хара только тем и занималась, что старалась
отбить поклонников у всех девушек по очереди и повсюду сеяла рознь... Вы
же знаете, что она отбила Стюарта у Индии, хотя он ей вовсе не нужен.  А
сегодня она пыталась завладеть и мистером Кеннеди, и Эшли, и Чарлзом...
   "Я уеду домой! - подумала Скарлетт. - Уеду домой".
   Если бы можно было сейчас каким-нибудь чудом перенестись в Тару,  ук-
рыться там, спастись! Очутиться возле Эллин, прижаться к ее юбке, выпла-
каться, уткнувшись ей в колени, поведать ей все. Она не совладает с  со-
бой, если будет слушать еще, - ворвется туда и  вцепится  Милочке  в  ее
распущенные волосы, выдернет полные пригоршни этих  бесцветных  волос  и
плюнет Мелани Гамильтон в лицо - пусть знает, какого  она  мнения  о  ее
"милосердии". Нет, она и так слишком вульгарно вела себя сегодня, совсем
как плебейка, как эта белая рвань, - вот в чем беда!
   Она крепко прижала руками юбки, чтобы они не шелестели,  и  неслышно,
как кошка, попятилась назад. "Домой! - думала она, спускаясь по  лестни-
це, спеша через холл, мимо закрытых дверей и тихих безмолвных комнат.  -
Сейчас же домой!"
   Она уже ступила на веранду, когда новая мысль заставила  ее  замереть
на месте: она не может вернуться сейчас домой! Не может так вот взять  и
убежать! Она должна пройти через это испытание, выдержать злобные выход-
ки всех этих мерзких девчонок, испить до дна и свое унижение,  и  горечь
постигшего ее разочарования. Убежать - значило бы только  дать  им  всем
новое против себя оружие.
   Скарлетт стукнула кулаком по высокой белой колонне  и  пожалела,  что
нет у нее силы Самсона и она не может разрушить этот дом  до  основания,
так, чтобы ни одна душа не уцелела под его развалинами. Но  она  им  еще
покажет! Она заставит их пожалеть обо всем. Как это сделать, она еще  не
знала, но она это сделает. Им еще больнее будет, чем ей.
   На миг Эшли - Эшли, предмет ее грез, - был забыт. Сейчас он  был  для
нее не тот высокий мечтательный юноша, которого она любила, а просто не-
отъемлемая часть всего семейства  Уилксов,  Двенадцати  Дубов,  графства
Клейтон - всех, кто сделал ее посмешищем и кого она ненавидела. В  шест-
надцать лет тщеславие оказалось сильнее любви и вытеснило из  ее  сердца
все, кроме ненависти.
   "Я не поеду домой, - подумала она. - Я останусь здесь и  заставлю  их
пожалеть о том, что они тут наговорили. И ничего не скажу  маме.  Никому
не скажу, никогда". Она собралась с духом и повернулась,  чтобы  возвра-
титься в дом, подняться  по  лестнице  и  зайти  в  какую-нибудь  другую
спальню.
   И в эту минуту она увидела Чарлза, входившего в дом с противоположной
стороны. Заметив ее, он быстро направился к ней. Волосы у него растрепа-
лись, лицо стало пунцовым от волнения.
   - Вы слышали, что произошло? - еще издали крикнул он. - Слышали,  ка-
кую новость привез нам Пол Уилсон? Он только что прискакал из Джонсборо.
   Он с трудом перевел дыхание и шагнул к ней. Она молчала и смотрела на
него во все глаза.
   - Мистер Линкольн поставил под ружье солдат - я имею в виду  волонте-
ров. Семьдесят пять тысяч!
   Опять этот мистер Линкольн! Неужели мужчины так-таки не  в  состоянии
думать ни о чем по-настоящему важном? И этот дурак,  по-видимому,  ждет,
что она будет страх как взволнована выкрутасами мистера Линкольна, когда
сердце ее разбито, а репутация висит на волоске!
   Чарлз смотрел на нее с удивлением. Он заметил,  что  она  бледна  как
мел, а в ее чуть раскосых зеленых глазах бушует пламя.  Такого  горящего
взора, такого пылающего внутренним жаром девичьего лица ему еще  никогда
не доводилось видеть.
   - Простите мое недомыслие, - произнес он. - Я должен был  подготовить
вас. Я не подумал о том, как женщины чувствительны. Простите, что я  вас
так расстроил. Вам дурно? Принести воды?
   - Не надо, - сказала Скарлетт и изобразила подобие улыбки.
   - Пойдемте, посидим на скамейке, - предложил он и взял ее под локоть.
   Она кивнула, и он бережно помог ей спуститься по ступенькам веранды и
повел через газон к чугунной скамье под огромным дубом напротив входа  в
дом. "Какие неясные, хрупкие создания женщины! - думал Чарлз. - При  од-
ном упоминании о войне, о жестокости они  могут  лишиться  чувств".  Эта
мысль усилила в нем сознание собственной мужественности, и он с  удвоен-
ной заботливостью усадил Скарлетт на скамью.  Ее  странный  вид  поразил
его, и вместе с тем ее бледное и какое-то  исступленное  лицо  было  так
красиво, что у него жарко забилось сердце. Неужели ее взволновала мысль,
что он может уйти на войну? Нет, он слишком много возомнил  о  себе.  Но
почему же она так странно смотрит на него? Почему так дрожат ее  пальцы,
теребя кружевной платочек? И густые темные ресницы трепещут - совсем как
в его любимых романах, - словно от смущения и затаенной любви.
   Три раза он откашливался, хотел заговорить и не мог. Он опустил глаза
- ее пронзительный взгляд, казалось, прожигал его насквозь  зеленым  ог-
нем, и вместе с тем она смотрела на него, словно бы его не видя.
   "Он очень богат, живет в Атланте, родители умерли, никто не будет мне
докучать, - пронеслось у нее в голове, и тут же начал созревать план.  -
Если я сейчас соглашусь стать его женой, то тем самым сразу докажу Эшли,
что нисколько он мне не нужен, что я просто дурачилась, хотела вскружить
ему голову. А Милочку это, конечно, убьет. Больше ей уже не удастся под-
цепить себе поклонника, и все умрут со смеху, глядя на нее. И Мелани то-
же не очень-то обрадуется - она ведь так любит брата. И  я  насолю  этим
Стю и Бренту..." Почему ей хотелось им насолить, она и сама не очень по-
нимала - может быть, потому, что у них такие противные сестры. "То-то  я
утру им всем нос, когда приеду сюда в гости в элегантном ландо  с  кучей
новых туалетов и у меня будет собственный дом. Больше им уж никогда, ни-
когда не удастся посмеяться надо мной".
   -  Конечно,  предстоят  бои,  -  произнес  наконец  Чарлз  после  еще
двух-трех неудачных попыток заговорить, - но  вы  не  тревожьтесь,  мисс
Скарлетт, война закончится в один месяц, услышите, как они взвоют! О да,
они взвоют! И я ни за какие блага в мире не хочу  остаться  от  этого  в
стороне. Боюсь только, что бал  сегодня  может  сорваться,  поскольку  в
Джонсборо назначен сбор Эскадрона. Тарлтоны поехали оповестить всех. Да-
мы, конечно, будут огорчены.
   - О! - проронила Скарлетт, не сумев подыскать ничего  более  вразуми-
тельного, но ее собеседник удовлетворился и этим.
   Самообладание начинало возвращаться к ней, мысли прояснялись.  Стран-
ный холод сковал ее душу, и ей казалось, что отныне уже ничто не согреет
ее вновь. Почему бы ей  не  выйти  замуж  за  этого  красивого,  пылкого
мальчика? Он не хуже других, а ей теперь все равно. Ничто уже никогда не
будет ей мило, доживи она хоть до девяноста лет.
   - Я только еще никак не могу решить, вступить ли мне в Южно-Каролинс-
кий легион мистера Уэйда Хэмптона или в сторожевое охранение Атланты.
   - О! - снова пролепетала она, их глаза встретились, и взмах ее ресниц
решил его судьбу.
   - Вы согласны ждать меня, мисс Скарлетт?  Это  было  бы  неизъяснимым
счастьем для меня - знать, что вы ждете моего возвращения домой с  побе-
дой! - Затаив дыхание, он ожидал ответа, видел,  как  улыбка  шевельнула
уголки ее рта, заметил в первый раз тень какой-то горечи в этой  улыбке,
и его потянуло прикоснуться губами к ее губам. Ее рука, чуть  влажная  и
липкая от пота, скользнула в его ладонь.
   - Я не хочу ждать, - сказала она, и взор ее затуманился.
   Он сидел, сжимая ее руку, приоткрыв от изумления рот. Искоса,  украд-
кой наблюдая за ним, Скарлетт холодно подумала, что он похож на удивлен-
ного лягушонка. Он что-то пробормотал, запинаясь, закрыл рот, снова отк-
рыл и опять стал пунцовым, как герань.
   - Могу ли я этому поверить - вы любите меня?
   Она ничего не ответила, просто опустила глаза, и Чарлза охватил  вос-
торг, тут же сменившийся невероятным  смущением.  Наверное,  мужчина  не
должен задавать девушке таких вопросов. И девушке, наверное, не пристало
на них отвечать. По свойственной ему робости он еще ни разу  не  отважи-
вался на такие объяснения и совсем растерялся, не зная,  как  поступить.
Ему хотелось петь, кричать, прыгать по газону, сжать Скарлетт в  объяти-
ях, хотелось броситься рассказывать всем,  что  она  любит  его.  Но  он
только еще крепче сжал ее  руку,  отчего  кольца  больно  впились  ей  в
пальцы.
   - Мы поженимся сейчас, мисс Скарлетт?
   - Угу, - пробормотала она, перебирая складки платья.
   - Мы можем сыграть свадьбу в один день с Мел...
   - Нет, - быстро сказала она, сердито сверкнув на него глазами.
   Чарлз понял, что снова попал впросак. Ну конечно, для каждой  девушки
свадьба-это большое событие, и она  не  захочет  делить  свой  триумф  с
кем-то еще. Как она добра, что прощает ему все его промахи! Ах, если  бы
уже стемнело и он под покровом благодатных сумерек мог осмелиться  поце-
ловать ее руку и сказать ей все те слова, что жгли ему язык.
   - Когда вы позволите мне поговорить с вашим отцом?
   - Чем скорее, тем лучше, - ответила она, думая лишь о том,  чтобы  он
оставил в покое ее руку, прежде чем она будет вынуждена его об этом поп-
росить.
   Он вскочил, и ей в первый миг почудилось, что он сейчас запрыгает  по
газону, как щенок, но чувство достоинства все же возобладало в  нем.  Он
заглянул ей в лицо, его ясные, простодушные глаза сияли.  Никто  еще  не
смотрел на нее так, и ей не суждено было еще раз увидеть такой  обращен-
ный на нее взгляд другого мужчины, но в своей  внутренней  отчужденности
она подумала только, что глаза у него совсем как у теленка.
   - Я пойду и сейчас же разыщу вашего отца, - сказал  он,  весь  лучась
улыбкой. - Я не в состоянии откладывать это ни на минуту. Вы не  рассер-
дитесь, если я вас покину... дорогая? - Это нежное словечко далось ему с
трудом, но единожды совершив такой подвиг, он с наслаждением тут же пов-
торил его снова.
   - Нет, - сказала она. - Я подожду вас здесь. Под этим деревом так хо-
рошо и прохладно.
   Он пересек газон и скрылся в доме, и она осталась одна под шелестящей
кроной дуба. Из конюшен один за другим выезжали всадники; слуги-негры  -
тоже верхом - спешили каждый за своим господином. Проскакали мимо братья
Манро и прощально помахали ей шляпами, а за ними с  гиканьем  промчались
по аллее Фонтейны и Калверты. Четверо Тарлтонов скакали по газону  прямо
к ней, и Брент кричал:
   - Матушка дает нам своих лошадей! Ого-го-го!
   Дерн полетел из-под копыт, юноши умчались, и она снова осталась одна.
   Ей казалось, что и белый дом с его устремленными ввысь колоннами тоже
отдаляется от нее, надменно и величественно отторгает ее от себя. Он уже
никогда не станет ее домом. Эшли никогда не перенесет  ее,  новобрачную,
на руках через этот порог. О, Эшли, Эшли! Что же она  натворила!  Что-то
шевельнулось на дне души, что-то, упрятанное  глубоко-глубоко,  начинало
пробиваться сквозь  оскорбленное  самолюбие  и  холодную  расчетливость.
Скарлетт становилась взрослой, и новое чувство рождалось  в  ее  сердце,
чувство более сильное, чем тщеславие и своеволие эгоизма. Она любила Эш-
ли и понимала, что любит его, и никогда еще не был он ей так дорог,  как
в эту минуту, когда Чарлз исчез за поворотом усыпанной гравием аллеи.


   ГЛАВА VII

   Минуло две недели, и Скарлетт обвенчалась с Чарлзом, а еще через  два
месяца стала вдовой. Судьба быстро освободила ее от уз, которыми она так
поспешно и бездумно связала себя, но прежние беззаботные дни  девичества
навсегда остались позади. По пятам за браком пришло вдовство, а за ним -
к ее смятению и ужасу - оповестило о своем приближении и материнство.
   Впоследствии, вспоминая те апрельские дни 1861 года, Скарлетт обнару-
жила, что не может восстановить в памяти никаких  подробностей.  События
переплетались, сталкивались, смещались во времени, как  в  тяжелом  сне;
они казались нереальными, лишенными смысла. В памяти были провалы, и она
знала, что так это и останется навсегда, до самой  ее  смерти.  Особенно
смутно припоминались дни, протекшие  между  ее  объяснением  с  Чарли  и
свадьбой. Две недели! В мирное время венчание не могло бы последовать за
обручением так непостижимо быстро. Потребовался бы пристойный промежуток
длиною в год или по меньшей мере в шесть месяцев. Но Юг был уже  охвачен
пожаром войны, одни события так стремительно сменялись  другими,  словно
их сметал, ревя, ураган, и медленное, размеренное течение времени  оста-
лось лишь в воспоминании о былых днях. Эллин, ломая руки, умоляла  Скар-
летт не спешить со свадьбой, дать себе время подумать. Но Скарлетт - уп-
рямая, насупленная - оставалась глуха к ее мольбам. Она хочет выйти  за-
муж! И как можно быстрее! Через две недели.
   Узнав, что свадьба Эшли уже передвинута с осени на первое мая, с  тем
чтобы он мог присоединиться к  Эскадрону,  как  только  начнутся  боевые
действия, Скарлетт объявила, что ее венчание состоится днем раньше.  Эл-
лин возражала, но Чарлз, горя нетерпением отправиться в Южную Каролину и
присоединиться к легиону Уэйда Хэмптона, с необычным для него  красноре-
чием заклинал ее не откладывать свадьбы, и Джералд стал на сторону жени-
ха и невесты. Его уже охватила лихорадка войны,  и,  радуясь  тому,  что
Скарлетт делает такую хорошую партию, он не видел причины чинить препоны
юным сердцам в такие дни. Эллин, расстроенная, сбитая с толку,  в  конце
концов сложила оружие подобно десяткам других матерей по всему  Югу.  Их
прежний неспешный, праздный мир был перевернут вверх тормашками,  и  все
уговоры, мольбы, молитвы были бессильны перед грозными силами, все  сме-
тавшими на своем пути.
   Весь Юг был охвачен возбуждением, пьян войной. Все считали, что  пер-
вый же бой положит конец войне, и молодые  люди  спешили  завербоваться,
пока война еще не кончилась, и обвенчаться со своими милыми, после  чего
можно будет скакать в Виргинию бить янки. Свадьбы играли в графстве  дю-
жинами, и ни у кого уже не оставалось времени погоревать перед  разлукой
- все были слишком взбудоражены и погружены в хлопоты,  чтобы  проливать
слезы или предаваться тягостным раздумьям.  Дамы  шили  мундиры,  вязали
носки, скатывали бинты, а мужчины проходили строевую подготовку и упраж-
нялись в стрельбе. Поезда с солдатами ежедневно шли через  Джонсборо  на
север, в сторону Атланты и Виргинии. Одни отряды отборных войск  милиции
выглядели пестро и весело в голубом, малиновом и  зеленом;  другая,  не-
большая часть отрядов была в домотканой одежке и енотовых шапках; третьи
были вообще без формы - в суконных сюртуках и тонких  полотняных  рубаш-
ках. И все были недообучены, недовооружены, и  все  возбужденно,  весело
кричали и шумели, словно направляясь на пикник. Вид этих вояк повергал в
панику юношей графства: они  смертельно  боялись,  что  война  окончится
прежде, чем они попадут в Виргинию, и подготовка  к  отправке  Эскадрона
велась усиленным темпом.
   И среди всей этой суматохи своим чередом  шла  подготовка  к  свадьбе
Скарлетт, и не успела она опомниться, как ее уже обрядили  в  венчальное
платье и в фату Эллин, и отец повел дочь под руку  по  широкой  лестнице
вниз, в парадные комнаты  Тары,  где  было  полным-полно  гостей.  Впос-
ледствии ей припоминалось - неотчетливо, словно полузабытый сон, - вели-
кое множество горящих свечей в канделябрах и настенных бра, нежное, чуть
встревоженное лицо Эллин, ее губы,  беззвучно  шепчущие  молитву,  прося
счастья для дочери, раскрасневшееся от  бренди  лицо  Джералда,  гордого
тем, что его дочь подцепила жениха с деньгами и из хорошей семьи,  да  к
тому же еще старинного рода... и лицо Эшли, стоявшего возле лестницы под
руку с Мелани.
   Увидев выражение его лица, она подумала: "Все это, верно, сон.  Этого
не может быть. Это страшный сон. Сейчас я проснусь, и сон кончится. Нет,
нельзя думать об этом, не то я закричу на весь полный людей  дом.  Я  не
должна думать об этом сейчас. Я обо всем подумаю потом,  когда  найду  в
себе силы это выдержать... Когда не буду видеть его глаз".
   Как во сне она прошла мимо расступившихся, улыбающихся гостей, как во
сне взглянула в раскрасневшееся лицо Чарлза, услышала  его  запинающийся
голос и свои слова, звучавшие так ясно, так  холодно-спокойно.  А  потом
были поздравления, и поцелуи, и тосты, и танцы - все как  во  сне.  Даже
прикосновение губ Эшли к ее щеке, даже нежный шепот Мелани:  "Теперь  мы
по-настоящему породнились, стали сестрами", - все, казалось, было  нере-
ально. Даже всеобщий переполох, вызванный обмороком тетушки Чарлза  мисс
Питтипэт Гамильтон - толстой чувствительной старой дамы - все было похо-
же на страшный сон.
   Но когда отзвучали тосты и отгремела бальная музыка, когда начала за-
ниматься заря и все гости из Атланты улеглись спать: кто здесь, в  доме,
- на кроватях, на кушетках, на циновках, брошенных на пол, кто - в доми-
ке управляющего, а все соседи отправились домой отдохнуть перед предсто-
явшей на следующий день свадьбой в Двенадцати Дубах, - тогда сон внезап-
но оборвался, разлетелся на мелкие осколки, как хрупкое стекло, не усто-
яв перед вторжением реальности, принявшей облик зардевшегося от смущения
Чарлза, появившегося в ночной рубашке из гардеробной и старательно избе-
гавшего ее испуганного взгляда, устремленного на него  поверх  натянутой
до подбородка простыни.
   Конечно, она знала, что супружеские пары спят в одной постели, но эта
сторона брака никогда не занимала ее мыслей. Это казалось само собой ра-
зумеющимся, если речь шла о ее матери и отце, но к ней самой  словно  бы
не имело отношения. И только теперь, впервые после злополучного барбекю,
до ее сознания дошло, на что она себя обрекла.  Позволить  этому  чужому
юноше, за которого она, в сущности, совсем  не  хотела  выходить  замуж,
лечь к ней в постель в то время, как душу ее раздирали мучительные сожа-
ления о слишком поспешно принятом решении и дикая тоска по навеки  поте-
рянному для нее Эшли, - нет, это было уже выше ее сил. Когда он  нереши-
тельно приблизился к постели, она хрипло, торопливо прошептала:
   - Я закричу, если вы сделаете еще шаг. Я  закричу!  Закричу  на  весь
дом! Убирайтесь отсюда! Не смейте прикасаться ко мне!
   И Чарлз Гамильтон провел свою первую брачную ночь в большом кресле  в
углу спальни, не чувствуя себя, впрочем, чрезмерно несчастным, ибо пони-
мал или ему казалось, что он понимает скромность и целомудрие своей  не-
весты. Он готов был бы ждать, пока ее боязнь не пройдет, если бы... если
бы не... И стараясь поудобнее устроиться в кресле, он тяжело  вздыхал  -
ведь скоро ему предстояло идти воевать.
   Если ее собственная свадьба была подобна страшному  сну,  то  свадьба
Эшли стала для нее еще более тяжким испытанием. Она стояла в  своем  яб-
лочно-зеленом, сшитом специально для второго дня свадьбы платье в гости-
ной Двенадцати Дубов среди жаркого сияния сотен свечей в точно такой  же
толпе гостей, как накануне, и видела расцветавшее от счастья простенькое
личико Мелани Гамильтон, отныне Мелани Уилкс, видела, как оно,  преобра-
жаясь, становится красивым. И она думала о том, что теперь Эшли ушел  от
нее навсегда. Ее Эшли. Нет, уже не ее. Да и был ли он  когда-нибудь  ее?
Все спуталось у нее в мозгу - она так устала,  так  истерзана.  Он  ведь
сказал, что любит ее, но что-то их разлучило. Что же? Если бы она  могла
припомнить... Она вышла замуж за Чарлза и заставила всех сплетниц округи
прикусить языки, но какое это имело теперь значение? Когда-то это  каза-
лось ей очень важным,  а  сейчас  утратило  всякую  цену  в  ее  глазах.
Единственное, что было важно, - это Эшли. А он теперь потерян для нее, и
она замужем за человеком, которого не только не любит, хуже того -  пре-
зирает.
   Ах, какие муки сожалений испытывала она! Ей не раз доводилось слышать
поговорку: "Жабу готов проглотить, лишь бы другим насолить",  но  только
теперь до нее полностью дошел смысл этих слов. Потому что  к  отчаянному
желанию снова стать свободной от Чарлза, от брачных уз, стать незамужней
девчонкой, вернуться под надежный отчий кров  примешивалось  мучительное
сознание, что ей некого винить, кроме себя самой. Эллин  пыталась  удер-
жать ее от этого шага, а она ее не послушалась.
   Как в тумане, протанцевала она всю ночь, ночь свадьбы Эшли, до  утра,
смеялась, улыбалась, машинально произносила какие-то слова и, без особых
на то оснований, удивлялась глупости окружающих, видевших в  ней  только
счастливую молодую супругу и не понимавших, что сердце ее  разбито.  Да,
слава богу, они ничего не понимали!
   В эту ночь, после того как Мамушка помогла ей раздеться и удалилась и
Чарлз стыдливо появился из гардеробной, полный опасений, не придется  ли
ему и вторую брачную ночь провести в жестком,  набитом  конским  волосом
кресле, она внезапно разрыдалась. Она плакала, и Чарлз, наконец, лег ря-
дом с ней и попытался ее утешить, а она все плакала, беззвучно, пока  не
иссякли слезы, а потом заснула, тихонько всхлипывая, на его плече.
   Не будь войны, всю следующую  неделю  новобрачные  разъезжали  бы  по
графству, отдавая визиты, всю неделю бы шли балы и устраивались  пикники
в честь двух молодых пар, после чего они отправились бы в свадебное  пу-
тешествие в Саратогу или Уайт Салфор. Не будь войны, Скарлетт  сшили  бы
новые платья для приемов в ее честь на третий, четвертый и пятый день  -
у Фонтейнов, Калвертов и Тарлтонов. Но шла война, и не было ни  приемов,
ни свадебных путешествий. Через неделю после венчания Чарлз уехал, чтобы
присоединиться к полковнику Уэйду Хэмптону, а две недели спустя отбыл  и
Эшли с Эскадроном, оставив всех родных и друзей горевать и ждать.
   За эти две недели Скарлетт ни разу не виделась с Эшли наедине, не об-
молвилась с ним ни единым словом с глазу на глаз. Даже в страшную минуту
прощанья, когда он завернул в Тару по дороге на станцию, они ни  на  се-
кунду не оставались вдвоем. Мелани, в шляпке и шали, еще более  сдержан-
ная, уравновешенная в своей новой роли замужней женщины, держала его под
руку, и все обитатели усадьбы - как белые, так и черные  -  высыпали  во
двор проводить мистера Эшли на войну.
   Мелани сказала:
   - Ты должен поцеловать Скарлетт, Эшли. Она стала мне сестрой  теперь.
- И Эшли наклонился к ней и прикоснулся холодными губами к ее щеке. Лицо
у него было замкнутое, напряженное. Поцелуй этот  не  доставил  Скарлетт
радости - ведь Эшли поцеловал ее по подсказке Мелани, и сердце  ее  было
полно угрюмой злобы. Мелани же, прощаясь, чуть не задушила ее в  объяти-
ях.
   - Непременно, непременно приезжайте в Атланту проведать меня и тетуш-
ку Питтипэт! О дорогая, мы так хотим, чтобы вы приехали! Мы хотим побли-
же узнать жену нашего Чарли!
   Прошло пять недель. От Чарлза из Южной Каролины летели  письма-полные
любви, планов на будущее по окончании войны, стремления совершать подви-
ги на поле боя в честь Скарлетт и пылкого преклонения перед своим полко-
вым командиром Уэйдом Хэмптоном. А на седьмой неделе  пришла  телеграмма
от самого полковника Хэмптона и следом за телеграммой - письмо с выраже-
нием почтительного соболезнования и добрых пожеланий. Чарлза  не  стало.
Полковник известил бы о его болезни раньше, но Чарлз считал ее  пустяко-
вой и не хотел попусту тревожить близких. Судьба обманула  незадачливого
мальчика, не подарив ему ни любви, которую, как ему казалось, он  завое-
вал, ни воинских подвигов на полях сражений. Он умер бесславно и  быстро
от кори, осложнившейся пневмонией, не успев покинуть лагеря в Южной  Ка-
ролине, не успев встретиться в бою ни с одним янки.
   В положенный срок появился на свет сын Чарлза, и,  следуя  моде  того
времени, его нарекли по имени командира  его  покойного  отца  -  Уэйдом
Хэмптоном Гамильтоном. Скарлетт, открыв, что она  беременна,  рыдала  от
отчаяния и призывала к себе смерть. Но носила она ребенка, не  испытывая
никаких неудобств, роды протекли на диво легко, и оправилась  она  после
них так быстро, что вызвала тайное неодобрение Мамушки: благородным  да-
мам положено, мол, мучиться дольше. К ребенку  Скарлетт  не  чувствовала
особой привязанности, хотя и умела это скрывать. Она не хотела  ребенка,
всем своим существом восставала против его появления на свет,  и,  когда
он все-таки появился, ей как-то не верилось, что он - частица ее самой.
   Хотя физически она и оправилась после родов в непозволительно  корот-
кий срок, душа ее была больна и потрясена, дух сломлен,  и  усилия  всех
обитателей поместья не могли возродить ее к жизни. Эллин ходила  хмурая,
тень заботы постоянно омрачала теперь ее  чело,  а  Джералд  бранился  и
сквернословил пуще прежнего и привозил Скарлетт бесполезные  подарки  из
Джонсборо. Даже старый доктор Фонтейн был озадачен: его настойка из  се-
ры, трав и черной патоки не помогала Скарлетт воспрянуть духом. Он пове-
дал Эллин свою догадку: сердце Скарлетт разбито, и от этого она то разд-
ражается по пустякам, то впадает в  апатию.  Но  Скарлетт,  пожелай  она
признаться в этом, могла бы сказать им,  что  состояние  ее  объясняется
совсем иными и куда более сложными причинами: смертельной скукой и  обу-
зой материнства, а главное - исчезновением из ее жизни Эшли. Вот что  ее
угнетало.
   Острая, убийственная скука никогда не покидала ее. После отбытия  Эс-
кадрона во всем графстве прекратились всякие развлечения и  празднества.
Все интересные молодые люди уехали на войну: все четверо братьев Тарлто-
нов, оба брата Калверты, Фонтейны, Манро, да и в Джонсборо, и  в  Фейет-
вилле, и в Лавджое не осталось молодых привлекательных  мужчин.  Никого,
кроме пожилых людей, калек и женщин, проводивших  время  за  вязаньем  и
шитьем или старавшихся вырастить для армии больше хлопка, больше кукуру-
зы, больше овец, свиней, коров. Единственным мужчиной,  появлявшимся  на
горизонте Скарлетт, был не слишком молодой уже обожатель Сьюлин,  коман-
дир интендантского отряда Фрэнк Кеннеди, приезжавший раз в месяц собрать
поставки для армии. Среди его интендантов не на кого было посмотреть,  а
робкие ухаживания Фрэнка за Сьюлин приводили Скарлетт в такое  раздраже-
ние, что ей стоило немало труда держаться с ним учтиво. Скорей бы уж они
со Сьюлин довели это дело до конца!
   Впрочем, если бы даже среди интендантов нашлись  интересные  мужчины,
для нее ничего бы от этого не изменилось. Она была вдова,  и  сердце  ее
умерло и погребено в могиле. По крайней мере, так полагали все и  ждали,
что соответственно этому она и будет себя вести.  Это  бесило  Скарлетт,
ибо, какие бы она ни прилагала старания, ей не  удавалось  воскресить  в
памяти образ Чарлза - вспоминался лишь томный взгляд его телячьих глаз в
то мгновение, когда он понял, что она согласна стать его женой.  И  даже
это воспоминание тускнело с каждым днем. Тем не  менее  положение  вдовы
обязывало ее быть осмотрительной в своих поступках. Девичьи  развлечения
теперь не для нее. Она должна держаться степенно, с достоинством.  Эллин
настойчиво и пространно внушала ей это, после того как застала ее раз  в
саду с лейтенантом из отряда Фрэнка Кеннеди. Он качал Скарлетт на  каче-
лях, и она заливалась хохотом. Эллин,  очень  расстроенная,  постаралась
втолковать ей, как легко молодая вдова может дать  пищу  для  пересудов.
Вдова должна вести себя еще строже, чем замужняя дама.
   "Господи, замужние женщины и так лишены всяких развлечений! -  думала
Скарлетт, послушно внимая мягким укорам матери. - А вдова, значит, долж-
на просто заживо уложить себя в могилу".
   Вдова обязана носить омерзительное черное платье без единой ленточки,
тесемочки, кусочка кружев, - даже цветок не должен  его  оживлять,  даже
украшения, - разве что траурная брошь из оникса или колье, сплетенное из
волос усопшего. Черная креповая вуаль должна непременно ниспадать с чеп-
ца до колен, и только после трех лет вдовства она может  быть  укорочена
до плеч. Вдова ни в коем случае не должна оживленно болтать  или  громко
смеяться. Она может позволить себе улыбнуться, но лишь печальной, траги-
ческой улыбкой. И что ужаснее всего, вдова не может проявлять ни  малей-
шего интереса к обществу мужчин. А если кто-нибудь из джентльменов  ока-
жется столь невоспитан, что проявит к ней интерес, с  достоинством  и  к
месту упомянутое имя покойного супруга должно немедленно превратить наг-
леца в соляной столб. "Конечно, - мрачно думала Скарлетт, -  бывает  все
же, что вдовы выходят замуж вторично - чаще всего  уже  превратившись  в
жилистых старух, но одному только богу известно, как им это удается  под
неусыпным оком добрых соседей. И притом на них женится обычно  какой-ни-
будь доведенный до отчаяния вдовец с большой плантацией и дюжиной  ребя-
тишек".
   Брак сам по себе был достаточно тяжким испытанием, но вдовство  озна-
чало, что жизнь кончена навсегда! Как глупо рассуждают те, кто  говорит,
что маленький Уэйд Хэмптон должен служить для нее огромным утешением те-
перь, когда Чарлза не стало. Как нелепо их утверждение, что у нее появи-
лась цель жизни! Все в один голос кричат, как это прекрасно, что он  ос-
тавил ей залог своей любви. Она, конечно, не пытается поколебать их  ил-
люзий. Но сколь же все они далеки от истины! Уэйд меньше всего  занимает
ее мысли, и порой она даже с трудом вспоминает о том, что он - ее сын.
   Каждое утро в полудреме, предшествующей пробуждению, она  снова  была
прежней Скарлетт О'Хара, и солнце играло в зелени магнолии за ее  окном,
и пересмешники свиристели, и аппетитный запах жареной  грудинки  щекотал
ей ноздри. И она снова была молода и беззаботна. А потом раздавался  жа-
лобный крик крошечного проголодавшегося существа, и всякий раз в  первый
миг было только удивление, и мелькала мысль: "Что это - у нас в доме ре-
бенок?" И тут же она спохватывалась: "Да это же мой  сын!"  И  внезапное
возвращение к действительности было тягостным.
   А затем - Эшли! О, каждый миг снова Эшли, Эшли! Впервые в  жизни  она
возненавидела Тару, возненавидела длинную красную дорогу, ведущую с хол-
ма к реке, возненавидела красные поля с прозеленью хлопка.  Каждая  пядь
земли, каждое дерево и каждый ручей, каждая тропинка  и  верховая  тропа
напоминали ей о нем. Он принадлежал другой женщине и ушел на  войну,  но
его призрак все еще незримо бродил в сумерках по дорогам, и мечтательные
серые глаза улыбались ей из затененного угла веранды. И если на  дороге,
ведущей от Двенадцати Дубов вдоль реки, раздавался стук  подков,  сердце
ее сладко замирало на миг-Эшли!
   Она возненавидела теперь и Двенадцать Дубов, которые когда-то так лю-
била. Она и ненавидела эту усадьбу, и против воли стремилась туда, чтобы
услышать, как Джон Уилкс и его дочки говорят об  Эшли,  как  они  читают
вслух его письма из Виргинии. Ей было больно, но она не  могла  не  слу-
шать. Ей претили чопорность Индии и глупая болтовня Милочки, и она  зна-
ла, что они ее тоже терпеть не могут, но не ездить к ним  было  выше  ее
сил. И всякий раз, вернувшись из Двенадцати Дубов, она угрюмо  бросалась
на постель и отказывалась спуститься к ужину.
   Именно эти отказы от пищи больше всего беспокоили  Эллин  и  Мамушку.
Последняя появлялась в ее  комнате  с  подносом,  уставленным  соблазни-
тельными яствами, вкрадчиво давая понять, что теперь, став  вдовой,  она
может есть сколько ее душеньке угодно. Но у Скарлетт не было аппетита.
   Доктор Фонтейн с сумрачным видом сказал однажды Эллин, что есть  при-
меры, когда от безутешной скорби женщины начинали чахнуть  и  сходили  в
могилу, - Эллин побледнела: та же мысль глодала и ее.
   - Что же нам делать, доктор?
   - Перемена обстановки была бы для нее  лучшим  лекарством,  -  сказал
доктор, больше всего озабоченный тем, чтобы сбыть с рук трудную пациент-
ку. И вот Скарлетт вместе с младенцем отправилась,  хотя  и  без  особой
охоты, навестить своих родственников О'Хара и Робийяров в Саванне, а за-
тем сестер Эллин - Полин и Евлалию - в Чарльстоне. Но совершенно  неожи-
данно для Эллин, обкидавшей ее на месяц позже, она без всяких объяснений
возвратилась домой. В Саванне Скарлетт был оказан самый радушный  прием,
но какая скука сидеть смирненько с этими стариками - Джеймсом и Эндрю  и
их дренами - и слушать, как они вспоминают былое, которое ничуть не  ин-
тересовало Скарлетт! То же повторилось и у Робийяров,  а  Чарльстон,  по
мнению Скарлетт, был омерзителен.
   Тетушка Полин и ее  супруг,  маленький,  хрупкий,  церемонно-вежливый
старичок с отсутствующим взглядом, бродивший мыслями  где-то  в  прошлом
веке, жили на плантации, еще более уединенной, чем Тара, на берегу реки.
До ближайшего поместья было добрых двадцать  миль  сумрачными  дорогами,
через пустынные дубовые рощи, заросли кипариса и болота. При взгляде  на
виргинские дубы,  оплетенные  серой  бахромой  мха,  Скарлетт  пробирала
дрожь: они пробуждали в ней воспоминания об ирландских духах, бродящих в
мерцающем сером тумане, о которых часто рассказывал ей  в  детстве  Дже-
ралд. Заняться здесь было совершенно нечем, и целыми днями она вязала, а
вечерами слушала, как дядюшка Кэри читал вслух нравоучительные  творения
Булвер-Литтона.
   В Чарльстоне, в большом доме тетушки Евлалии, скрытом от глаз за  вы-
сокой оградой и садом, было так же тоскливо. Скарлетт, привыкшей к  сво-
бодным просторам полей и пологих красных холмов, все время казалось, что
она в тюрьме. Жили здесь не столь замкнуто,  как  у  тетушки  Полин,  но
Скарлетт не нравились посещавшие этот дом люди - их чопорность,  привер-
женность традициям, подчеркнутая кастовость. В их глазах она была плодом
мезальянса. Все они дивились про себя, как одна из Робийяров могла выйти
замуж за пришлого ирландца, и Скарлетт угадывала их мысли. Она  чувство-
вала, что тетушка Евлалия постоянно просит для нее  снисхождения  за  ее
спиной. Это ее бесило, так как она не больше дорожила родовитостью,  чем
ее отец. Она гордилась Джералдом, сумевшим выбиться в люди без посторон-
ней помощи, исключительно благодаря своей ирландской сметке.
   К тому же чарльстонцы приписывали себе слишком большие заслуги в  ов-
ладении фортом Самтер! Боже милостивый, неужели эти тупицы не  понимали:
если бы даже у них хватило ума не стрелять, рано или поздно выстрелил бы
какой-нибудь другой идиот, и война все равно бы началась. Даже их  тягу-
чая речь казалась ей,  привыкшей  к  быстрому,  живому  говору  Северной
Джорджии, жеманной. Порой она боялась, что заткнет уши и завизжит,  если
еще раз услышит "паалмы" - вместо "пальмы" или "маа" и  "паа"  -  вместо
"ма" и "па". Все это ее так раздражало, что во время одного официального
визита она, к вящему огорчению тетушки Евлалии, заговорила  с  провинци-
альным ирландским акцентом, ловко имитируя произношение Джералда.  После
этого она вернулась домой. Лучше терзаться думами об Эшли,  чем  терзать
свои уши чарльстонской речью.
   Эллин, дни и ночи проводившая в трудах, стараясь  поднять  доходность
имения на благо Конфедерации, пришла в ужас, когда ее старшая дочь - ху-
дая, бледная, злоязычная - возвратилась домой. Ночь за ночью, лежа рядом
с безмятежно похрапывающим Джералдом, Эллин вспоминала, как сама пережи-
ла когда-то невозвратимую утрату, и ломала себе голову,  пытаясь  приду-
мать, чем облегчить страдания дочери. Тетушка Чарлза, мисс Питтипэт  Га-
мильтон, уже не раз писала ей, настойчиво прося отпустить  Скарлетт  по-
гостить у них в Атланте, и теперь Эллин впервые всерьез  задумалась  над
этим предложением.
   Тетушка и Мелани жили одни в большом доме, "без всякой мужской  опеки
теперь, когда не стало нашего дорогого Чарлза",  писала  мисс  Питтипэт.
"Конечно, есть еще мой брат Генри, но он не живет под одним с нами  кро-
вом. Вероятно, Скарлетт поведала Вам о Генри. Деликатность не  позволяет
мне более подробно касаться этой темы в письме. А  нам  с  Мелани  будет
много легче и спокойней, если Скарлетт приедет погостить у нас. Одиноким
женщинам втроем лучше, чем вдвоем. И может быть, дорогая Скарлетт найдет
для себя утешение в горе, как делает  это  Мелани,  ухаживая  за  нашими
храбрыми мальчиками в здешнем госпитале, ну, и конечно,  и  Мелани  и  я
жаждем увидеть ее драгоценного малютку..."
   Словом, вдовьи одеянья Скарлетт снова были собраны в  дорогу,  и  она
отбыла в Атланту с Уэйдом Хэмптоном, его нянькой Присей, сотней конфеде-
ратских долларов от Джералда и кучей наставлений, как ей  надлежит  себя
вести, от Мамушки и Эллин. Не очень-то хотелось Скарлетт ехать в  Атлан-
ту. Тетушка Питти в ее представлении была на редкость глупой старухой, и
Скарлетт претила мысль о том, чтобы жить под одной крышей с женой  Эшли.
Но оставаться дома, где воспоминания обступали ее со всех сторон,  стало
для нее невыносимо, и она готова была бежать куда глаза глядят.


   ЧАСТЬ 2

   ГЛАВА VIII

   Майским утром 1862 года поезд уносил Скарлетт на север. При всей сво-
ей неприязни к Мелани и мисс Питтипэт, Скарлетт не без любопытства дума-
ла о переменах, которые могли произойти в Атланте с прошлой, еще довоен-
ной, зимы, когда она последний раз побывала там, и о том, что  как-никак
этот город не может быть столь же невыносимо скучен, как  Чарльстон  или
Саванна.
   Атланта с детства интересовала Скарлетт больше других городов потому,
что, по словам Джералда, этот город  был  ее  ровесником.  Джералд,  как
обычно, слегка погрешил против истины ради красного словца, и Скарлетт с
годами это поняла, - но так или иначе. Атланта все равно  была  лишь  на
девять лет старше ее и, следовательно, необычайно молода по сравнению  с
другими городами. Саванна и Чарльстон были старые,  почтенные  города  -
один приближался к концу своего второго столетия, другой  уже  шагнул  в
третье, и в глазах Скарлетт они были городами-бабушками, мирно  греющими
на солнце свои старые кости, обмахиваясь веерами. Атланта же принадлежа-
ла к одному с ней поколению - молодой, своевольный, необузданный  город,
под стать ей самой.
   А ее ровесником Джералд сделал этот город потому, что свое  последнее
крещение Атланта получила в один год со Скарлетт. За девять лет до этого
город сначала назывался Терминус, потом Мартасвилл и только в год рожде-
ния Скарлетт был переименован в Атланту.
   Когда Джералд прибыл в Северную Джорджию, Атланты не было еще и в по-
мине, не было даже крошечного поселка - сплошная дичь и глушь. Но уже  в
следующем, 1836 году штат утвердил проект прокладки железной  дороги  на
северо-запад - через только что очищенную от индейцев чероки территорию.
Конечный пункт этой дороги - штат Теннесси на Западе  -  был  уже  четко
обозначен, но откуда она должна была взять свое начало в Джорджии, никто
толком не знал, пока годом позже некий безымянный строитель  не  воткнул
палку в красную глину, обозначив исходную южную точку дороги и место бу-
дущего города Атланты, поначалу названного просто Терминус, то есть  ко-
нечная станция.
   В те годы в Северной Джорджии еще не проложили железных дорог,  да  и
вообще они были тогда редкостью. Но незадолго до того года,  когда  Дже-
ралд сочетался браком с Эллин, крошечная фактория в двадцати пяти  милях
к северу от Тары превратилась в деревушку, и  полотно  будущей  железной
дороги медленно поползло от нее на север. А потом  началась  эра  повсе-
местной прокладки железных дорог. От старого  города  Огасты  потянулась
через штат другая дорога - на запад, на пересечение с новой  дорогой  на
Теннесси. Из другого старого  города-Саванны  -  началось  строительство
третьей железной дороги - сначала до Мейкона, в Центральной Джорджии,  а
затем на север, через графство, где поселился Джералд, до  Атланты,  для
соединения с двумя упомянутыми выше дорогами, что обеспечивало Саванской
гавани связь с западными территориями. А потом из этого, железнодорожно-
го узла, из молодого города Атланты, была проложена  четвертая  железная
дорога - на юго-запад до Монтгомери и Мобайла.
   Рожденный железными дорогами город рос и развивался  вместе  с  ними.
Когда все четыре железнодорожные линии были  завершены.  Атланта  обрела
прямую связь с западом, с югом и с побережьем, а через Огасту - с  севе-
ром и востоком. Оказавшись на пересечении всех путей, маленькая деревуш-
ка расцвела.
   За короткий промежуток времени - Скарлетт тогда  исполнилось  семнад-
цать лет - на том месте, где в красную глину была воткнута палка,  вырос
преуспевающий городок Атланта, насчитывавший десять тысяч жителей и при-
ковывавший к себе внимание всего штата. Более старые и  более  степенные
города, взирая на кипучий молодой город, чувствовали  себя  в  положении
курицы, неожиданно высидевшей гусенка. Почему Атланта приобретала  столь
отличный от всех других городов Джорджии облик? Почему  она  так  быстро
росла? В конце концов она же ничем особенным похвалиться не могла,  если
не считать железных дорог и кучки весьма предприимчивых людей.
   Ничего не скажешь, первые поселенцы, обосновавшиеся в Терминусе,  пе-
реименованном затем в Мартасвилл, а позже  в  Атланту,  бесспорно,  были
людьми предприимчивыми. Деятельные, энергичные, они стекались  из  ранее
освоенных областей Джорджии, да и из других  отдаленных  штатов  в  этот
разраставшийся вокруг железнодорожного узла городок. Они приезжали сюда,
исполненные веры в будущее. И строили свои склады и магазины по обочинам
пяти красных раскисших дорог, пересекавшихся позади вокзала. Они воздви-
гали добротные дома на Уайтхолле и на улице Вашингтона и вдоль  подножия
высокого холма, где мокасины многих поколений индейцев протоптали  путь,
именуемый Персиковой тропой. Они гордились своим городом, гордились  его
быстрым ростом и собой, ибо это благодаря их усилиям он рос. Старые  го-
рода могли давать Атланте какие угодно прозвища.  Атланта  не  придавала
этому значения.
   Атланта привлекала Скарлетт именно тем, что заставляло Саванну, Огас-
ту и Мейкон относиться к этому городу с презрением. В Атланте, как  и  в
ней самой, старое причудливо переплелось с новым, и в этом  единоборстве
старое нередко уступало своеволию и силе нового. А сверх того, некоторую
роль играли в этом и чисто личные причины - Скарлетт  увлекала  мысль  о
том, что этот город родился или, во всяком случае, был  крещен  одновре-
менно с ней.
   Ночь, проведенная в дороге, была ветреной и дождливой, но, когда  по-
езд прибыл в Атланту, жаркое солнце уже храбро взялось за работу и  тру-
дилось вовсю, стараясь высушить улицы, превратившиеся в потоки и водово-
роты грязи. Глинистая площадь перед вокзалом, вдоль  и  поперек  изрытая
колесами и копытами, представляла собой  жидкое  месиво,  наподобие  тех
луж, в которых любят поваляться свиньи, и несколько повозок уже увязло в
этом месиве по самые ступицы. Сквозь сутолоку и грязь беспрерывной вере-
ницей тянулись через площадь армейские фургоны и санитарные кареты, выг-
ружая из вагонов боеприпасы и раненых, мулы тонули в этой жиже,  возницы
чертыхались, фонтаны грязи летели из-под колес.
   Скарлетт стояла на нижней подножке вагона - бледная и  очаровательная
в своем черном траурном платье с траурным крепом почти до  пят.  Она  не
решалась ступить на землю, боясь испачкать туфли и подол платья; огляды-
ваясь по сторонам, ища глазами среди всех этих громыхающих повозок,  ко-
лясок и карет пухленькое розовощекое личико мисс Питтипэт, она  увидела,
что к ней, с видом важным и величественным, направляется, шлепая по луч-
кам, худой старый седовласый негр со шляпой в руке.
   - А это, сдается мне, мисс Скарлетт? А я Питер - кучер мисс Питтипэт.
Стойте, не лезьте в такую грязь! - сердито остановил он Скарлетт,  кото-
рая, подобрав юбки, уже готова была спрыгнуть с подножки. - Вы, глядишь,
не лучше мисс Питти, она что твое дитя малое - завсегда ноги  промачива-
ет. Давайте-ка я вас снесу.
   Он поднял Скарлетт на руки - поднял легко, невзирая на свой возраст и
хилый вид, - и, заметив Присей, стоявшую на площадке вагона  с  ребенком
на руках, спросил:
   - А эта девчушка - ваша нянька, что ли?  Молода  еще,  чтобы  нянчить
единственного сыночка мистера Чарлза - вот что я вам скажу,  мисс  Скар-
летт. Ну, да об этом опосля. Ступай за мной,  да  смотри  ребенка-то  не
урони!
   Скарлетт кротко выслушала нелестный отзыв о своем выборе няньки, выс-
казанный весьма безапелляционным тоном, и столь же кротко позволила ста-
рику негру подхватить себя на руки. Пока он нес ее через площадь  к  ко-
ляске, а Присей, надув губы, шлепала за ним по лужам,  ей  припомнилось,
что рассказывал Чарлз про "дядюшку Питера":
   "Всю Мексиканскую кампанию он проделал бок о бок с  отцом,  выхаживал
его, когда отец был ранен, короче говоря, спас ему жизнь. Он же, в  сущ-
ности, и вырастил нас с Мелани, ведь мы остались совсем  крошками  после
смерти отца и матери. Тетя Питти в то время рассорилась с  дядей  Генри,
своим братом, переехала жить к нам и взяла на себя заботы о нас.  Только
она совершенно беспомощное создание, этакий славный добрый большой ребе-
нок, и дядюшка Питер так к ней и относится - как  к  ребенку.  Даже  для
спасения собственной жизни она ни по какому, самому простому вопросу  не
в состоянии принять самостоятельного решения, так что дядюшка Питер дол-
жен все решать за нее. Это он, когда мне сравнялось пятнадцать лет,  ре-
шил, что надо увеличить сумму, отпускаемую на мои карманные  расходы,  и
он же настоял, чтобы я заканчивал свое образование в Гарварде, в то вре-
мя как дядя Генри хотел, чтобы я окончил местный  университет.  И  когда
Мелани подросла, тот же дядюшка Питер решал, можно ли уже  позволить  ей
делать прическу и выезжать в свет. По его слову тетя Питти должна  оста-
ваться дома и не ездить с визитами, если он находит, что на дворе  слиш-
ком холодно или слишком сыро, и он же указывает ей, когда  нужно  надеть
шаль... Он самый умный, сметливый негр из всех, каких мне доводилось ви-
деть, и самый преданный. Беда лишь в том, что все мы трое, со всеми пот-
рохами, находимся в его безраздельной личной  собственности,  и  он  это
превосходно понимает".
   Слова Чарлза нашли подтверждение, как только дядюшка  Питер  влез  на
козлы и взял в руки кнут.
   - Мисс Питти крепко расстроилась, что не поехала вас встретить. Боит-
ся, вы, может, не поймете, но я сказал ей, чтоб не  ехала:  они  с  мисс
Мелли только в грязи выпачкаются и новые платья себе испортят. Ну,  а  я
сам все вам растолкую. Мисс Скарлетт, вы бы взяли ребеночка-то на  руки.
Как бы эта пигалица его не уронила.
   Скарлетт покосилась на Присей и вздохнула. Присей, конечно,  была  не
лучшей из нянек. Недавнее превращение из тощей девчонки в короткой юбке,
с тугими, торчащими в разные стороны косичками, в солидную особу в длин-
ном ситцевом платье и белом накрахмаленном тюрбане приводило ее в состо-
яние радостного возбуждения. Она никак не могла бы достичь столь высоко-
го положения в столь раннюю пору жизни, если бы не война с ее неотложны-
ми запросами. Интендантская служба предъявляла свои требования к постав-
кам с Тары, и Эллин просто не могла обойтись без Мамушки или Дилси,  или
даже Розы или Тины. Присей еще ни разу в жизни не удалялась  от  Тары  и
Двенадцати Дубов больше чем на милю, и путешествие в  поезде  да  еще  в
непривычном высоком звании няньки оказалось почти непосильным испытанием
для ее бедного маленького умишка. Двадцатимильный переезд  от  Джонсборо
до Атланты так ее взбудоражил, что Скарлетт  пришлось  все  время  самой
держать ребенка на руках. Теперь же зрелище никогда не виданного скопле-
ния домов и людей окончательно деморализовало Присей.  Она  подпрыгивала
на сиденье и вертелась во все стороны, так при этом подбрасывая ребенка,
что он стал жалобно хныкать.
   А Скарлетт с тоской вспоминала старые пухлые  руки  Мамушки,  которой
стоило только прикоснуться к ребенку, чтобы он тотчас затих. Но  Мамушка
осталась в Таре, и тут уж ничего нельзя было поделать. А брать маленько-
го Уэйда к себе на руки не имело смысла. У нее на руках он  будет  орать
ничуть не меньше, чем у Присей, да еще станет хвататься за ленты и  стя-
гивать с нее чепец и, конечно, помнет ей платье. И Скарлетт сделала вид,
что не расслышала слов дядюшки Питера.
   "Может быть, я со временем и научусь обращаться с детьми, - с досадой
думала Скарлетт, трясясь в коляске, с  трудом  выбиравшейся  из  привок-
зальной грязи. - Но все равно мне никогда не доставит удовольствия сюсю-
кать над ними". И видя, что личико ребенка совсем побагровело от  крика,
она сказала раздраженно:
   - Дай ему соску с сахаром. Присей,  она  у  тебя  в  кармане.  Сделай
что-нибудь, уйми ребенка. Он, понятно, голоден, но я же сейчас ничем  не
могу помочь.
   Присей достала сахар, завернутый в марлю, который сунула ей утром  на
дорогу Мамушка, и ребенок затих, а Скарлетт стала поглядывать по  сторо-
нам, и ее настроение немного поднялось. Когда дядюшке Питеру удалось на-
конец выволочь коляску из глинистых рытвин  и  выбраться  на  Персиковую
улицу, она почувствовала, что любопытство впервые за многие месяцы снова
пробуждается в ней. Как вырос город! Всего лишь год  с  небольшим  назад
была она здесь в последний раз, и казалось просто непостижимым, что  ма-
ленькая Атланта могла так перемениться за столь короткий срок.
   Весь прошедший год Скарлетт была так погружена в  свои  несчастья,  а
постоянные разговоры о войне так ей прискучили, что она оставалась в не-
ведении тех коренных перемен, которые начали совершаться в Атланте, лишь
только прогремели первые выстрелы. Железные  дороги,  сделавшие  Атланту
центром пересечения всех торговых путей в мирное время, приобрели в  дни
войны важное стратегическое значение. Расположенный вдали от района бое-
вых действий, город этот с его железнодорожным узлом стал связующим зве-
ном между двумя армиями Конфедерации - армией Виргинии и армией Теннесси
и Запада. И через ту же Атланту шли пути, соединявшие обе  эти  армии  с
глубинным Югом, откуда они черпали все необходимое для фронта. А теперь,
отвечая нуждам войны. Атланта становилась и промышленным центром, и  во-
енно-санитарной базой, и главным арсеналом,  и  складом  продовольствия,
поступавшего для сражавшихся армий Юга.
   Скарлетт глядела во все глаза, тщетно ища приметы того маленького го-
родка, который был ей так хорошо знаком. Его не  стало.  Представший  ее
взору город был похож на младенца, в одну ночь превратившегося в  огром-
ного шумного неуклюжего детину.
   Атланта гудела, как растревоженный улей, гордая сознанием своего зна-
чения для Конфедерации. И день и ночь  здесь  шла  работа  -  сельскохо-
зяйственный край стремительно превращался в индустриальный. До войны юж-
нее Мериленда почти не было ни хлопкопрядильных, ни шерстомотальных фаб-
рик, ни арсеналов, ни заводов - обстоятельство,  коим  всегда  гордились
южане. Юг поставлял государственных деятелей  и  солдат,  плантаторов  и
врачей, адвокатов и поэтов, но уж никак не инженеров или механиков.  Эти
низменные профессии были уделом янки. Но теперь, когда  военные  корабли
северян блокировали порты конфедератов и лишь ничтожное количество  гру-
зов могло просочиться сюда из Европы, Юг начал  предпринимать  отчаянные
попытки самостоятельно производить боевую технику.  Север  мог  со  всех
концов мира получать боеприпасы и подкрепление - тысячи ирландцев и нем-
цев, привлеченные щедрыми посулами, пополняли ряды армии северян. Юг мог
рассчитывать только на себя.
   В Атланте механические мастерские упорно и  кропотливо  перестраивали
станки на производство боевой техники - кропотливо, ибо на Юге почти  не
было для этого образцов и чуть ли не каждый винтик и  каждую  шестеренку
приходилось изготовлять по чертежам,  доставляемым,  минуя  блокаду,  из
Англии. Немало чужеземных лиц можно было теперь встретить на улицах  Ат-
ланты, и жители, чье внимание год назад сразу привлекал к себе даже лег-
кий акцент уроженцев Запада, перестали подмечать непривычную для их слу-
ха речь европейцев, проникавших в город через блокированные порты, чтобы
делать станки и производить снаряжение для армии конфедератов.  Все  это
были умелые люди, без которых Конфедерация не получила бы своих пистоле-
тов, винтовок, пушек и пороха.
   Казалось, можно было слышать, как пульсирует сердце города,  как  оно
неустанно, день и ночь гонит по железнодорожным артериям военное  снаря-
жение к двум сражавшимся армиям. В любые часы суток ревели гудки парово-
зов: прибывали одни поезда, отбывали другие. Сажа из вознесшихся над го-
родом фабричных труб оседала на белые стены домов. Всю ночь пылали  гор-
ны, и удары молотов еще долго продолжали громыхать, в то время как жите-
ли уже покоились в своих постелях. Там, где год назад тянулись  пустыри,
теперь работали мастерские, изготовляя седла, упряжь, подковы; оружейные
заводы производили винтовки и пушки; прокатные и литейные цехи-рельсы  и
товарные вагоны, которые должны были заменить те,  что  были  уничтожены
северянами. А на множестве различных предприятий  выпускались  пуговицы,
шпоры, хомуты, палатки, уздечки, пистолеты и сабли. Литейные уже начина-
ли ощущать нехватку металла, поскольку рудокопы ушли сражаться на  фронт
и алабамские рудники почти бездействовали, а  ввоз  через  блокированные
порты стал почти невозможен. В Атланте уже не осталось  чугунных  оград,
чугунных решеток, чугунных ворот и даже чугунных статуй на газонах - все
было отправлено в плавильни.
   А вдоль Персиковой улицы и по всем прилегающим переулкам  протянулись
различные военные управления: интендантское, связи, почтовое, железнодо-
рожное, главное управление военной полиции... и всюду, куда ни глянь,  в
глаза бросались военные мундиры. В  пригородах  расположились  ремонтные
службы с большими загонами для лошадей и мулов, а на окраинных улицах  -
госпитали. Слушая дядюшку Питера, Скарлетт начинала понимать, что Атлан-
та стала городом раненых: здесь были общие госпитали, инфекционные  гос-
питали, госпитали для выздоравливающих, - всех не  перечесть.  И  каждый
день продолжали прибывать поезда с новыми партиями раненых и больных.
   От прежнего тихого городка не осталось и следа, и новый, быстро  раз-
раставшийся город шумел и бурлил с невиданной энергией. У Скарлетт, при-
выкшей к неспешному, ленивому течению сельской жизни и к тишине,  просто
дух захватывало от всей этой суматохи, но она пришлась ей по вкусу.  Ки-
пучая атмосфера Атланты приятно волновала и бодрила, и  сердце  Скарлетт
учащенно забилось, словно ей передалось лихорадочное биение пульса горо-
да.
   Пока коляска медленно пробиралась по грязным колдобинам главной улицы
города, Скарлетт с интересом разглядывала новые здания и новые  лица.  В
толпе на тротуарах мелькали мундиры с нашивками, указывавшими на принад-
лежность к различным родам войск и различные звания.  Узкая  улица  была
сплошь запружена повозками, колясками, кабриолетами, санитарными  и  ар-
мейскими фургонами; мулы с трудом волокли их по разбитым колеям, возницы
отчаянно чертыхались. Вестовые в серой форменной одежде носились,  разб-
рызгивая грязь, из одной воинской части в другую,  доставляя  приказы  и
депеши; раненые ковыляли на костылях - нередко в сопровождении двух  за-
ботливых дам; с учебного плаца, где новобранцев в спешном порядке обуча-
ли строевой службе, доносилась дробь барабана, звуки горна, выкрики  ко-
манды, и у Скарлетт перехватило дыхание, когда она - впервые в  жизни  -
увидела воочию мундиры северян: дядюшка Питер, указав кнутом  на  группу
мрачного вида людей в синих мундирах, шагавших в направлении  вокзала  в
сопровождении отряда конфедератов с винтовками наперевес, сказал, что их
ведут, чтобы погрузить в вагоны и отправить в лагерь для военнопленных.
   "О! - мысленно воскликнула Скарлетт, впервые со дня памятного барбекю
ощутив подлинную радость. - Кажется, мне  здесь  понравится.  Жизнь  тут
бьет ключом, и все так интересно!"
   А жизнь в городе действительно била ключом, и отнюдь не  все  стороны
этой жизни были доступны взору Скарлетт: десятки новых салунов  открыва-
лись один за другим; следом за войсками в город хлынули толпы  проститу-
ток, и бордели процветали - к ужасу благочестивых горожан. Все  гостини-
цы, пансионы и частные дома были забиты до отказа приезжими: к  раненым,
находившимся на излечении в переполненных госпиталях Атланты,  родствен-
ники стекались отовсюду. Каждую неделю устраивались балы,  приемы,  бла-
готворительные базары и бесчисленные свадьбы на скорую руку, на  военный
лад; отпущенные на побывку женихи венчались в  светло-серых  с  золотыми
галунами мундирах, невесты - в  пышных  подвенечных  уборах,  прорвавших
блокаду наряду с шампанским, пенившимся в бокалах, когда поднимались то-
сты в честь новобрачных; в церквах в  проходах  между  скамьями  повсюду
торчали сабли, и за венчаньями следовали прощанья и слезы. Всю ночь тем-
ные, обсаженные деревьями улицы гудели от топота  танцующих  ног,  а  из
окон неслись звуки фортепьяно, и мужественные голоса воинов-отпускников,
сплетаясь с нежными сопрано, выводили меланхолические напевы:  "Горнисты
в горн трубят" и "Письмо твое пришло, увы, так поздно", увлажняя слезами
волнения юные глаза, еще не познавшие всей глубины истинного горя.
   Коляска, увязая в жидкой грязи, катилась по улице, а у  Скарлетт,  не
иссякая ни на мгновение, слетали с языка вопросы, и дядюшка Питер,  гор-
дый своей осведомленностью, отвечал на них, тыча то туда, то  сюда  кну-
том,
   - Вон там - это арсенал. Да, мэм, у них там винтовки и  всякое  такое
прочее. Нет, мэм, это не лавки, это конторы тех, кто прорывает  блокаду.
Как, мэм, да неужто вы ничего не знаете про это? Это конторы  чужеземцев
- они покупают у нас хлопок и везут его морем из Чарльстона и Уилмингто-
на, а нам привозят порох. Нет, мэм, не знаю я, кто они такие. Мисс Питти
говорит - они вроде бы англичане, да только никто ни слова не  понимает,
что они лопочут. Да, мэм, большой дым, от этой копоти у мисс Питти  сов-
сем пропали ее шелковые занавески. Это все от прокатных и  литейных  це-
хов. А уж шуму-то от них по ночам - мочи нет! Никому спать не дают! Нет,
мэм, смотреть - смотрите, а останавливаться я  не  могу.  Пообещал  мисс
Питти привезти вас прямехонько домой... Мисс  Скарлетт,  поклонитесь-ка.
Это мисс Мерриуэзер и мисс Элсинг здороваются с вами.
   Скарлетт смутно припомнила двух вышеназванных дам: они  приезжали  на
ее свадьбу из Атланты... Кажется, это закадычные подруги мисс  Питтипэт.
Она поспешно обернулась в ту сторону, куда указывал кнут дядюшки Питера,
и поклонилась. Дамы сидели в коляске перед мануфактурным магазином.  Хо-
зяин и два приказчика стояли перед ними на тротуаре, держа в руках руло-
ны хлопчатобумажных тканей. Миссис Мерриуэзер была высокая тучная  дама,
так исступленно затянутая в корсет, что, казалось, ее бюст,  выпирая  из
корсажа, устремляется вперед, словно нос корабля. Ее черные  с  проседью
волосы обрамляла бахрома безупречно  каштановых  искусственных  локонов,
упорно не желавших гармонировать с природным цветом волос, а круглое ру-
мяное лицо было хоть и добродушным, но и властным. Миссис Элсинг,  худо-
щавая, хрупкая, со следами былой красоты и годами несколько моложе своей
спутницы, сохраняла остатки увядающей свежести и горделивую осанку поко-
рительницы сердец.
   Обе эти дамы, вкупе с третьей - миссис Уайтинг, были столпами  светс-
кого общества Атланты. Они безраздельно управляли тремя церквами в своих
приходах - их клиром, певчими и прихожанами. Они устраивали  благотвори-
тельные базары, председательствовали в швейных кружках, руководили  уст-
ройством балов и пикников. Им было точно известно, кто составил  удачную
партию и кто - нет, кто предается тайному пьянству, кто должен родить  и
когда. Они были непререкаемыми знатоками всех родословных, если речь шла
о лицах, имевших какой-то вес в Джорджии, Южной Каролине и  Виргинии,  а
все прочие штаты в расчет не принимали, ибо, по твердому убеждению  этих
дам, всякий, кто был хоть кем-то, не мог быть выходцем ни из какого дру-
гого штата, кроме вышеупомянутых трех. Они точно знали, что  прилично  и
что нет, и никогда не упускали случая заявить об этом  во  всеуслышание:
миссис Мерриуэзер - громко и внятно, миссис Элсинг  -  изысканно-певучим
замирающим голоском, миссис Уайтинг - трагическим шепотом, дающим предс-
тавление о том, как ей тяжело говорить о подобных вещах.  Все  три  дамы
ненавидели друг друга и друг другу не доверяли с не меньшей искренностью
и острой неприязнью, чем первый римский триумвират, и это,  по-видимому,
и служило основой их нерасторжимого союза.
   - Я сказала Питти, что вы непременно должны быть в моем госпитале,  -
крикнула миссис Мерриуэзер, сияя улыбкой. - Не вздумайте что-нибудь поо-
бещать миссис Мид или миссис Уайтин!
   - Ни за что, - отвечала Скарлетт, не имея ни малейшего  представления
о том, что подразумевает под этим миссис Мерриуэзер, но чувствуя, как  у
нее потеплело на сердце, оттого что ее так радушно  приветствуют  и  она
кому-то нужна. - Я надеюсь, мы скоро увидимся.
   Коляска потащилась дальше, но тут же стала, давая дорогу двум  дамам,
пробиравшимся через улицу, прыгая с камня на камень,  с  полными  бинтов
корзинами в руках. В эту  минуту  внимание  Скарлетт  привлекла  к  себе
чья-то яркая, необычно яркая для улицы одежда: на тротуаре, завернувшись
в пеструю кашемировую шаль с бахромою до пят,  стояла  высокая  красивая
женщина с нагловатым лицом и копной ненатурально рыжих  волос.  Скарлетт
еще никогда не видела женщины, которая бы так  явно  "что-то  делала  со
своими волосами", и она уставилась на нее как зачарованная.
   - Дядюшка Питер, кто это? - шепотом спросила она.
   - Не знаю.
   - Знаешь, знаешь. Я же вижу, что знаешь. Кто она?
   - Ее зовут Красотка Уотлинг, - сказал дядюшка Питер, презрительно от-
топырив нижнюю губу.
   Скарлетт не преминула отметить про себя, что он не прибавил  к  имени
ни "мисс", ни "миссис".
   - А кто она такая?
   - Мисс Скарлетт, - угрюмо произнес дядюшка Питер и вытянул кнутом ни-
как этого не ожидавшую лошадь, - мисс Питти совсем будет  не  по  нраву,
что вы все спрашиваете про то, о чем вам вовсе  не  надобно  спрашивать.
Теперь в этом городе столько всякого непотребного народу, что  о  нем  и
говорить-то негоже.
   "Боже милостивый! - подумала Скарлетт, сразу прикусив язык. -  Должно
быть, это падшая женщина!"
   Еще ни разу в жизни не доводилось ей видеть женщин  такого  сорта,  и
она чуть не свернула себе шею, разглядывая эту особу, пока та не затеря-
лась в толпе.
   Лавки и новые, возникшие за войну здания стали теперь попадаться  все
реже и реже, а между ними лежали пустыри. Наконец деловая  часть  города
осталась позади и вдали показались жилые  кварталы.  Скарлетт  мгновенно
узнавала их, как старых друзей: вот солидный величественный  дом  Лейде-
нов; вот белые колонны и зеленые жалюзи Боннеллов; вот  красный  кирпич-
ный, насупившийся за невысокой дощатой оградой дом в георгианском  стиле
- это особняк Маклюров. Теперь они продвигались  вперед  еще  медленнее,
так как со всех крылечек, из всех палисадников, со всех дорожек к  Скар-
летт неслись приветствия. Кое-кого из хозяек этих домов она немного зна-
ла, других припоминала очень смутно, по большей же  части  они  были  ей
незнакомы. Тетя Питтипэт явно оповестила всех о ее приезде. Малютку Уэй-
да приходилось время от времени приподымать повыше, чтобы те дамы, кото-
рые рискнули, несмотря на грязь, приблизиться к  коляске,  могли  громко
выразить свое восхищение. И все они утверждали, что Скарлетт должна при-
соединиться именно к их вязальным и швейным кружкам и госпитальным коми-
тетам и ни к каким другим, а она беспечно раздавала обещания  направо  и
налево.
   Когда коляска проезжала мимо покосившегося тесового домика, выкрашен-
ного в зеленую краску, маленькая негритянка, стоявшая на крылечке, крик-
нула:
   - Эй, она приехала! - И доктор Мид со своей супругой и тринадцатилет-
ним Филом появились из дома, чтобы ее приветствовать. Скарлетт припомни-
ла, что они тоже были у нее на свадьбе. Миссис Мид взобралась на камень,
возле которого приезжавшие останавливали лошадей, чтоб удобнее было сой-
ти, и, вытянув шею, разглядывала ребенка, а доктор Мид прошлепал по гря-
зи к самой коляске. Это был высокий, худой мужчина с остроконечной седо-
ватой бородкой. Одежда болталась на его тощей фигуре, словно наброшенная
на плечи только что пронесшимся ураганом. Он  был  кладезем  мудрости  в
глазах всей Атланты и ее надежным оплотом, и потому  нет  ничего  удиви-
тельного, если такого же мнения о себе отчасти придерживался и  сам.  Но
невзирая на его напыщенные манеры и привычку изрекать свои суждения  то-
ном оракула, доктор был добрейшей душою в городе.
   Поздоровавшись со Скарлетт, ткнув Уэйда пальцем в  живот  и  похвалив
его, доктор тут же заявил, что тетушка Питтипэт дала  клятвенное  обеща-
ние: Скарлетт будет скатывать бинты и работать в госпитале, в комитете у
миссис Мид, и только у миссис Мид.
   - О господи, что же мне делать! Я уже  надавала  обещаний  нескольким
десяткам дам! - воскликнула Скарлетт.
   - В том числе, конечно, и миссис Мерриуэзер! -  возмущенно  вскричала
миссис Мид. - Чтоб ей пусто было! Она, должно быть, днюет  и  ночует  на
вокзале!
   - Я пообещала, потому что просто не имела представления,  о  чем  она
говорит, - призналась Скарлетт. - А что, кстати, это за комитеты?
   Доктор и его супруга были, казалось,  слегка  шокированы  проявленным
Скарлетт невежеством.
   - Ну, понятно, вы ведь были погребены у себя на плантации, откуда  же
вам знать, - поспешила найти для нее извинение миссис Мид. - У нас  соз-
даны комитеты сестер милосердия для обслуживания  разных  госпиталей  по
разным дням. Мы ухаживаем за ранеными, помогаем докторам, готовим  пере-
вязочный материал и одежду, а когда раненые поправляются настолько,  что
могут покинуть госпиталь, мы берем их к себе домой до полного  выздоров-
ления, после чего они возвращаются в армию. И мы заботимся о семьях  ра-
неных, поскольку некоторые из них терпят просто ужасную нужду. Наш коми-
тет создан при том госпитале, где работает доктор Мид, и все в один  го-
лос утверждают, что доктор поистине творит чудеса...
   - Хватит, хватит, миссис Мид, - ласково прервал ее супруг.  -  Нечего
меня перед всеми расхваливать. Вы вот не пустили меня на  фронт,  а  то,
что я здесь делаю, это все пустяки.
   - Не пустила? - возмущенно вскричала супруга. - Я не пустила? Это  же
город вас не отпустил, и вы это прекрасно знаете.  Понимаете,  Скарлетт,
когда людям стало известно, что он намерен отбыть в Виргинию в  качестве
военного врача, все дамы в городе подписали петицию, умоляя его остаться
здесь. Само собой понятно, что город не может обойтись без него.
   - Ну будет, будет, - миссис Мид, - повторил доктор,  явно  польщенный
ее похвалами. - Что ж, пожалуй, хватит пока и одного сына на фронте.
   - А на будущий год пойду на войну я! - воскликнул Фил, подпрыгивая на
месте от волнения. - Барабанщиком! Я уже учусь бить  в  барабан.  Хотите
послушать? Сейчас побегу, принесу барабан!
   - Нет, не сейчас, - сказала миссис Мид и притянула сына к себе.  Глу-
бокое душевное волнение отразилось на ее лице. - Не на будущий год,  до-
рогой. Еще через годик, может быть.
   - Но война же тогда кончится! - обиженно закричал  Фил,  выскальзывая
из материнских объятий. - А ты обещала!
   Взгляды родителей встретились, и Скарлетт прочла  все  в  их  глазах.
Дарси Мид сражался в Виргинии, и трепетная любовь родителей была устрем-
лена на младшего, оставшегося с ними сына.
   Дядюшка Питер откашлялся.
   - Мисс Питти была страх в каком волнении, когда я уезжал. Надо  ехать
домой, она и так уж, небось, лежит в обмороке.
   - До свидания. Я наведаюсь к вам после обеда! - крикнула миссис  Мид.
- И передайте от меня Питти: если она не отдаст вас в  мой  комитет,  ей
еще не раз придется падать в обморок.
   Коляска, раскачиваясь из стороны в сторону в скользких глинистых  ко-
леях, потащилась дальше, а Скарлетт, улыбаясь,  откинулась  на  подушки.
Впервые за много месяцев у нее посветлело на душе. Атланта с  ее  шумной
уличной толпой, с ее неистовостью, спешкой, подспудным напряжением  воз-
буждала в ней приятное волнение - она была ей куда милее пустынной план-
тации в окрестностях Чарльстона, где ночное безмолвие нарушали лишь кри-
ки аллигаторов, милее и самого Чарльстона, дремлющего в тени своих садов
за высокими оградами, милее Саванны с ее широкими, обсаженными  пальмами
улицами и мутной рекой. И - пока что, быть может, милее даже Тары, доро-
гой ее сердцу Тары.
   Этот город с узкими грязными улочками,  раскинувшийся  среди  пологих
красных холмов, чем-то таинственно влек ее к себе;  в  нем  крылась  ка-
кая-то глубокая первозданная сила, находившая отклик в ее душе, где  под
тонкой оболочкой привитых усилиями Мамушки и  Эллин  понятий  оставалось
живо то, что было сродни этой силе. Здесь она внезапно почувствовала се-
бя в своей стихии - здесь, а не среди спокойного величия старых городов,
распластавшихся на равнине у желтых рек.
   Теперь дома отстояли друг от друга все дальше и дальше, и вот,  высу-
нувшись из коляски, Скарлетт увидела красные кирпичные стены и  шиферную
крышу дома мисс Питтипэт. Дом стоял на отшибе, на северной окраине горо-
да. За ним Персиковая улица, сужаясь,  превращалась  в  тропу,  вьющуюся
между высоченными деревьями, и скрывалась из глаз в тихой чаще леса. Ак-
куратная деревянная ограда сияла свежей белой краской, а  цветник  перед
входом золотился желтыми звездочками последних в этом  сезоне  жонкилей.
На крыльце стояли две женщины в черных платьях, а  позади  них  огромная
мулатка, скрестив под передником руки, расплывалась широченной белозубой
улыбкой. Толстушка мисс Питтипэт переминалась от волнения на  своих  ма-
леньких ножках, прижав руку к пышной груди, дабы унять биение  растрево-
женного сердца. Скарлетт поглядела на стоявшую рядом с ней  Мелани  и  с
мгновенно вспыхнувшим чувством неприязни поняла: вот она - ложка дегтя в
бочке меда Атланты: эта хрупкая фигурка в траурном платье, с гривой  не-
покорных темных кудрей, безжалостно стянутых в степенный тугой  узел,  с
радостной приветливой улыбкой на нежном  широкоскулом  личике  с  острым
подбородком.
   Когда кому-нибудь из южан припадала охота собрать  пожитки  и  отпра-
виться за двадцать миль проведать родных или друзей,  визит  этот  редко
продолжался менее четырех-пяти недель, а иной раз затягивался и  дольше.
Южане с равным энтузиазмом ездили в гости и принимали гостей у  себя,  и
не было ничего из ряда вон  выходящего,  если,  заглянув  на  Рождество,
родственники задерживались до июля. Нередко случалось также, что  и  но-
вобрачные, заехав с обычным визитом, заживались у радушных хозяев до по-
явления на свет своего второго ребенка. И столь же часто бывало, что ка-
кой-нибудь престарелый дядюшка или тетушка, завернув в воскресенье  ото-
бедать, много лет спустя отправлялся из этого же дома на погост,  так  и
не удосужившись убраться восвояси. Гости никого не утруждали,  ибо  дома
были вместительны, в челяди недостатка не ощущалось, а  прокормить  нес-
колько лишних ртов в этом краю изобилия не составляло труда. Во всех до-
мах постоянно было полно гостей разного возраста и пола: приезжали с ви-
зитом новобрачные; приезжали молодые матери - похвалиться своим новорож-
денным; приезжали выздоравливающие - окрепнуть после болезни;  приезжали
удрученные горем молодые девушки, усланные родителями из дома, дабы убе-
речь их от нежелательного брака, и молодые девушки, достигшие  критичес-
кого возраста и еще не обручившиеся и отправленные к родственникам в на-
дежде, что с их помощью и на новом месте удастся поймать подходящего же-
ниха. Гости вносили разнообразие, оживляли неспешное течение жизни  Юга,
И им всегда оказывали радушный прием.
   Так и Скарлетт приехала в Атланту, не имея ни малейшего представления
о том, как долго она здесь пробудет. Если ей покажется тут так же  скуч-
но, как в Саванне и Чарльстоне, она возвратится домой через месяц.  Если
понравится, она будет тут жить, сколько поживется. Однако не успела  она
приехать, как тетушка Питти и Мелани повели на нее атаку, стараясь  убе-
дить ее обосноваться у них навечно. Все и всяческие аргументы были пуще-
ны в ход. Они хотят, чтобы она жила с ними, потому что они ее любят. Они
очень одиноки, и по ночам им бывает ужасно страшно в этом большом  доме,
а Скарлетт такая храбрая, и с ней они ничего не будут бояться. Она такая
очаровательная, сумеет развеять их печаль. Теперь, после смерти  Чарлза,
ее место и место его сына - здесь, с родней усопшего. К тому же, соглас-
но завещанию Чарлза, половина дома принадлежит ей. И наконец: Конфедера-
ции дорога каждая пара рук, чтобы шить, вязать, скатывать бинты и ухажи-
вать за ранеными.
   Дядюшка Чарлза, старый холостяк Генри Гамильтон, живший в отеле  "Ат-
ланта" возле вокзала, также имел с ней серьезную беседу  на  этот  счет.
Дядюшка Генри - маленький, гневливый джентльмен с округлым брюшком,  ро-
зовым личиком и длинной гривой седых волос - отличался свирепой нетерпи-
мостью к тому, что он называл женским сюсюканьем  и  ломаньем.  По  этой
причине он почти не общался со своей сестрой мисс  Питтипэт.  С  детства
они отличались резким несходством характеров,  окончательный  же  разрыв
произошел у них из-за несогласия дядюшки Генри с тем, как тетушка  Питти
воспитывала их племянника Чарлза. "Делает какую-то слюнявую девчонку  из
сына солдата!" - возмущался дядюшка Генри. И несколько лет назад он поз-
волил себе так оскорбительно высказаться по адресу  тетушки  Питти,  что
она теперь говорила о нем только приглушенным шепотом  и  с  такими  та-
инственными умолчаниями, что непосвященному человеку  могло  показаться,
будто речь идет не о честном старом юристе, а по меньшей мере о потенци-
альном убийце. Оскорбление было нанесено в тот день, когда тетушка Питти
подделала изъять пятьсот долларов из доходов от своей недвижимости, опе-
ку над которой осуществлял дядюшка Генри, дабы вложить эти деньги в  не-
существующие золотые рудники. Дядюшка наотрез отказался  выдать  ей  эту
сумму и сгоряча заявил, что у тетушки не больше здравого смысла,  чем  у
блохи, и у него через пять минут пребывания в ее обществе делаются нерв-
ные колики. С того дня тетя Питти встречалась с дядей Генри только раз в
месяц на деловой почве: дядюшка Питер отвозил ее в контору, где она  по-
лучала у дяди Генри деньги на ведение хозяйства, и всякий раз после этих
коротких визитов - вся в слезах и с флаконом нюхательных солей в руке  -
укладывалась в постель на весь остаток дня. Мелани и Чарлз, находившиеся
в наилучших отношениях со своим дядей, предлагали тетушке избавить ее от
этого тяжкого испытания, но она, упрямо сжав свой детский  ротик,  реши-
тельно мотала головой и отказывалась наотрез. Она должна до конца  нести
свой крест, ниспосланный ей в лице дядюшки Генри. Чарлз и Мелани  пришли
к заключению, что эта периодическая нервная встряска - единственная в ее
спокойной упорядоченной жизни - приносит ей глубокое удовлетворение.
   Дядюшке Генри Скарлетт с первого взгляда пришлась по душе, ибо,  ска-
зал он, несмотря на все ее глупые ужимки, сразу видно, что  у  нее  есть
крупица здравого смысла в голове. Дядя был доверенным лицом и  вел  дела
не только тети Питти и Мелани, но ведал и той частью имущества,  которая
досталась Скарлетт в наследство от Чарлза. Для Скарлетт это было  неожи-
данным и приятным сюрпризом: оказывается, она состоятельная молодая вдо-
ва - ведь Чарлз завещал ей вместе с половиной дома еще и землю и кое-ка-
кую собственность в городе. А стоимость доставшихся ей в наследство  ам-
баров и товарных складов, разместившихся вдоль железнодорожного  полотна
за вокзалом, возросла за время войны втрое. Вот  тут-то,  делая  обстоя-
тельный доклад о состоянии ее недвижимой собственности, дядюшка Генри  и
предложил ей избрать местом постоянного жительства Атланту.
   - Достигнув совершеннолетия, Уэйд Хэмптон станет богатым человеком, -
сказал дядя Генри. - Атланта растет, и  через  двадцать  лет  недвижимое
имущество мальчика будет стоить в десять раз больше, чем теперь. Было бы
только разумно, чтобы он жил там, где находится его собственность,  дабы
иметь возможность самому управлять ею, да и имуществом  Питти  и  Мелани
тоже. Вскоре он останется единственным мужским представителем  рода  Га-
мильтонов, поскольку мне ведь не жить вечно.
   Дядюшка Питер просто с самого начала считал само собой  разумеющимся,
что Скарлетт приехала в Атланту, чтобы обосноваться  здесь  навсегда.  У
него как-то не укладывалось в голове, что единственный сын Чарлза  будет
воспитываться где-то далеко и он не сможет следить за  его  воспитанием.
Скарлетт выслушивала все эти доводы с улыбкой, но  не  отвечала  ничего.
Она не хотела связывать себя какими-либо обещаниями, еще не будучи  уве-
ренной в том, понравится ли ей жизнь в Атланте и постоянное общение с ее
новыми родственниками. К тому же она понимала, что Джералд и  Эллин  на-
верняка воспротивятся этому. И кроме того - теперь, вдали от Тары, в ней
уже пробуждалась мучительная тоска по дому - по красным, вспаханным  по-
лям, и по зеленым всходам хлопка, и по благоуханной тишине вечерних  су-
мерек. Впервые она начинала смутно прозревать, что имел в виду  Джералд,
говоря о любви к этой земле, которая у нее в крови.
   Поэтому она пока что ловко уклонялась от  окончательного  ответа,  не
раскрывая, как долго намерена погостить, и понемногу входя в жизнь крас-
ного кирпичного дома на тихом краю Персиковой улицы.
   Ближе знакомясь с родственниками Чарлза, приглядываясь к дому, в  ко-
тором он вырос, Скарлетт стала мало-помалу лучше понимать  этого  юношу,
который так стремительно, за такой короткий срок успел сделать ее  своей
женой, матерью своего сына и вдовой. Теперь ей открылось, откуда была  в
нем эта застенчивость, это простодушие, эта  мечтательность.  Если  даже
Чарлз и унаследовал что-то от того сурового, вспыльчивого,  бесстрашного
воина, каким был его отец, то изнеживающая, женственная атмосфера  дома,
где он рос, заглушила в нем еще в детстве наследственные черты  характе-
ра. Он был глубоко привязан к тете Питти, так и оставшейся  до  старости
ребенком, и необычайно горячо любил Мелани, а обе они были  на  редкость
добры и на редкость не от мира сего.
   Тетушку при крещении - это произошло шестьдесят лет тому назад -  на-
рекли Сарой Джейн Гамильтон, но уже давно, с того самого дня, когда обо-
жавший ее отец, заслышав быстрый легкий топот маленьких ножек,  внезапно
придумал ей прозвище, никто и никогда не звал ее иначе, как Питтипэт.  С
этого второго крещения прошло много лет,  внешность  тетушки  претерпела
роковые изменения, и прозвище стало казаться несколько  неуместным.  Ма-
ленькие ножки тети Питтипэт несли теперь слишком грузное для них тело, и
разве что склонность к бездумному и несколько ребячливому  лепету  могла
порой воскресить в памяти забытый образ живой шаловливой девчушки.  Тетя
Питтипэт была  теперь  кругленькая,  розовощекая,  сереброволосая  дама,
страдающая легкой одышкой из-за слишком туго затянутого корсета, ее  ма-
ленькие ножки, втиснутые в чрезмерно тесные  туфельки,  с  трудом  могли
покрыть расстояние свыше  одного  квартала.  При  самомалейшем  волнении
сердце тетушки Питти начинало болезненно трепетать, и она бесстыдно  ему
потакала, позволяя себе лишаться чувств при каждом удобном  и  неудобном
случае. Всем и каждому было известно, что обмороки тетушки  -  не  более
как маленькие дамские притворства, но, любя ее, все предпочитали об этом
умалчивать. Да, все любили тетушку и баловали, как ребенка, но никто  не
принимал ее всерьез - никто, кроме дядюшки Генри.
   Самым излюбленным занятием тетушки было почесать язычок;  она  любила
это даже больше, чем вкусно покушать, и могла часами добродушно и  безо-
бидно обсуждать чужие дела. Не будучи в состоянии  запомнить  ни  одного
имени, ни одной даты или названия места, она постоянно путала  действую-
щих лиц одной разыгравшейся в Атланте драмы с действующими  лицами  дру-
гой, что, впрочем, никого не вводило в заблуждение, так как никто не был
настолько глуп, чтобы принимать ее слова на веру. К тому же ей никогда и
не рассказывали ничего по-настоящему скандального или неприличного,  так
как, невзирая на ее шестидесятилетний возраст, все считали своим  долгом
оберегать целомудрие этой старой девы, и благодаря  молчаливому  сговору
ее добрых друзей она так и осталась на всю жизнь невинным,  избалованным
старым ребенком.
   Мелани во многих отношениях походила на свою тетку. Она была  так  же
скромна, так же застенчива, так же заливалась краской, однако  при  всем
том вовсе не лишена здравого смысла. "Да, конечно, на свой лад",  -  не-
вольно признавала в глубине души Скарлетт. Лицо Мелани, как и  лицо  те-
тушки Питти, было невинно и безоблачно, словно лицо ребенка, встречавше-
го в жизни лишь доброту и правдивость, искренность и любовь. Лицо ребен-
ка, ни разу еще не столкнувшегося ни с жестокостью, ни со злом и не  су-
мевшего бы распознать их при встрече. Мелани была счастлива, и ей  хоте-
лось, чтобы все вокруг тоже были счастливы или хотя  бы  довольны  своей
судьбой. Поэтому она стремилась видеть в человеке только лучшие его сто-
роны и всегда доброжелательно отзывалась о людях. В любом,  самом  тупом
из слуг она обнаруживала черты преданности и доброты,  искупавшие  в  ее
глазах тупость; в любой, самой уродливой и несимпатичной из знакомых де-
виц открывала благородство характера или приятное обхождение и  о  любом
мужчине, сколь бы он ни был незначителен или скучен, старалась судить не
по бросающимся в глаза недостаткам, а по скрытым в нем, быть может, дос-
тоинствам.
   За эти искренние и непосредственные порывы  ее  великодушного  сердца
все любили Мелани и невольно тянулись к ней, ибо кто может остаться  не-
чувствительным к чарам такого существа, умеющего открыть в других  поло-
жительные черты характера, о коих сам их обладатель даже и не подозрева-
ет? И у Мелани было больше подруг, чем у любой другой женщины в  городе,
а также больше друзей-мужчин, хотя и меньше, чем у других  девушек  пок-
лонников, так как она была лишена самоуверенности  и  эгоизма,  играющих
немалую роль в деле покорения мужских сердец.
   Правила хорошего тона предписывали всем девушкам-южанкам стремиться к
тому, чтобы окружающие чувствовали себя легко, свободно и приятно  в  их
обществе, и Мелани всего лишь следовала общим канонам. Этот  установлен-
ный женщинами неписаный кодекс поведения  и  придавал  привлекательность
обществу южан. Женщины Юга понимали, что тот край, где мужчины  довольны
жизнью, привыкли не встречать возражений и могут преспокойно тешить свое
тщеславие, имеет все основания стать для женщин весьма  приятным  местом
обитания.
   И от колыбели до могилы женщины прилагали все усилия  к  тому,  чтобы
мужчины были довольны собой, а довольные собой мужичины щедро вознаграж-
дали за это женщин своим поклонением и галантностью. В сущности, они  от
всей души были готовы одарить женщин всеми сокровищами мира, за исключе-
нием ума, которого никак не желали за ними признавать.
   Скарлетт умела быть столь же обходительной, как Мелани, но не бессоз-
нательно, а с хорошо отработанным мастерством, со знанием дела.  Разница
между ними заключалась в том, что Мелани говорила приятные, лестные сло-
ва, просто желая доставить людям хоть мимолетную  радость,  Скарлетт  же
всегда преследовала при этом какую-то свою цель.
   От двух самых близких ему женщин Чарлз не мог почерпнуть знания жизни
со всеми теневыми ее сторонами - ничего, что помогло бы закалить его во-
лю, и дом, в котором он жил и мужал, был похож на теплое, мягкое  птичье
гнездышко. Тихая, старомодно-чинная атмосфера этого дома ничем не  напо-
минала Тару. Скарлетт не хватало здесь многого: мужского запаха -  брен-
ди, табака, фиксатуара; резких голосов и случайно слетавших с уст  креп-
ких словечек; ружей, бакенбард, седел, уздечек,  путающихся  под  ногами
гончих собак. Непривычно было не слышать перебранки слуг за спиной у Эл-
лин; извечных перепалок Мамушки с Порком; пререканий Розы с Тиной; гроз-
ных окриков Джералда; не хватало и  собственных  ядовитых  пикировок  со
Сьюлин. Не приходилось удивляться, что Чарлз, выросший в этом доме,  был
робок и застенчив, как пансионерка. Здесь не повышали голоса, не  прихо-
дили в состояние ажитации; все учтиво прислушивались к чужим мнениям,  и
в конечном счете черный седой властный автократ правил  из  своей  кухни
всем и вся. Скарлетт, рассчитывавшая стать сама себе  хозяйкой,  вырвав-
шись из-под Мамушкиной опеки, обнаружила, к своему огорчению, что дядюш-
ка Питер придерживается еще более суровых понятий о том, как должна вес-
ти себя молодая дама, а тем более - вдова мистера Чарлза.
   Тем не менее в атмосфере этого дома Скарлетт мало-помалу  снова  воз-
рождалась к жизни, и незаметно для нее самой к ней возвращалась  прежняя
жизнерадостность. Ей едва минуло семнадцать лет, она обладала превосход-
ным здоровьем и несокрушимой энергией, а родня Чарлза всячески старалась
сделать ее жизнь приятной, и если это не всегда им удавалось, не их была
в том вина. У Скарлетт и сейчас еще при  упоминании  имени  Эшли  больно
сжималось сердце, но тут уж изменить что-нибудь никто был не властен.  А
это имя так часто слетало с губ Мелани! Между тем Мелани и тетушка Питти
без устали изобретали всевозможные способы развеять ее  печаль,  которую
они, естественно, приписывали совсем другим причинам. Всячески  стараясь
развлечь Скарлетт, они не давали воли своему горю. Они проявляли  беско-
нечную заботу о ее питании, настаивали, чтобы она всякий раз  вздремнула
после обеда, а потом поехала покататься в коляске. Они безудержно восхи-
щались ею - ее живым нравом, ее прелестной фигурой, ее белой  кожей,  ее
маленькими ручками и ножками - и не  только  неустанно  твердили  ей  об
этом, но тут же, в подкрепление своих слов, принимались обнимать ее, це-
ловать, душить в объятиях.
   Скарлетт принимала их ласки без особого восторга, но  расточаемые  ей
комплименты согревали душу. Дома она никогда не слышала по своему адресу
так много приятных слов. Мамушка, собственно, только и делала, что  ста-
ралась искоренить ее тщеславие. Малютка Уэйд уже не был для  нее  теперь
докукой, так как все население дома - как белое, так и  черное  (и  даже
соседи) - боготворило ребенка, и право подержать его на руках непрерывно
отвоевывалось с боем. А больше всех обожала его Мелани. Она находила его
восхитительным даже в те минуты, когда он заучивался неистовым ревом,  и
восклицала:
   - Сокровище мое! Ах, как бы я хотела, чтобы ты был моим сыном!
   Порой Скарлетт становилось нелегко скрывать  свои  чувства,  ибо  она
по-прежнему считала тетушку Питти невыносимо глупой старухой, а бессвяз-
ный лепет и пустословие этой дамы нестерпимо действовали  ей  на  нервы.
Мелани же возбуждала в ней чувство ревности и неприязнь, которые  стано-
вились все острее. Порой, когда Мелани, сияя от любви и гордости, прини-
малась говорить об Эшли или читать вслух его письма, Скарлетт  вынуждена
была внезапно встать и покинуть комнату. Однако при всем том она находи-
ла жизнь здесь довольно сносной. Атланта предоставляла ей больше  разно-
образия, чем Чарльстон, или Саванна, или Тара, а новые, совсем непривыч-
ные для нее обязанности, налагаемые войной,  не  оставляли  времени  для
размышлений и тоски. И все же порой, потушив свечу и зарывшись головой в
подушки, она тяжело вздыхала и думала:
   "О, если бы Эшли не был женат! Почему должна я возиться с ранеными  в
этом чертовом госпитале! Ах, если бы я могла завести себе поклонника!"
   К уходу за ранеными она мгновенно возымела неодолимое отвращение, од-
нако ей приходилось скрепя сердце делать это, поскольку обеим дамам -  и
миссис Мид и миссис Мерриуэзер - удалось заполучить ее в свои комитеты и
четыре раза в неделю она в грубом переднике, закрывавшем платье  от  шеи
до полу, повязанная косынкой, отправлялась по утрам в  душный,  смрадный
госпиталь. Все женщины Атланты, и молодые и старые, работали в  госпита-
лях и отдавались этому делу с таким жаром, что казались Скарлетт  просто
фанатичками. Они, естественно, предполагали и в ней такой  же  патриоти-
ческий пыл и были бы потрясены до глубины души, обнаружив, как  мало,  в
сущности, было ей дела до войны. Если бы ни на минуту не  покидавшая  ее
мучительная мысль, что Эшли может быть убит, - война для нее попросту не
существовала бы, и в госпитале она продолжала работать лишь потому,  что
не знала, как от этого отвертеться.
   Ничего романтического она в своей работе, разумеется, не видела. Сто-
ны, вопли, бред, удушливый запах и смерть - вот что обнаружила в  госпи-
тале Скарлетт. И грязных, бородатых, обовшивевших,  издававших  зловоние
мужчин, с такими отвратительными ранами на теле, что при виде их у  вся-
кого нормального человека все нутро  выворачивало  наизнанку.  Госпитали
смердели от гангрены - эта вонь ударяла Скарлетт в нос еще  прежде,  чем
она успевала ступить на порог. Сладковатый, тошнотворный запах впитывал-
ся в кожу рук, в волосы и мучил ее даже во сне. Мухи, москиты, комары  с
жужжанием, писком, гудением тучами вились над больничными койками, дово-
дя раненых до бессильных всхлипываний вперемежку с бранью,  и  Скарлетт,
расчесывая свои искусанные руки и  обмахиваясь  листом  пальмы  с  таким
ожесточением, что у нее начинало ломить плечо,  мысленно  посылала  всех
раненых в преисподнюю.
   А скромница из скромниц, застенчивая Мелани, казалось, не страдала ни
от вони, ни от вида ран или обнаженных тел, что  крайне  удивляло  Скар-
летт. Порой, держа таз с инструментами, в то время как доктор Мид  ампу-
тировал гангренозную конечность, Мелани становилась белее мела. И однаж-
ды Скарлетт видела, как Мелани после одной из  таких  операций  тихонько
ушла в перевязочную и ее стошнило в полотенце. Но в присутствии  раненых
она всегда была весела, спокойна и полна сочувствия, и  в  госпитале  ее
называли не иначе, как "ангел милосердия". Скарлетт  была  бы  не  прочь
заслужить такое прозвище тоже, но для этого ей пришлось бы прикасаться к
кишащему насекомыми белью раненых, лезть в глотку к  потерявшему  созна-
ние, проверяя, не застрял ли там  кусок  жевательного  табака,  от  чего
больной может задохнуться, бинтовать культи и чистить от мушиных личинок
гноящиеся раны. Нет, уход за ранеными - это не для нее!
   Кое с чем можно было бы примириться, если хотя бы она могла пустить в
ход свои чары, ухаживая за выздоравливающими воинами, так как многие бы-
ли из хороших семей и не лишены привлекательности, однако ее вдовье  по-
ложение делало это невозможным. Уход за идущими на поправку был возложен
на молодых девушек, которые не допускались в палаты к тяжелораненым, да-
бы  какое-либо  неподобающее  зрелище  не  предстало  там  ненароком  их
девственным очам. Не имея, таким образом, перед собой препон, поставлен-
ных брачными узами или вдовством, они свободно совершали  сокрушительные
набеги на выздоравливающих, и даже совсем не отличавшиеся красотой деви-
цы - хмуро отмечала про себя Скарлетт - без труда находили себе суженых.
   Если не считать общества раненых или тяжелобольных, Скарлетт  жила  в
окружении одних только женщин, и это страшно ее раздражало, ибо  она  не
испытывала ни любви, ни доверия к особам одного с  нею  пола  -  ничего,
кроме скуки. Тем не менее трижды в  неделю  в  послеобеденные  часы  она
должна была посещать швейный кружок и скатывать бинты в комитетах, возг-
лавляемых приятельницами Мелани. Все девушки, с которыми она там  встре-
чалась, хорошо знали Чарлза и были очень добры и  внимательны  к  ней  -
особенно Фэнни Элсинг и Мейбелл Мерриуэзер, дочери вдовствующих дам-пат-
ронесс. Но вместе с тем в их отношении проскальзывала чрезмерная  почти-
тельность, словно она была женщиной преклонных лет, чей век уже  прожит,
а их неумолчная болтовня о нарядах и кавалерах пробуждала в ней  зависть
и досаду за свое вдовство, лишавшее ее всех  удовольствий.  Господи!  Да
она же в тысячу раз привлекательней, чем Фэнни или Мейбелл! Как чудовищ-
но несправедливо устроена жизнь! Как это ни глупо, но все почему-то счи-
тают, что она должна заживо похоронить себя в могиле вместе  с  Чарлзом,
когда она вовсе к этому не стремится. Когда она всеми помыслами в Вирги-
нии, с Эшли!
   И все же, несмотря на все эти досады и огорчения, Атланта  ей  нрави-
лась. И недели бежали за неделями, а она и не помышляла об отъезде.


   ГЛАВА IX

   Как-то летним утром Скарлетт, сидя у окна своей спальни, мрачно  наб-
людала за вереницей повозок и следовавших за ними колясок, переполненных
молодыми жизнерадостными девушками, дамами постарше и мужчинами в  воен-
ной форме. Все это двигалось по Персиковой дороге, направляясь в поля  и
леса за декоративной зеленью для предстоявшего в этот вечер  благотвори-
тельного базара в пользу госпиталей. Под густым навесом  ветвей,  прони-
занных лучами солнца, красная дорога  казалась  пятнистой  от  мерцающих
бликов и теней, а копыта животных поднимали в воздух  маленькие  красные
облачка пыли. В первой повозке сидело четверо здоровенных негров с топо-
рами - на них была возложена обязанность нарубить побольше веток  вечно-
зеленых деревьев, очистив их от лиан, а в глубине повозки виднелась гру-
да огромных, покрытых салфетками корзин со снедью, дубовых лукошек с по-
судой и дюжина дынь. Двое негров, вооружившись  -  один  банджо,  другой
губной гармошкой, - с жаром  наяривали  собственный  вариант  популярной
песни: "Хочешь жизнь не зря прожить, в кавалерию ступай". Следом за ними
двигалась праздничная процессия экипажей: девушки  все  были  в  пестрых
летних платьях, в шляпах и митенках, с маленькими зонтиками в руках  для
защиты от солнца; дамы более почтенного  возраста  восседали  довольные,
безмятежно улыбающиеся; выздоравливающие воины, отпущенные  из  госпита-
лей, сидели в тесных колясках между стройными девушками и дородными мат-
ронами, продолжавшими хлопотливо окружать их заботой; смех,  шутки,  пе-
рекличка голосов, летящих от одного экипажа к другому;  офицеры,  сопро-
вождавшие дам верхом, заставляли лошадей идти вровень с колясками. Скри-
пели колеса, звенели шпоры, блестели на солнце галуны, колыхались веера,
покачивались зонтики, пели негры... Все ехали по  Персиковой  дороге  за
город на сбор зелени, на пикник с дынями. "Все, -  угрюмо  думала  Скар-
летт, - кроме меня".
   Проезжая мимо, они приветливо кричали ей что-то и махали рукой, и она
по мере сил старалась любезно отвечать на приветствия, но это  было  не-
легко. Где-то в груди маленьким злым зверьком зашевелилась боль,  подка-
тила к горлу, сжалась комком и притаилась, чтобы, того и гляди,  раство-
риться в слезах. Все едут на пикник - все, кроме нее. А вечером все пой-
дут на благотворительный базар и на бал - все, кроме нее. Кроме  нее,  и
кроме Мелли, и тетушки Питти, и еще двух-трех таких же невезучих,  кото-
рые тоже в трауре. Но для Мелли и Питти это словно бы и не имело  значе-
ния. У них как будто ни на секунду не возникало желания идти туда. А вот
у Скарлетт возникло. Ей захотелось,  мучительно  захотелось  попасть  на
этот базар.
   Это же в конце концов просто несправедливо! Она трудилась не покладая
рук, она сделала вдвое больше, чем любая другая девушка  в  городе,  для
подготовки к этому базару. Она вязала носки и детские  чепчики,  шали  и
шарфы, и плела ярды кружев, и расписывала фарфоровые туалетные коробочки
и флаконы. И вышила с полдюжины диванных подушек, украсив их флагом Кон-
федерации. Звезды, правду сказать, получились чуточку кривоваты, и  одни
с шестью и даже семью зубцами, а другие почти круглые, как блин, но  об-
щее впечатление было превосходно. Вчера она до полного изнеможения рабо-
тала в старой пыльной казарме, украшая розовыми, желтыми,  зелеными  ки-
сейными драпировками выстроенные вдоль стен киоски.  Это  была  поистине
тяжелая работа, да еще под наблюдением дам из комитета - словом,  ничего
веселого. Да и вообще она не получала никакого удовольствия от общения с
миссис Мерриуэзер, миссис Элсинг и миссис Уайтинг, которые пытались рас-
поряжаться ею, словно какой-нибудь негритянкой. И к тому  же  без  конца
похвалялись успехами своих дочек. В довершение всех бед она  до  пузырей
обожгла себе пальцы, помогая тете Питти и кухарке печь  слоеные  пирожки
для лотереи.
   А теперь, наработавшись как негр на плантации, она, видите ли, должна
скромно отойти в тень, именно в ту минуту, когда для всех начинается ве-
селье! Как несправедливо обошлась с ней судьба, сделав ее вдовой  с  ма-
леньким ребенком, плач которого доносится из соседней комнаты,  и  лишив
всех удовольствий и развлечений! Всего лишь год назад она  танцевала  на
балах, носила яркие платья, а не эти траурные одеяния, и никогда не име-
ла меньше трех женихов сразу. Ведь ей же всего семнадцать лет, и она еще
не успела натанцеваться вволю. Нет, это несправедливо!  Жизнь  проходила
мимо - по длинной летней, тенистой дороге, в мелькании серых мундиров  и
цветастых платьев, под звон банджо и шпор. Она старалась обуздать себя и
не слишком призывно улыбаться и махать рукой знакомым  мужчинам  -  тем,
которых выхаживала в госпитале, - но ямочки на щеках  играли  помимо  ее
воли, да и как бы могла она изобразить убитую горем вдову, когда все это
сплошное притворство.
   Улыбкам и поклонам был внезапно положен конец -  тетушка  Питти,  как
всегда слегка запыхавшаяся после подъема по лестнице, вошла в комнату и,
не говоря худого слова, оттащила ее от окна.
   - Душенька! Да вы никак рехнулись! Махать рукой мужчинам из окна сво-
ей спальни! Право же, Скарлетт, вы меня изумляете! Что бы  сказала  ваша
матушка!
   - Они же не знают, что это моя спальня.
   - Но они могут догадаться, и это ничуть не лучше. Вы не должны делать
таких вещей, душенька. Про вас начнут говорить, скажут, что  вы  слишком
нескромно себя ведете... И к тому же миссис Мерриуэзер известно, что это
окна вашей спальни.
   - И конечно, старая хрычовка не преминет оповестить об этом всех муж-
чин.
   - Душенька, как не совестно! Долли Мерриуэзер - моя лучшая подруга!
   - Все равно она старая хрычовка... Ах, тетя Питти, простите меня,  ну
не надо, не плачьте! Я позабыла, что это окно моей спальни, я больше  не
буду! Мне... мне просто очень хотелось поглядеть, как они едут.  Мне  бы
так хотелось поехать с ними.
   - Душенька!
   - Да, да, хотелось бы. Мне надоело сидеть тут взаперти.
   - Скарлетт, пообещайте мне, что вы никогда не повторите больше  таких
слов. Все будут думать, что у вас нет ни  малейшего  уважения  к  памяти
бедного покойного Чарли...
   - Ох, тетя Питти, ну, пожалуйста, не плачьте!
   - Боже мой, теперь я и вас довела до слез, - всхлипнула тетушка  Пит-
типэт и с чувством облегчения полезла в карман юбки за носовым платком.
   Твердый комок, стоявший у Скарлетт в  горле,  уступил  наконец  место
слезам, и она заплакала - громко, навзрыд, но не по бедному  Чарли,  как
полагала тетушка Питтипэт, а по затихавшему вдали смеху и скрипу  колес.
Встревоженная Мелани с гребенкой в руке вбежала, шелестя юбками, в  ком-
нату. Ее темные волосы, обычно всегда аккуратно уложенные в сетку,  пыш-
ным облаком маленьких своевольных кудряшек рассыпались по плечам.
   - Дорогие! Что случилось?
   - Чарли! - сладко всхлипнула тетушка Питтипэт, упоенно отдаваясь сво-
ему горю и припадая головой к плечу Мелани.
   - О! - воскликнула Мелани, и губы ее задрожали при  упоминании  имени
покойного брата. - Мужайтесь, моя дорогая! О, Скарлетт, не плачь!
   Скарлетт же, упав ничком на кровать, рыдала в голос,  оплакивая  свою
впустую проходящую молодость, лишенную уготованных этому возрасту  разв-
лечений. Она рыдала, как дитя, привыкшее слезами добиваться всего,  чего
ни пожелает, но понимающее вместе с тем, что на сей раз слезами не помо-
жешь, и потому рыдающее уже от негодования и отчаяния. Уткнувшись  голо-
вой в подушку, она со злости колотила ногами по стеганому одеялу.
   - Лучше бы я умерла! - самозабвенно всхлипывала она.
   Перед лицом такого бездонного горя необременительные  слезы  Питтипэт
высохли, а Мелани бросилась утешать сноху.
   - Дорогая, не плачь! Вспомни, как тебя любил Чарлз! Пусть это  послу-
жит тебе утешением! Подумай о своем драгоценном малютке!
   Чувство обездоленности оттого, что она лишена теперь  всех  доступных
другим утех, раздражение оттого, что никто ее не понимает,  сковали,  по
счастью, Скарлетт язык, иначе, с унаследованной от Джералда привычкой не
стесняться в выражениях, она выложила бы напрямик все, что накопилось  у
нее на сердце. Мелани погладила ее по плечу, а тетя Питти  заковыляла  к
окну, чтобы опустить жалюзи.
   - Не надо! - яростно вскричала вдруг Скарлетт,  поднимая  от  подушки
красное, опухшее от слез лицо. - Не опускайте! Я  еще  не  умерла,  хоть
лучше бы мне умереть! О пожалуйста, уйдите, оставьте меня одну!
   Она снова уткнулась головой в подушку, и, шепотом посовещавшись  друг
с другом, обе дамы на цыпочках удалились. Скарлетт слышала, как  Мелани,
понизив голос, говорила тете Питтипэт, когда они спускались с лестницы:
   - Тетя Питти, прошу вас, не надо при ней упоминать о  Чарлзе.  Вы  же
знаете, как тяжело это на нее всегда действует. У бедняжки делается  та-
кое странное выражение лица - мне кажется, она каждый раз с трудом удер-
живается от слез. Мы не должны усугублять ее горе.
   В бессильной ярости Скарлетт снова заколотила ногами по одеялу, ища и
не находя достаточно крепких слов, чтобы выразить душившую ее злобу.
   - Пропади все пропадом! - выкрикнула она наконец и почувствовала  не-
которое облегчение. И как только Мелани может так спокойно сидеть  дома,
не снимать траура по брату и отказываться от всяких развлечений - ей  же
всего восемнадцать лет? Мелани словно не замечает, что жизнь  проносится
мимо под звон банджо и шпор. Или это ее не трогает?
   "Да просто она бесчувственная деревяшка, -  думала  Скарлетт,  дубася
кулаком по подушке. - У нее никогда не было столько поклонников,  как  у
меня, ей и терять нечего. К тому же... к тому же у нее есть  Эшли,  а  у
меня... у меня - никого!" И разбередив еще сильнее свои раны такими мыс-
лями, она снова залилась слезами.
   В угрюмом ожесточении просидела она в спальне  до  обеда,  и  зрелище
возвращавшихся с пикника повозок, нагруженных сосновыми ветками,  вьющи-
мися растениями и папоротником, отнюдь не помогло развеять ее  тоску.  У
всех был усталый, но счастливый вид, и все снова улыбались и махали  ей,
и она уныло отвечала на их приветствия. Жизнь ничего не сулила  впереди,
и жить дальше явно не имело смысла.
   Избавление пришло с самой неожиданной стороны: когда после обеда  все
улеглись вздремнуть, к дому подъехала коляска с миссис Мерриуэзер и мис-
сис Элсинг. Пораженные таким неурочным визитом, Мелани, Скарлетт  и  те-
тушка Питтипэт вскочили с кроватей, поспешно зашнуровали  свои  корсажи,
пригладили волосы и спустились в гостиную.
   - У миссис Боннелл дети заболели корью, -  заявила  с  порога  миссис
Мерриуэзер, всем своим видом давая понять, что  считает  миссис  Боннелл
целиком ответственной за то, что это случилось.
   - А барышень Маклюр вызвали в Виргинию, - сообщила миссис Элсинг уми-
рающим голосом, томно обмахиваясь веером и, в свою  очередь,  давая  по-
нять, что это, как в общем и все прочее, мало ее  интересует.  -  Даллас
Маклюр ранен.
   - Какое несчастье - в один голос воскликнули хозяйки дома.  -  Бедный
Даллас!..
   - Да нет, легко, в плечо, - сухо уточнила миссис Мерриуэзер. - Но на-
до же, чтобы это случилось именно сейчас! Девочки уезжают на Север, что-
бы доставить его домой. Однако, бог мне свидетель, у нас нет времени си-
деть тут и чесать языком. Нам надо ехать развешивать зелень. Питти, вы и
Мелани нужны нам сегодня вечером, чтобы занять место  миссис  Боннелл  и
девочек Маклюр.
   - Но, Долли, это же невозможно!
   - Не говорите мне, пожалуйста, "невозможно",  Питтипэт  Гамильтон!  -
воинственно заявила миссис Мерриуэзер. - Вы должны приглядывать за  нег-
рами, которые будут разносить  прохладительные  напитки.  Вместо  миссис
Боннелл. А Мелли будет сидеть в киоске девочек Маклюр.
   - Но мы же не можем - еще не прошло и года, как бедный Чарли...
   - Я разделяю ваши чувства, но нет жертвы, которую нельзя было бы при-
нести во имя нашего Дела, - нежно пропела  миссис  Элсинг,  отметая  все
возражения.
   - Конечно, мы рады помочь, но разве вы не можете посадить в киоск ка-
кую-нибудь молоденькую хорошенькую девушку?
   Миссис Мерриуэзер фыркнула, издав трубный звук:
   - Нечто непостижимое творится с молодыми девицами в наши дни.  У  них
нет ни малейшего чувства долга. У всех девушек находятся какие-то  отго-
ворки, чтобы не сидеть в киосках. Я, разумеется, вижу их  насквозь!  Они
просто боятся, что это помешает им флиртовать с офицерами, только и все-
го. Да и новые платья не будут видны за прилавком. Как бы я хотела, что-
бы этот контрабандист... как его?
   - Капитан Батлер, - подсказала миссис Элсинг.
   - Чтобы он привозил побольше медикаментов  и  поменьше  кринолинов  и
кружев. Если я увижу сегодня хоть одно новое платье, это значит, что  он
привез их десятка два! Капитан Батлер! Я уже слышать не могу этого  име-
ни. Словом, Питти, у меня нет времени  препираться  с  вами.  Вы  должны
прийти, и точка. Все вас поймут. К тому же никто вас и не увидит в  зад-
ней комнате, и Мелли тоже не будет слишком бросаться в глаза. Киоск этих
бедняжек, девочек Маклюр, находится в самой глубине, и он не слишком хо-
рошо разукрашен, так что никто и не обратит на вас внимания.
   - Мне кажется, мы непременно должны пойти и помочь, -  сказала  вдруг
Скарлетт, изо всех сил стараясь скрыть, как она этого жаждет, и  придать
лицу спокойное, серьезное выражение. - Уж такую-то малость мы можем сде-
лать для госпиталя.
   Ни одна из приехавших дам ни разу не упомянула ее имени, и они, резко
обернувшись, воззрились на нее. Как бы остро ни нуждались они в  помощи,
им даже в голову не приходило просить вдову, меньше года носящую  траур,
принять участие в столь многолюдном сборище.  Скарлетт  ответила  на  их
молчаливое изумление детски простодушным взглядом широко  раскрытых  не-
винных глаз.
   - Мне кажется, мы все трое должны помочь чем можем. Я посижу с  Мелли
в киоске. По-моему, это как-то лучше для нас обеих, если мы будем  вмес-
те, а не порознь. Тебе не кажется, что так лучше, Мелли?
   - Право... - беспомощно пробормотала Мелли. Мысль о том,  чтобы,  еще
не сняв траура, появиться в публичном собрании, была для нее  столь  ди-
кой, что она растерялась.
   - Скарлетт права, - поспешила заявить миссис Мерриуэзер, заметив  ко-
лебания Мелани. Она встала, оправила кринолин. - Вы обе... все вы должны
прийти помочь. И пожалуйста, Питти, не пытайтесь  снова  пускать  в  ход
свои отговорки. Подумайте лучше о том, как госпиталь нуждается в деньгах
для новых коек и медикаментов. И я знаю, Чарлзу было бы приятно, что  вы
помогаете Делу, за которое он отдал жизнь.
   - Ну хорошо, - беспомощно пробормотала тетушка Питтипэт,  как  всегда
пасуя перед более сильным, чем у нее, характером. -  Если  вы  считаете,
что люди не осудят...
   "Какое счастье, просто не верится! Просто не верится!" - пело в  душе
у Скарлетт, когда она незаметно скользнула в задрапированный  розовой  и
желтой кисеей киоск, предназначавшийся для барышень Маклюр.  И  все-таки
она здесь! После целого года траура,  уединения,  приглушенных  голосов,
сводящей с ума скуки, она - на вечере, самом большом вечере, какой  ког-
да-либо устраивался в Атланте! Она снова видит  множество  людей,  огни,
слышит музыку, может полюбоваться на красивые наряды, кружева,  ленты  -
все, что этот пресловутый капитан Батлер привез, прорвавшись сквозь бло-
каду, из своего последнего плавания.
   Она опустилась на один из маленьких табуретов за прилавком и  окинула
взглядом длинный зал, который до этого вечера был всего лишь безобразной
голой учебной казармой Как должны были потрудиться сегодня  дамы,  чтобы
сделать его таким нарядным! Теперь он выглядел прелестно. Сюда,  подума-
лось ей, собрали, должно быть, все подсвечники и канделябры со всей  Ат-
ланты - серебряные, с дюжиной тонких, изогнутых консолей, фарфоровые,  с
очаровательными фигурками, украшающими  основание,  старинные  бронзовые
шандалы, строгие и величественные, с множеством  свечей  всех  цветов  и
размеров, благоухающих восковницей. Свечи стояли на  длинных,  декориро-
ванных цветами столах, и на пирамидах для винтовок,  вытянувшихся  вдоль
всех стен, и на прилавках киосков, и даже  на  подоконниках  распахнутых
настежь окон, где теплый летний ветерок колебал, не задувая, их пламя.
   Огромная безобразная лампа, подвешенная к потолку на заржавленных це-
пях в центре зала, совершенно преобразилась с помощью плюща и дикого ви-
нограда, начинавшего уже слегка съеживаться  от  жары.  Сосновые  ветви,
развешанные по стенам, источали приятный аромат, а по углам зала из  них
было образовано нечто вроде уютных беседок для отдыха почтенных матрон и
дуэний. Все стены, окна, все затянутые разноцветной кисеей киоски  укра-
сились гирляндами плюща, дикого винограда и сассапарили - длинные гибкие
плети падали каскадом. И повсюду среди этой зелени на красно-синих  фла-
гах и флажках сверкали звезды Конфедерации.
   Подмостки для музыкантов были оформлены с особенным вкусом.  Звездча-
тые флажки и растения в горшках и кадках почти скрывали их  от  глаз,  и
Скарлетт без труда догадалась, что все эти герани,  колеусы,  водосборы,
олеандры и бегонии были принесены сюда из разных домов, со  всех  концов
города. Даже четыре сокровища миссис Элсинг, ее четыре каучуконоса,  за-
няли почетное место по углам подмостков.
   С убранством же противоположного конца зала дамы так постарались, что
превзошли самих себя. Здесь на стене висели огромные портреты  -  прези-
дента Конфедерации Дэвиса и вице-президента Стефенса, уроженца Джорджии,
прозванного Маленьким Алексом. Над портретами  был  водружен  гигантский
флаг, а перед ними на длинных столах красовались  трофеи,  собранные  со
всех садов города: груды белых, желтых и алых роз, декоративные папорот-
ники; горделивые, похожие на шпаги золотистые гладиолусы, ворохи многоц-
ветных настурций и прямые, упругие стебли  шток-роз,  высоко  вздымающие
свои пунцовые и палевые головки. И среди этого буйства  цветов  торжест-
венно, как на алтаре, горели свечи. Два лица, глядевшие  сверху  в  зал,
были столь разительно несхожи, что казалось странным, как могли эти  два
человека одновременно оказаться во главе столь  торжественного  сборища:
Дэвис - с его тонким, твердо сжатым надменным ртом, впалыми щеками и хо-
лодными глазами аскета, и Стефенс - с горящим взором темных, глубоко по-
саженных глаз; лицо человека, познавшего лишь болезни и утраты и востор-
жествовавшего над ними благодаря крепости духа и природному чувству юмо-
ра. Два всеми любимых лица.
   Почтенные дамы, представительницы комитета, на плечи коих была возло-
жена ответственность за проведение базара, торжественно, как флагманские
суда, проплыли по залу, направляя запоздавших молодых  дам  и  смеющихся
девушек к их киоскам, и скрылись за дверями задних комнат,  где  готови-
лись прохладительные напитки и закуски. Тетушка Питти  поспешила  следом
за ними.
   Музыканты поднялись на подмостки и принялись настраивать свои  скрип-
ки, подкручивая колки и пиликая смычками с  торжественно-сосредоточенным
видом, - их черные, сверкающие белозубыми улыбками лица уже лоснились от
пота. Старик Леви, кучер миссис Мерриуэзер,  руководивший  оркестром  на
всех благотворительных базарах, балах и свадьбах еще с тех времен, когда
Атланта звалась Мартасвиллом, постучал смычком, прося  внимания.  Гостей
пока собралось мало - в основном только дамы-распорядительницы, - но все
взоры обратились к нему. И тут скрипки, контрабасы, аккордеоны, банджо и
трещотки медленно, протяжно заиграли "Лорену"  -  медленно,  потому  что
время для танцев пока не настало: танцы начнутся, когда из  киосков  ис-
чезнут товары. Скарлетт почувствовала, как забилось  у  нее  сердце  при
нежных меланхолических звуках вальса.
   Уплывает за годом год, Лорена!
   Травы увядают, снег идет,
   Солнце покидает небосвод, Лорена...
   Раз-два-три,   раз-два-три,   наклон   вправо,   влево,   раз-дватри,
раз-два-три, поворот-поворот... Какой изумительный вальс! Слегка  раски-
нув руки, полузакрыв глаза, она покачивалась в такт томной, завораживаю-
щей музыке. Печальная повесть трагической любви Лорены находила отклик в
ее растревоженной душе, и к горлу подступал комок.
   Внезапно, словно пробужденная к жизни музыкой вальса, залитая  лунным
светом, напоенная теплыми ароматами, улица за окнами наполнилась топотом
копыт, скрипом колес,  смехом,  голосами,  негромкой  перебранкой  куче-
ров-негров, отвоевывавших себе место для экипажа. Радостные, беззаботные
звуки перенеслись на лестницу; звонкие голоса девушек сплетались с басо-
витыми голосами их спутников: девушки восторженными  восклицаниями  при-
ветствовали своих подруг, расставшись с ними не далее как после полудня.
   И ожил зал. Девушки -  в  ярких  платьях,  с  огромными  кринолинами,
из-под которых выглядывали кружевные панталончики, - словно стая пестрых
бабочек, разлетелись во все концы зала. Обнаженные хрупкие белые  плечи-
ки, нежные округлые очертания грудей, чуть прикрытых кружевными  рюшами;
кружевные мантильи, небрежно наброшенные на полусогнутые руки,  веера  -
разрисованные или расшитые стеклярусом, веера  из  лебяжьих  перьев,  из
павлиньих перьев, подвешенные к запястьям на тоненьких бархатных ленточ-
ках; темные, гладко зачесанные вверх над ушами волосы, стянутые  на  за-
тылке тугим, тяжелым, уложенным в сетку узлом, кокетливо - горделиво от-
тягивающим голову назад; пушистые массы золотистых, танцующих надо лбом,
ниспадающих на шею локонов в обрамлении золотых  подвесок,  танцующих  с
локонами в лад; шелк, кружева, тесьма, ленты - все  контрабандное  и  от
этого еще более драгоценное; все наряды, все украшения - предмет  особой
гордости, выставляемый напоказ как живое свидетельство того, что контра-
бандисты и девушки утерли нос янки.
   Разумеется, не все цветы города были в знак  уважения  и  преданности
принесены к портретам вождей Конфедерации. Самые нежные и самые душистые
украшали девушек: чайные розы, прикрепленные к волосам над ухом;  бутоны
роз и веточки жасмина, сплетенные венком, придерживали  каскады  кудрей;
букетики цветов стыдливо выглядывали из-за атласных кушаков.  Всем  этим
цветам суждено было еще до исхода ночи перекочевать в качестве драгоцен-
ных сувениров в нагрудные кармашки серых мундиров.
   О, сколько мундиров мелькало в этой толпе и сколько  знакомых  мужчин
было облачено в эти мундиры-мужчин, которых Скарлетт  видела  на  госпи-
тальных койках или на плацу, встречала на улицах. И как великолепны были
эти мундиры, с начищенными до блеска пуговицами, с ослепительным золотом
галунов на обшлагах и на воротнике! И как красиво оттеняли  серое  сукно
мундиров красные, желтые и синие лампасы на брюках, указывающие  на  род
войск! Концы пунцовых и золотых кушаков развевались, ножны сабель  свер-
кали и звенели, ударяясь о блестящие ботфорты, и  звон  их  сливался  со
звоном шпор.
   "Какие красавцы!" - думала Скарлетт, глядя, как мужчины издали  взма-
хом руки приветствуют друг друга или склоняются над  рукой  какой-нибудь
почтенной дамы, и сердце ее переполнялось гордостью.  Все  они  казались
такими юными, несмотря на свои пышные рыжеватые усы или темные  каштано-
вые и черные бороды и такими красивыми и беспечными, несмотря на  забин-
тованные руки в лубках и белые марлевые повязки на голове,  резко  отте-
нявшие их загорелые, обветренные лица. Кое-кто был даже на  костылях,  и
какой гордостью сияли глаза сопровождавших их девушек, старавшихся  при-
ладиться к подпрыгивающим движениям  своих  кавалеров!  Особенно  ярким,
многоцветным пятном, затмевавшим все наряды дам, выделялся в толпе  зуав
из Луизианы. Маленький, смуглолицый, улыбающийся, с  рукой  в  лубке  на
черной шелковой перевязи, в широких, белых в  синюю  полоску  шароварах,
кремовых гетрах и коротком, плотно обтягивающем торс красном  мундире  -
он был похож не то на заморскую тропическую птицу, не то  на  обезьянку.
Его звали Рене Пикар, и он был главным претендентом на руку Мейбелл Мер-
риуэзер. Да, похоже, сегодня сюда прибыли все раненые из госпиталей - во
всяком случае, все, кто мог ходить, а также все, приехавшие с фронта  на
побывку или отпущенные по болезни, и все железнодорожные и почтовые слу-
жащие, и весь персонал госпиталей, и все, кто  работал  в  интендантской
службе от Атланты до Мейкона. Как довольны будут дамы-патронессы! Госпи-
тали огребут кучу денег сегодня.
   С улицы донеслись дробь барабанов, топот  ног,  громкие  восторженные
крики кучеров. Затрубили в горн, и  чей-то  сочный  бас  отдал  команду:
"Вольно!" И вот уже офицеры внутреннего охранения и милиции, все  в  па-
радных мундирах, поднялись по узкой лестнице и появились в зале, раскла-
ниваясь, отдавая честь, пожимая руки. Юношам из войск внутреннего  охра-
нения война казалась увлекательной игрой, и они уповали на то, что ровно
через год, если военные действия к тому времени еще продлятся, они  тоже
отправятся в Виргинию, а седобородые старцы, которым в эту минуту  хоте-
лось бы вернуть свою юность, молодцевато вышагивали в мундирах  внутрен-
него охранения, озаренные светом славы своих сражающихся на фронте сыно-
вей. В мундирах же милиции были в основном мужчины средних лет и постар-
ше, но попадались и годные по возрасту  для  отправки  на  фронт  -  эти
чувствовали себя не так непринужденно, как юноши и старики, ибо люди уже
начали перешептываться на их счет, удивляясь, почему они  не  становятся
под знамена генерала Ли.
   Но как же зал вместит всю эту толпу! Еще минуту назад он казался  та-
ким большим и просторным, а сейчас был уже забит  до  отказа,  и  воздух
теплой летней ночи стал душен от запаха одеколона, сухих  духов,  помады
для волос, благоухания цветов, горящих ароматных свечей и легкого  прив-
куса пыли от множества ног, топчущих старый дощатый пол казармы. В  шуме
и гуле голосов тонули все слова, а старик Леви, словно подхваченный все-
общим радостным  возбуждением,  вдруг  оборвал  на  полутакте  "Лорену",
яростно прошелся смычком по струнам, и оркестр что было мочи грянул "Го-
лубой заветный флаг".
   Сотни голосов подхватили мелодию и слились в  восторженном,  ликующем
гимне. Горнист из внутреннего охранения, вскочив на подмостки,  затрубил
в лад с оркестром, и когда серебристые звуки горна призывно поплыли  над
поющей толпой, холодок восторга пробежал у людей по спинам и  обнаженные
плечи женщин покрылись от волнения мурашками.
   Ура! Ура! Ура!
   Да здравствует Юг и его Права!
   Взвейся выше, флаг голубой
   С одной заповедной звездой!
   Запели второй куплет, и Скарлетт, громко певшая вместе со всеми,  ус-
лышала за своей спиной высокое нежное сопрано Мелани, такое  же  пронзи-
тельно-чистое, как звуки горна. Обернувшись,  она  увидела,  что  Мелани
стоит, закрыв глаза, прижав руки к груди, и на ресницах  у  нее  блестят
слезинки. Когда музыка смолкла, она заговорщически улыбнулась Скарлетт и
со смущенной гримаской приложила платочек к глазам.
   - Я так счастлива, - шепнула она, - так горжусь нашими солдатами, что
просто не могу удержаться от слез.
   Глаза ее горели жгучим, почти фанатичным огнем, и озаренное их сияни-
ем некрасивое личико стало на миг прекрасным.
   И у всех женщин были такие же взволнованные лица,  и  слезы  гордости
блестели на их щеках - и на свежих, румяных, и на  увядавших,  морщинис-
тых, - и губы улыбались, и глубоким волнением горели глаза, когда музыка
смолкла и они повернулись к своим мужчинам - мужьям,  возлюбленным,  сы-
новьям. И все женщины, даже самые некрасивые, были ослепительно хороши в
эту минуту, озаренные верой в своих любимых и любящих и стократно возда-
ющие им любовью за любовь.
   Да, они любили своих мужчин, верили в них и  готовы  были  верить  до
последнего вздоха. Разве может беда постучаться к  ним  в  дверь,  когда
между ними и янки незыблемой стеной стоят эти серые мундиры? Ведь никог-
да, казалось им, с самого сотворения мира ни одна страна еще не  растила
таких сыновей - таких бесстрашных, таких беззаветно преданных делу,  та-
ких изысканно-галантных, таких нежных! И как могут они не одержать  сок-
рушительной победы, когда борются за правое, справедливое  дело.  И  это
Правое Дело не менее дорого им, женщинам, чем их мужья, отцы и  сыновья;
они служат ему своим трудом, они отдали ему и сердца свои, и помыслы,  и
упования, и отдадут, если потребуется, и мужей, и сыновей, и отцов и бу-
дут так же гордо нести свою утрату, как мужчины несут свое боевое знамя.
   В эти дни сердца их были преисполнены преданности и гордости до  кра-
ев: Конфедерация - в зените своей славы, и победа  близка!  Несокрушимый
Джексон триумфально движется по долине Миссисипи, и  янки  посрамлены  в
семидневном сражении под Ричмондом! Да и как могло быть иначе, когда  во
главе стоят такие люди, как Ли и Джексон? Еще одна победа, и янки на ко-
ленях возопиют о мире, а воины-южане возвратятся домой, и радости и  по-
целуям не будет конца! Еще одна победа, и войне конец!
   Конечно, чьи-то места за семейным столом опустеют  навеки,  и  чьи-то
дети никогда не увидят своих отцов, и на  пустынных  берегах  виргинских
рек и в безмолвных горных ущельях Теннесси останутся безымянные  могилы,
но кто скажет, что эти люди слишком дорогой ценой  заплатили  за  Правое
Дело? А если дамам приходится обходиться без нарядных туалетов, если чай
и сахар стали редкостью, это может служить лишь предметом шуток, не  бо-
лее. К тому же отважным контрабандистам нет-нет да и удавалось провозить
все это под самым носом у разъяренных янки, и обладание столь  желанными
предметами доставляло особое удовольствие. Но скоро Рафаэль Семмс и  во-
енно-морской флот Конфедерации дадут жару канонеркам северян  и  откроют
доступ в порты. Да и Англия окажет Конфедерации военную  помощь  -  ведь
английские фабрики бездействуют из-за отсутствия южного хлопка.  И,  ко-
нечно, английская знать не может не симпатизировать южанам,  как  всякая
знать - людям своего круга, и не может не испытывать неприязни  к  янки,
поклоняющимся доллару.
   И женщины шелестели шелковыми юбками, и заливались смехом,  и,  глядя
на своих мужчин, испытывали гордость и любовный трепет, вдвойне сладост-
ный и жгучий перед лицом опасности, а быть может, даже смерти.
   Сердце Скарлетт тоже в первые минуты билось радостно и учащенно отто-
го, что она снова оказалась на балу среди такого  многолюдного  сборища,
но ее радость вскоре потухла, когда, окидывая взглядом толпу, она  заме-
тила одухотворенное выражение на лице окружающих. Все сияли, всех  пере-
полнял патриотический восторг, и только одна  она  не  испытывала  таких
чувств. Ее приподнятое настроение  сменилось  подавленностью  и  смутной
тревогой. И вот уже зал утратил свое великолепие в ее  глазах  и  наряды
женщин - свой блеск, а их безраздельная преданность Конфедерации и безу-
держный восторг, озарявший их лица, показались ей  просто...  да  просто
смешными!
   У нее даже слегка приоткрылся от удивления рот, когда, заглянув  себе
в душу, она неожиданно поняла, что не испытывает ни той гордости,  кото-
рой полны эти женщины, ни их готовности пожертвовать всем  ради  Правого
Дела. И прежде чем в объятом страхом уме ее успела  промелькнуть  мысль:
"Нет, нет, нельзя так думать! Это дурно, это грешно", она уже знала, что
это их пресловутое Правое Дело - для нее пустой звук и ей до смерти  на-
доело слушать, как все без конца исступленно толкуют об одном и том же с
таким фанатичным блеском в глазах. Правое Дело не представлялось ей свя-
щенным, а война - чем-то возвышенным. Для нее  это  было  нечто  досадно
вторгшееся в жизнь, стоившее много денег, бессмысленно сеявшее смерть  и
делавшее труднодоступным то, что услаждает бытие. Она поняла, что устала
от бесконечного вязания, скатывания бинтов и щипания корпии, от  которой
у нее загрубели пальцы. И, боже, как надоел ей  госпиталь!  Она  устала,
она погибала от тоски, от тошнотворного запаха гноящихся ран, от  вечных
стонов раненых, от страшной печати  отрешенности  на  осунувшихся  лицах
умирающих.
   Она украдкой оглянулась по сторонам, словно боялась,  что  кто-нибудь
может прочесть на ее лице эти кощунственные мысли. Ну почему, почему  не
способна она испытывать тех чувств, которые испытывают  другие  женщины!
Они так искренне, так самозабвенно преданы этому  своему  Правому  Делу.
Они действительно верят в то, что делают и говорят.  И  если  кто-нибудь
заподозрит, что она... Нет, никто никогда  не  должен  об  этом  узнать!
Пусть она не испытывает ни воодушевления, ни гордости, которыми они пол-
ны, придется притворяться, что и она обуреваема такими же чувствами. Она
сыграет свою роль вдовы офицера-конфедерата, навеки отрекшейся  от  всех
радостей жизни, но мужественно несущей свой крест, ибо смерть ее мужа  -
лишь ничтожная жертва в борьбе за Правое Дело.
   Но почему она не такая, как все, как эти любящие, преданные  женщины?
Почему никого и ничто не способна она так бескорыстно, так  самозабвенно
любить? Эти мысли породили в ней чувство одиночества, которого она дото-
ле не испытывала. Сначала она хотела отмахнуться от них, заглушить их  в
душе, но обманывать себя - удел натур слабых, и ей это было несвойствен-
но. И пока вокруг шумел базар и они с Мелани  поджидали  покупателей,  в
уме ее творилась лихорадочная работа:  она  старалась  найти  оправдание
своим чувствам - задача, которая еще никогда не была для нее  неразреши-
мой.
   Все эти женщины, с их вечными разглагольствованиями о  патриотизме  и
преданности Правому Делу - просто истеричные дуры. Да и мужчины не лучше
- тоже только и знают, что кричать о Правах Юга  и  главных  задачах.  И
только у нее одной, у Скарлетт О'Хара Гамильтон, есть голова на  плечах,
не лишенная крепкого ирландского здравого смысла. Она не позволит делать
из себя идиотку, готовую пожертвовать всем ради  пресловутого  Дела,  но
она и  не  настолько  глупа,  чтобы  выставлять  напоказ  свои  истинные
чувства. У нее хватит смекалки на то, чтобы действовать сообразно обсто-
ятельствам, и никто никогда не узнает, что у нее на душе. Как бы порази-
лись все, кто толчется на этом базаре, узнай они, что она сейчас думает!
Да они все попадали бы в обморок, если бы она  вдруг  влезла  сейчас  на
подмостки и заявила во всеуслышанье, что пора положить конец этой войне,
чтобы все, кто там воюет на фронте, могли  вернуться  домой  и  заняться
своим хлопком, и снова задавать балы, и покупать  дамам  красивые  блед-
но-зеленые платья.
   Так, внутренне самооправдавшись, она немного воспрянула духом, но вид
зала все же по-прежнему был ей неприятен. Киоск барышень Маклюр был, как
и говорила миссис Мерриуэзер, расположен не на виду, покупатели подходи-
ли к нему не часто, и Скарлетт не оставалось ничего другого, как  с  за-
вистью глазеть на веселящуюся толпу. Ее угрюмость не укрылась от Мелани,
но, приписав ее скорби о покойном муже, она не пыталась  развлечь  Скар-
летт беседой. От нечего делать она  перекладывала  товары  на  прилавке,
стараясь придать им более заманчивый вид, в то время как Скарлетт  сиде-
ла, мрачно глядя в зал. Все теперь казалось ей здесь безвкусным  -  даже
цветы перед портретами мистера Стефенса и мистера Дэвиса.
   "Устроили какой-то алтарь! - фыркнула она про себя. - Только  что  не
молятся на них, словно это бог-отец и бог-сын!" И  тут  же,  испугавшись
своих кощунственных мыслей, начала было  поспешно  креститься  украдкой,
испрашивая себе прощение, как вдруг рука ее застыла на полдороге.
   "Но ведь это же в самом деле так, - вступила она в спор с собственной
совестью. - Все поклоняются им, точно святым, а они  самые  обыкновенные
люди, да к тому же еще вон какие безобразные.
   Конечно, мистер Стефенс не виноват в том, что он так нехорош собой  -
он же больной от рождения, но мистер Дэвис..." Она всмотрелась в  тонкие
черты горделивого, точеного, как на камеях, лица. Больше всего ее  разд-
ражала его козлиная бородка. Мужчины должны быть либо гладко выбритыми и
с усами, либо с пышной бородой.
   "Видно, он не может отрастить ничего, кроме этого  клочка  волос",  -
подумала она, не разглядев в холодном обремененном заботой о судьбах мо-
лодой нации лице ни острой проницательности, ни ума.
   Она так сияла от радости поначалу, очутившись среди этой пестрой тол-
пы, а теперь ее оживление угасло. Оказалось, что просто находиться здесь
- этого еще недостаточно. Она лишь присутствовала  на  благотворительном
базаре, но не стала частью его. Никто не обращал на нее внимания, и  она
была единственной молодой незамужней женщиной без кавалера.  А  она  всю
жизнь привыкла быть в центре внимания. Несправедливо это! Ей было  всего
семнадцать лет, и ее ноги сами собой постукивали по полу,  рвались  пус-
титься в пляс. Ей было всего семнадцать лет, и ее муж  покоился  на  Ок-
лендском кладбище, а ее ребенок - спал в колыбельке под присмотром челя-
ди тетушки Питтипэт, и, по мнению всех, ей надлежало быть довольной сво-
ей участью. Ни у кого из присутствующих здесь женщин или девушек не было
такой тонкой талии, такой белоснежной шейки, таких маленьких  ножек,  но
все это пропадало даром, словно она уже лежала рядом с Чарлзом в могиле,
под надгробной плитой с надписью: "Горячо любимая супруга..."
   Она не может быть ни с молоденькими девушками, которые танцуют и  ко-
кетничают, ни с замужними женщинами, которые сидят в сторонке и  судачат
о тех, кто танцует и кокетничает. Но она слишком молода для того,  чтобы
быть вдовой. Ведь вдовы - это такие старые-престарые старухи, у  которых
уже не может возникнуть желания ни танцевать, ни  кокетничать,  ни  быть
предметом поклонения мужчин. Нет, это несправедливо,  что  в  семнадцать
лет она должна сидеть здесь, чопорно поджав губы - образец вдовьей  бла-
гопристойности и чувства собственного достоинства, -  и  опускать  глаза
долу и умерять свой голос, когда мужчины - а тем  более  привлекательные
мужчины - подходят к ее киоску.
   Все девушки Атланты были окружены плотным кольцом кавалеров. Даже са-
мые некрасивые держались, как писаные красавицы. И что еще обиднее - все
были в таких нарядных, таких прелестных платьях!
   А она, словно ворона, сидела в этом душном,  черном,  застегнутом  на
все пуговицы платье с закрытым воротом и длинными рукавами, без  единого
кусочка кружев или тесьмы, без всяких украшений, кроме траурной броши из
оникса, подарка Эллин, - сидела и смотрела на проходивших мимо  интерес-
ных мужчин, на девиц, льнущих к своим кавалерам, повиснув у них на руке.
И все ее несчастья оттого,  что  Чарлз  Гамильтон  ухитрился  подхватить
корь! Он даже не сумел пасть, овеянный славой на поле боя, чтобы дать ей
возможность хотя бы гордиться им!
   И полная этих мятежных дум, она, пренебрегая  наставлениями  Мамушки,
постоянно твердившей ей, что нельзя опираться  на  локти  -  они  станут
жесткими и сморщенными, - оперлась локтями о прилавок, наклонилась  впе-
ред и принялась глядеть в зал. Ну и что? Ну и пусть  станут  уродливыми!
Едва ли у нее будет когда-нибудь возможность выставлять  их  напоказ.  С
алчной завистью смотрела она на проплывавшие мимо нарядные платья:  сли-
вочно-желтое муаровое, украшенное гирляндами розовых бутонов;  алое  ат-
ласное - она насчитала на нем восемнадцать оборочек,  обшитых  по  краям
узенькими черными бархатными ленточками... а на эту юбку пошло не меньше
десяти ярдов бледно-голубой тафты, поверх которой пенятся  каскады  кру-
жев... а эти полуобнаженные груди с соблазнительно приколотыми у  глубо-
кого декольте цветами... Мейбелл Мерриуэзер в яблочно-зеленом тарлатано-
вом платье, с таким огромным кринолином, что талия казалась  неправдопо-
добно тонкой, направилась к соседнему киоску под руку с  зуавом.  Платье
было отделано бесчисленными воланами и оборками из кремовых  французских
кружев, доставленных в Чарльстон с последней партией контрабанды, и Мей-
белл так горделиво выступала в нем, словно это не капитан Батлер, а  она
сама прорвалась с кружевом через блокаду.
   "Конечно, я бы выглядела великолепно в этом платье, -  с  неукротимой
завистью думала Скарлетт. - У нее же талия, как у коровы! А этот  яблоч-
но-зеленый оттенок так идет к цвету моих глаз. И  как  только  белокурые
девушки отваживаются надевать такие платья? Кожа у нее кажется  зеленой,
как заплесневелый сыр. И подумать только, что мне уж никогда  не  носить
такие цвета. Даже когда я сниму траур. Нет, даже если снова выйду замуж.
Тогда моими цветами станут темно-серый, коричневый и лиловый".
   С минуту она с горечью размышляла над несправедливостью  судьбы.  Как
краток срок веселья, танцев, красивых платьев, флирта! Как  быстро  про-
мелькнули эти годы! А потом замужество и дети, и тонкой талии уже нет  и
в помине, и ты в тусклом темном платье сидишь во время танцев  вместе  с
другими степенными матронами, а если и танцуешь, то лишь с мужем  или  с
каким-нибудь почтенным старичком, который так и норовит  наступить  тебе
на ногу. А попробуй вести себя по-другому, на твой счет начнут судачить,
и репутация твоя погибла, и позор ложится на всю семью. Но  как  же  это
обидно и нелепо - потратить всю свою короткую  девичью  жизнь,  постигая
науку быть привлекательной и очаровывать мужчин, а потом, через какой-то
год-два, увидеть, что твое искусство стало бесполезным!  Вспоминая  все,
чему учили ее Эллин и Мамушка, Скарлетт понимала, что их наставления бы-
ли правильны, тщательно продуманы и всегда давали свои плоды.  Существо-
вали установленные правила игры, и если неукоснительно следовать им, ус-
пех обеспечен.
   С пожилыми дамами надлежит быть кроткой, невинной  и  возможно  более
простодушной, ибо пожилые дамы проницательны и, как кошки за мышью, рев-
ниво следят за каждой молоденькой девушкой, готовые запустить в нее ког-
ти при любом неосторожном, нескромном  слове  или  взгляде.  С  пожилыми
джентльменами нужно быть задорной, шаловливой и даже кокетливой - в  ме-
ру, конечно, - что приятно льстит тщеславию этих дурачков. Они тогда мо-
лодеют, чувствуют себя отчаянными жуирами, норовят ущипнуть вас за щечку
и называют озорницей. При этом вы, разумеется, должны залиться  краской,
иначе они ущипнут вас уже с большим пылом,  а  потом  скажут  своим  сы-
новьям, что вы недостаточно целомудренны.
   К девушкам и молодым замужним женщинам нужно кидаться с  поцелуями  и
изъявлениями нежности при каждой встрече, будь это хоть  десять  раз  на
дню. Нужно обнимать их за талию и позволять им проделывать то же с вами,
как бы вам это ни претило. Нужно напропалую расхваливать их  наряды  или
их младенцев, мило подшучивать по поводу одержанных ими побед или отпус-
кать комплименты в адрес их мужей и, смущенно хихикая, утверждать, что у
вас нет и сотой доли обаяния этих леди. А самое главное - о  чем  бы  ни
шла речь - никогда не говорить того, что вы на самом деле думаете, памя-
туя, что и они никогда этого не делают.
   С чужими мужьями, если даже прежде они были вашими поклонниками и по-
лучили у вас отставку, следует держаться как можно более холодно и суро-
во, сколь бы привлекательными они вам вдруг ни показались.  Стоит  проя-
вить хоть чуточку расположения к молодым женатым мужчинам, как  их  жены
немедленно объявят вас нахальной кокеткой, репутация ваша погибла и  вам
не видать женихов как своих ушей.
   А вот с холостыми молодыми людьми - о, тут дело обстоит совсем иначе!
Тут можно позволить себе тихонько рассмеяться, поглядывая издали на  ка-
кого-нибудь из них, а когда он со всех ног бросится к вам, чтобы узнать,
почему вы смеялись, можно лукаво отнекиваться и все задорнее  заливаться
смехом, заставляя его до бесконечности допытываться о причине такого ве-
селья. Тем временем ваши глаза могут сулить ему такие волнующие  мгнове-
ния, что он тут же постарается остаться с  вами  где-нибудь  наедине.  А
когда ему это удастся и он попытается вас поцеловать, вам  следует  быть
глубоко оскорбленной или очень, очень  разгневанной.  Следует  заставить
его вымаливать прощения за свою дерзость, а потом с такой чарующей улыб-
кой одарить его этим прощением, что он непременно повторит свою  попытку
еще раз. Время от времени, но не слишком часто, можно разрешить ему этот
поцелуй. (Последнему Эллин и Мамушка ее не учили, но она на опыте убеди-
лась, что такой способ приносит очень богатые плоды.) После этого  необ-
ходимо расплакаться и начать твердить сквозь слезы, что вы не понимаете,
что с вами творится, и, конечно, теперь он не сможет больше вас уважать.
Тогда он примется осушать ваши слезы, и можно почти с уверенностью  ска-
зать, что тут же сделает вам предложение в  доказательство  того,  сколь
глубоко и незыблемо он вас уважает. Ну, и помимо  этого  существует  еще
так много... Да разве перечислишь все правила игры с предполагаемыми же-
нихами, так хорошо ею изученные: брошенный искоса выразительный  взгляд;
улыбка краешком губ из-под веера; волнующая походка - так, чтобы  крино-
лин колыхался на бедрах; смех,  слезы,  лесть,  нежность,  сочувствие...
Господи, сколько их, этих уловок, которые никогда и ни с кем ее не  под-
водили. Если не считать Эшли.
   Но это же просто глупо - овладеть всем этим искусством лишь на  столь
недолгий срок, а затем забросить его навсегда! Насколько  приятнее  было
бы никогда не выходить замуж, а продолжать носить бледно-зеленые платья,
быть неотразимой, всегда окруженной толпой красивых мужчин. Однако  если
эту игру слишком затянуть, рискуешь остаться  старой  девой,  как  Индия
Уилкс, и все будут с этакой  омерзительной  снисходительно-самодовольной
улыбочкой говорить о тебе: "бедняжка". Нет, лучше уж выйти замуж: и сох-
ранить уважение к себе, пусть даже ценой отказа от всех развлечений.
   Господи, до чего же сложна жизнь! И как  могла  она  совершить  такую
глупость, зачем нужно было выходить замуж за этого Чарлза и заживо хоро-
нить себя в шестнадцать лет!
   Движение в зале отвлекло ее от бесплодных размышлений  и  самоукоров:
толпа раздалась в стороны, освобождая проход; дамы бережно  придерживали
кринолины, дабы от какого-нибудь случайного небрежного толчка они не ко-
лыхнулись слишком резко, открыв панталоны выше, чем положено. Поднявшись
на цыпочки, Скарлетт увидела, что капитан милиции вскочил на  подмостки,
где разместился оркестр. Он выкрикнул команду, и его взвод выстроился  в
проходе и проделал несколько строевых упражнений, вызвавших на лицах во-
инов испарину и крики одобрения и аплодисменты в публике. Скарлетт  пос-
пешно захлопала в ладоши вместе со всеми, и  когда  солдаты  по  команде
"вольно!" зашагали в направлении киосков с пуншем и лимонадом,  поверну-
лась к Мелани, решив, что сейчас самое время начать демонстрировать свою
преданность Правому Делу.
   - Как славно они выглядят, верно? - сказала она.
   Мелани перекладывала какие-то вязаные вещички на прилавке.
   - Большинство из них выглядели бы еще лучше в серых мундирах на  вир-
гинской земле, - сказала она, не стараясь понизить голос.
   Несколько важных матрон, чьи сыновья служили в милиции, стояли совсем
близко и слышали ее слова. Миссис Гинен вспыхнула, потом побледнела:  ее
двадцатипятилетний сын Уилли был одним из солдат этого взвода.
   Скарлетт ошеломленно поглядела на Мелани. Вот уж от кого она никак не
ожидала услышать такие слова.
   - Что ты, Мелли!
   - Ты знаешь, что я права, Скарлетт. Я же не имею в виду подростков  и
стариков. Но большинство солдат милиции вполне способны стрелять из вин-
товок, чем им и следовало бы заняться, не теряя ни минуты.
   - Но... послушай, - начала Скарлетт, которая никогда над этим  вопро-
сом не задумывалась. - Кто-то же должен остаться дома,  чтобы...  -  Она
старалась припомнить, что говорил ей Уилли Гинен, объясняя, почему необ-
ходимо его присутствие в Атланте. - Чтобы охранять наш штат  от  вторже-
ния.
   - Никто к нам не вторгается и не  собирается  вторгаться,  -  холодно
возразила Мелани, глядя в сторону солдат. - И самый лучший способ  огра-
дить нас от вторжения - это отправиться в Виргинию и бить  там  янки.  А
если говорят, что милиция нужна здесь,  чтобы  охранять  нас  на  случай
восстания негров, то ничего глупее этого вообразить себе невозможно. За-
чем наши негры станут восставать? Это просто жалкая  выдумка  трусов.  Я
уверена, что мы в один месяц расправились бы с янки, если бы войска  ми-
лиции всех штатов были отправлены в Виргинию. Вот так-то!
   - Ну что ты, Мелани! - только и могла промолвить Скарлетт, с  изумле-
нием на нее глядя.
   Кроткие глаза Мелли гневно сверкнули.
   - Мой муж не побоялся поехать туда, так же как и твой. И мне было  бы
легче увидеть их обоих мертвыми, нежели спрятавшимися здесь, у себя  под
крышей... О дорогая, что я говорю, прости меня!  Как  это  жестоко,  как
бесчувственно с моей стороны!
   Она с мольбой погладила Скарлетт по руке, а та продолжала смотреть на
нее во все глаза. Но не о мертвом Чарлзе думала она в  эту  минуту.  Она
думала об Эшли. Что, если и он умрет? Она резко отвернулась и машинально
улыбнулась доктору Миду, подходившему к их киоску.
   - Ну, мои дорогие, - приветствовал он их, - как хорошо,  что  вы  обе
пришли. Я понимаю, что вы принесли большую жертву, придя сюда.  Но  ведь
это все ради нашего Дела. И я хочу открыть вам один секрет. Я нашел  за-
мечательный способ раздобыть  сегодня  побольше  денег  для  госпиталей,
только боюсь, наши дамы будут несколько шокированы.
   Он умолк и хмыкнул, поглаживая седую бородку.
   - Что же это за способ? Расскажите нам!
   - Нет, пожалуй, я лучше предложу вам догадаться самим. И я надеюсь на
ваше заступничество, если наши церковницы решат изгнать меня из  города.
Ведь я же, что ни говори, стараюсь для раненых. Словом, вы увидите.  Ни-
чего подобного у нас тут еще не было.
   Он с важным видом направился в угол к группе устроительниц базара,  а
Мелани и Скарлетт повернулись друг к другу, горя желанием  обсудить  та-
инственный сюрприз, но в эту минуту двое почтенных господ подошли к кио-
ску, громко требуя, чтобы им отпустили миль  десять  плетеного  кружева.
"Ладно, пусть хоть эти старички. Все лучше, чем совсем никого", -  поду-
мала Скарлетт, отмеряя кружево и стыдливо  позволяя  потрепать  себя  по
подбородку. Старые жуиры, получив товар, направились затем  к  киоску  с
лимонадом, и их место заняли другие покупатели. Киоск Мелани и  Скарлетт
не пользовался таким успехом, как другие киоски, откуда доносился  зали-
вистый смех Мейбелл Мерриуэзер, хихиканье Фэнни Элсинг и задорные голоса
барышень Уайтинг, бойко отвечавших на шутки покупателей. Мелани серьезно
и невозмутимо, как заправская хозяйка магазина, отпускала клиентам  явно
ненужный им товар, и Скарлетт старалась ей подражать.
   Перед другими киосками толпилась куча народа: девушки весело  щебета-
ли, мужчины делали покупки. Те же немногие покупатели, что  подходили  к
киоску Мелани и Скарлетт, по большей части вспоминали, как кто-то из них
учился с Эшли в университете, или говорили о том, каким он теперь  пока-
зал себя храбрым воином, или почтительным тоном заявляли, что город  по-
нес в лице Чарлза тяжелую утрату.
   А потом с подмостков вдруг полились удалые звуки веселой  песенки  "А
ну-ка, Джонни Букер", и Скарлетт чуть не взвизгнула от злости. Ей  хоте-
лось танцевать. Танцевать! Она смотрела в зал, постукивая в такт  ножкой
об пол, зеленые глаза ее сверкали. Какой-то человек, вступив в зал, при-
остановился в дверях, перехватил ее взгляд, всмотрелся пристальнее - яв-
но заинтересованный - в чуть раскосые мятежные глаза  на  угрюмом,  злом
лице и усмехнулся про себя, прочтя в них понятный каждому  мужчине  при-
зыв.
   Он был высок, на голову выше стоявших рядом офицеров -  широкоплечий,
узкобедрый, с тонкой талией и до смешного миниатюрными ногами в  отлично
начищенных ботинках. Строгий черный костюм, тонкая гофрированная сорочка
и брюки со штрипками, элегантно открывавшие высокий подъем стопы,  нахо-
дились в странном контрасте с мощным торсом и фатоватым  холеным  лицом.
Костюм денди на теле атлета, недюжинная дремлющая сила,  таящая  в  себе
опасность, и небрежная грация движений. Иссиня-черные волосы.  Тоненькие
черные усики, в соседстве с пышными, свисающими до подбородка усами сто-
явших рядом кавалерийских офицеров, делали его похожим на европейца. Ли-
цо человека, наделенного отменным здоровьем и таким же аппетитом, откро-
венно жадного до всех жизненных утех. Человека, неколебимо уверенного  в
себе и беззастенчиво пренебрежительного к другим. Он глядел на  Скарлетт
с нагловато-насмешливым огоньком в глазах, и, почувствовав на  себе  его
взгляд, она повернулась в его сторону.
   Она не сразу узнала этого господина, хотя отзвук  какого-то  неясного
воспоминания прошелестел в ее мозгу. Однако это был единственный  мужчи-
на, впервые за много месяцев явно проявивший к ней интерес, и она  улыб-
нулась ему. Он поклонился, она слегка присела, но когда он  мягкой,  ка-
кой-то кошачьей походкой направился к ней, она узнала его и  в  смятении
прижала руку к губам.
   Она стояла оцепенев и смотрела, как он пробирался к ней сквозь толпу.
Потом повернулась, безотчетно стремясь скрыться в комнаты для отдыха, но
ее подол зацепился за какой-то гвоздь. Она яростно дернула и порвала юб-
ку, и в ту же секунду он оказался рядом с ней.
   - Разрешите мне, - сказал он, наклонился и отцепил порванную  оборку.
- А я и не надеялся, что вы узнаете меня, мисс О'Хара.
   Ей показалось странным, что у него такой приятный,  хорошо  модулиро-
ванный голос человека из общества, с певучим чарльстонским выговором.
   Зардевшись от смущения, она с мольбой подняла на него глаза,  ибо  их
последнее свидание теперь отчетливо воскресло в ее памяти,  и  встретила
откровенно веселый и безжалостный взгляд угольно-черных, как ей  показа-
лось, глаз. Каким ветром принесло его  сюда,  этого  ужасного  человека,
ставшего свидетелем ее объяснения с Эшли, которое и сейчас порой возвра-
щалось к ней в ночных кошмарах? Почему он должен был оказаться  здесь  -
этот гнусный негодяй, этот обольститель, которого в порядочных домах  не
пускают на порог! Этот презренный человек, посмевший заявить -  и,  увы,
не без основания, - что она не леди.
   При звуках его голоса Мелани обернулась, и впервые в  жизни  Скарлетт
возблагодарила всевышнего за то, что у нее есть золовка.
   - Вы, кажется, мистер Ретт Батлер, не так ли? - сказала Мелани,  улы-
баясь и протягивая ему руку. - Мы с вами встречались...
   - При самых счастливых обстоятельствах: когда была объявлена ваша по-
молвка, - подтвердил он, склоняясь к ее руке. - Вы  очень  добры,  я  не
ждал, что вы меня вспомните.
   - А что привело вас сюда, в такую даль, мистер Батлер? Ведь вы были в
Чарльстоне?
   - Скучные деловые обязанности, миссис Уилкс. Мне теперь придется час-
тенько наведываться в ваш город. Я подумал, что помимо ввоза товаров мне
следует еще заняться их сбытом.
   - Помимо ввоза?.. - повторила Мелли, наморщив лоб, и тут же  расцвела
улыбкой. - Так вы... Ну конечно же, вы знаменитый капитан Батлер, не раз
прорывавший блокаду! Мы много слышали о вас. Ведь каждая девушка в нашем
городе носит платья, попавшие сюда благодаря вам. Скарлетт, подумай, ка-
кая встреча!.. Что с тобой, дорогая? Тебе дурно? Сядь, скорее сядь!
   Скарлетт, тяжело дыша, опустилась на стул; ей казалось, что  шнуровка
ее корсета вот-вот лопнет. Боаке, какой ужас! Она никогда не думала, что
может снова встретиться с этим человеком. Взяв ее черный веер с  прилав-
ка, он принялся заботливо - о, чрезмерно, подчеркнуто заботливо -  обма-
хивать ее. Лицо его было серьезно, но в глазах все еще плясали насмешли-
вые искорки.
   - По-моему, здесь слишком душно, - сказал он.  -  Неудивительно,  что
мисс О'Хара стало дурно. Разрешите мне проводить вас к окну?
   - Не надо! - Ответ Скарлетт прозвучал так резко, что Мелани с удивле-
нием на нее поглядела.
   - Эта дама теперь уже не мисс О'Хара, а миссис Гамильтон.  Она  стала
моей сестрой, - сказала Мелани, мельком одарив Скарлетт  неясным  взгля-
дом.
   Скарлетт казалось, что она сейчас задохнется, в такое бешенство  при-
вело ее выражение смуглого пиратского лица этого капитана-контрабандиста
Батлера.
   - К обоюдному, я убежден, счастью обеих прелестных дам, - сказал  ка-
питан Батлер с легким поклоном. Это был обычный подобающий случаю  комп-
лимент, но Скарлетт почудилось, что он вложил в него прямо противополож-
ный смысл.
   - Ваши супруги, я надеюсь, присутствуют на этом праздничном  торжест-
ве? Я был бы счастлив возобновить наше знакомство.
   - Мой муж сейчас в Виргинии, - сказала Мелани, гордо вскинув  голову.
- А Чарлз... - Голос се дрогнул, и она не договорила.
   - Он умер в лагере, - жестко произнесла  Скарлетт.  Словно  отрубила.
Когда этот субъект оставит их в покое? Мелани снова с удивлением на  нее
поглядела, а капитан Батлер жестом выразил свое раскаяние за  необдуман-
ный вопрос.
   - Милые дамы... как я неловок! Прошу простить мою бестактность. Я че-
ловек пришлый, но позвольте мне выразить уверенность, что тот,  кто  пал
за родину, будет жить вечно, и это должно служить вам утешением.
   Мелани улыбнулась ему сквозь слезы, а Скарлетт чувствовала, как  гнев
и бессильная ярость шевелятся в ее груди, когтя ее, словно хищный зверь.
Снова он, как подобает джентльмену, произносил вежливые слова соболезно-
вания, но сам не верил в них ни на грош.  Этот  человек  издевается  над
ней. Он знает, что она не любила Чарлза. А Мелани, конечно, слишком глу-
па, чтобы прочесть его истинные мысли. "О господи, лишь бы  еще  кто-ни-
будь не сумел их прочесть!" - внезапно подумала она с ужасом. А что, ес-
ли он расскажет о том, чему был свидетелем? Как можно знать, на что спо-
собен человек, если он не джентльмен? Какой меркой его мерить? Она  под-
няла на него глаза. Он продолжал обмахивать ее веером,  но  она  уловила
насмешливо-сочувственную ухмылку в углах его рта. И  что-то  еще  в  его
взгляде придало ей мужества, усилив неприязнь к нему. Она вырвала веер у
него из рук.
   - Я прекрасно себя чувствую, - сказала она  резко.  -  Совершенно  не
обязательно портить мне прическу.
   - Скарлетт, дорогая! Капитан Батлер, вы не должны обижаться  на  нее.
Она... она всегда так - сама не своя, когда при ней упоминают имя нашего
бедного Чарлза... И вероятно, нам все же не следовало сегодня  приходить
сюда. Вы видите, мы еще в трауре, и все это веселье, эта музыка  слишком
тяжкое испытание для бедной малютки.
   - О, я понимаю, - проговорил он с подчеркнутой  серьезностью.  Повер-
нувшись к Мелани, он  пристально  поглядел  на  ее  встревоженное  лицо,
встретил взгляд ее ясных глаз, и в чертах его  смуглого  лица  произошла
еле уловимая перемена: они смягчились, и невольное уважение промелькнуло
в его взгляде.
   - Мне кажется, вы очень сильная духом женщина, миссис Уилкс.
   "А обо мне ни слова!" - раздраженно подумала Скарлетт. Мелани смущен-
но улыбнулась:
   - Ну что вы, капитан Батлер! Просто комитет попросил нас обеих  поси-
деть в киоске, потому что в последнюю минуту... Вам нужна наволочка  для
диванной подушки? Вот очень красивая, с флагом.
   Она повернулась к трем кавалеристам, появившимся  перед  киоском.  На
секунду у нее мелькнула мысль, что этот капитан Батлер  вполне  приятный
человек. Потом она пожалела, что между ее юбкой и стоявшей возле  киоска
плевательницей нет другой более основательной преграды, кроме драпировки
из кисеи, ибо янтарно-желтые комочки кавалерийской табачной жвачки дале-
ко не так точно попадали в цель, как пули кавалерийских  пистолетов.  Но
она тут же забыла и про капитана Батлера, и про Скарлетт, и  про  плева-
тельницу, увидев новых покупателей, столпившихся у киоска.
   Скарлетт молча сидела на табуретке, обмахиваясь веером и страстно же-
лая, чтобы капитан Батлер поскорее возвратился туда,  где  ему  положено
быть, - на свой корабль.
   - Давно ли скончался ваш супруг?
   - Давно. Почти год назад.
   - И канул в Лету, думается мне.
   Не будучи уверена в том, что такое "Лета", но  безошибочно  чувствуя,
что в этих словах скрыта насмешка, Скарлетт промолчала.
   - И долго вы были замужем? Простите мой вопрос, но я давно не  загля-
дывал в эти края.
   - Два месяца, - нехотя отвечала Скарлетт.
   - Как поистине трагично. - Он произнес это довольно небрежным тоном.
   "О, чтобы тебе пропасть!", - в бешенстве подумала Скарлетт. Будь  это
кто-нибудь другой, она окинула бы его ледяным взглядом  и  попросила  бы
удалиться. Но этот человек знал про нее и про Эшли и понимал, что она не
любила Чарлза. Она была связана по рукам  и  ногам.  Она  сидела  молча,
опустив глаза на свой веер.
   - И сегодня ваш первый выход в свет?
   - Я понимаю, это выглядит странно, - поспешила объяснить Скарлетт.  -
Но барышням Маклюр, которые должны были сидеть в этом киоске, неожиданно
пришлось уехать, и, кроме нас с Мелани, заменить их никто не мог, и...
   - Любую жертву не жалко принести во имя Правого Дела.
   То же самое говорила и миссис Элсинг, только ее слова звучали  как-то
по-иному. Гневный ответ был у Скарлетт уже наготове, но она вовремя при-
кусила язык. В конце концов она ведь здесь не ради "Правого Дела", а по-
тому, что ей до смерти надоело сидеть дома.
   - Этот обычай - носить траур и замуровывать женщин до конца их дней в
четырех стенах, лишая естественных жизненных радостей, - раздумчиво про-
говорил капитан Батлер, - всегда казался мне столь  же  варварским,  как
индийский ритуал самосожжения.
   - Как индийский - что?
   Он рассмеялся, и она покраснела, поняв, что обнаружила свое невежест-
во. Как отвратительны люди, которые говорят о непонятном!
   - В Индии, когда человек умирает, его не предают земле, а сжигают,  и
жена тоже восходит на погребальный костер и сгорает вместе с ним.
   - Какой ужас! Зачем они это делают? И неужели полиция не вмешивается?
   - Ну, разумеется, нет. Вдова, не пожелавшая сжечь себя вместе  с  му-
жем, становится изгоем. Все почтенные индийские матроны станут говорить,
что она не умеет вести себя как настоящая леди, - совершенно так же, как
эти почтенные матроны вон там в углу сказали бы про вас, взбреди  вам  в
голову появиться здесь сегодня в красном платье и  пройтись  в  кадрили.
Лично мне обряд самосожжения представляется более милосердным, чем  обы-
чаи нашего прекрасного Юга, требующие, чтобы вдова надела траур  и  пог-
ребла себя заживо.
   - Как вы смеете! Я вовсе не считаю себя погребенной заживо!
   - Поразительно, как женщины исступленно держатся за свои цепи! Вы на-
ходите индийский обычай чудовищным? А хватило бы  у  вас  смелости  поя-
виться сегодня здесь, если бы этого не потребовалось для нужд Конфедера-
ции?
   Скарлетт никогда не была большой мастерицей вести такого рода  споры,
а на этот раз и вовсе смешалась, ибо не могла не признать в душе правоты
своего собеседника. Но пора все же дать ему отпор.
   - Ну разумеется, я никогда бы этого не сделала. Это было бы  проявле-
нием неуважения к... к памяти... Могло бы показаться, что я не лю...
   Чувствуя на себе его  веселый,  откровенно  насмешливый  взгляд,  она
умолкла. Он ведь знает, что она не любила Чарлза, и не станет  снисходи-
тельно-вежливо выслушивать ее приличествующие случаю  притворно-скорбные
излияния. Это невыносимо, невыносимо иметь дело с человеком, который  не
умеет быть джентльменом! Джентльмен всегда делает вид, что  верит  даме,
даже если он знает, что она говорит неправду. Такое рыцарство у  южан  в
крови. Джентльмен всегда ведет себя как воспитанный человек, говорит то,
чего требуют правила хорошего тона, и старается облегчить даме жизнь.  А
для этого субъекта, как видно, никакой закон не писан, и ему  явно  дос-
тавляет удовольствие говорить о таких вещах, касаться которых не положе-
но.
   - Я внимаю вам, затаив дыхание.
   - Вы ужасный человек, - беспомощно сказала она и опустила глаза.
   Он наклонился над прилавком и, забавно имитируя театральный шепот ка-
кого-нибудь злодея с подмостков "Атенеум-Холла", зловеще прошипел  ей  в
ухо:
   - Не бойтесь ничего, прекрасная госпожа! Вашу ужасную тайну я унесу с
собой в могилу!
   - Господи! - испуганно прошептала она в ответ. - Как вы можете  гово-
рить такие вещи!
   - Мне просто хотелось снять тяжесть с вашей души. Или вы ожидали, что
я скажу: "Стань моей, красавица, не то я открою все!"
   Она невольно подняла на него глаза, увидела,  что  он  получает  пря-
мо-таки мальчишеское удовольствие, дразня  ее,  и  неожиданно  для  себя
рассмеялась. Как в самом деле все это глупо, в конце-то  концов!  Батлер
рассмеялся тоже, и так громко, что кое-кто из матрон, сидевших  в  углу,
поглядел в их сторону. Заметив,  что  вдова  Чарлза  Гамильтона  отнюдь,
по-видимому, не скучает в обществе какого-то незнакомца,  они  осуждающе
переглянулись и склонили головы еще ближе друг к другу.
   По залу прокатилась барабанная дробь, и все зашикали, увидя, что док-
тор появился на подмостках и поднял руку, требуя тишины.
   - Мы должны от всего сердца поблагодарить наших прекрасных  дам,  чье
патриотическое рвение и неустанный труд не только позволили  этому  бла-
готворительному базару принести нам необходимые  материальные  средства,
но и преобразили грубую казарму в очаровательный уголок, достойный  при-
нять под свой кров такой цветник прелестнейших дам, какой я перед  собой
вижу.
   Все одобрительно захлопали в ладоши.
   - Наши дамы отдали нам не только свое время, но и свой труд, и очаро-
вательные вещицы, которые вы находите в этих киосках,  вдвойне  очарова-
тельны, поскольку они созданы прекрасными  руками  прекраснейших  женщин
нашего Юга.
   Снова раздались аплодисменты и крики одобрения. Ретт  Батлер,  стояв-
ший, небрежно облокотясь о прилавок, негромко сказал, обращаясь к  Скар-
летт:
   - Какой высокопарный козел, верно?
   Скарлетт ужаснулась: такое святотатство по отношению к самому уважае-
мому гражданину Атланты! Она с укором взглянула на Батлера. Но доктор  с
его длинными седыми трясущимися бакенбардами был и впрямь похож на  коз-
ла, и она с трудом подавила смешок.
   - Однако это не все. Наши добрые дамы-попечительницы,  принесшие  об-
легчение стольким страждущим одним прикосновением своих прохладных рук к
их пылающим лбам и вырвавшие из когтей смерти столько раненых  в  битвах
за Права Юга, знают, каковы наши нужды. Я не стану их  перечислять.  Нам
нужны деньги, чтобы закупать медикаменты в Англии, и здесь среди нас на-
ходится сейчас неустрашимый флотоводец, не раз в течение целого года ус-
пешно прорывавший блокаду наших портов и готовый прорвать ее снова, дабы
доставить потребные нам материалы, - капитан Ретт Батлер!
   Застигнутый врасплох знаменитый контрабандист тем  не  менее  отвесил
элегантный поклон - не слишком ли нарочито элегантный,  если  вдуматься,
промелькнуло у Скарлетт в уме. Казалось, он был  преувеличенно  любезен,
потому что слишком глубоко презирал всех  собравшихся  здесь.  Раздались
бурные аплодисменты, а дамы в углу, вытянув шеи, уставились на капитана.
Так вот, оказывается, с кем кокетничает вдова Чарлза Гамильтона! А  ведь
еще и года не прошло, как схоронила этого беднягу!
   - Нам нужно золото, и я обращаюсь с просьбой о пожертвовании, -  про-
должал доктор. - Да, я прошу жертвы, но жертвы ничтожно малой в  сравне-
нии с теми, какие приносят наши смельчаки в серых мундирах, даже,  я  бы
сказал, смехотворно малой. Я прошу вас, дамы, пожертвовать вашими драго-
ценностями. Я прошу? О нет, это просит  Конфедерация,  это  Конфедерации
нужны ваши драгоценности, и я уверен, что никто из вас не ответит ей от-
казом. Как красиво сверкают драгоценные камни на  прелестных  ваших  за-
пястьях! Как изумительно хороши золотые броши на корсажах наших  патрио-
ток! Но все сокровища Индии померкнут перед ослепительной красотой вашей
жертвы! Золото пойдет в плавильню, а драгоценные камни - на  продажу,  и
на вырученные деньги будут куплены лекарства и все необходимое для  вра-
чевания. Итак, уважаемые дамы, сейчас двое наших излечившихся  от  своих
ран храбрецов обойдут вас, с корзинками в руках и... - Буря  аплодисмен-
тов и взволнованные восклицания заглушили его слова.
   С чувством глубокого облегчения Скарлетт прежде всего подумала о том,
что вдовий наряд не позволил ей, слава тебе господи, надеть ни своих лю-
бимых золотых серег, ни тяжелой золотой цепи, полученной  в  подарок  от
бабушки Робийяр, ни золотых с черной  эмалью  браслетов,  ни  гранатовой
броши. Она смотрела, как маленький зуав с дубовым  лукошком  в  здоровой
руке обходит ту часть зала, где находится ее киоск, и как все женщины  -
и старые и молодые - весело, торопливо стягивают с рук  браслеты,  прит-
ворно взвизгивают от боли, вынимая серьги из ушей, и помогают друг другу
разъять тугие замочки драгоценных колье или открепить от корсажа  брошь.
Позвякивание металла, возгласы: "Постойте, постойте! Вот! Я уже  отцепи-
ла!" Мейбелл Мерриуэзер стягивала с рук парные  браслеты,  обхватывавшие
запястья и руки выше локтей. Фэнни Элсинг,  воскликнув:  "Мама,  позволь
мне!", снимала с головы золотую, обсыпанную мелким  жемчугом  диадему  -
фамильную драгоценность, передававшуюся из поколения в поколение. И вся-
кий раз, как новое пожертвование падало в лукошко,  раздавались  востор-
женные возгласы и аплодисменты.
   Маленький зуав, улыбаясь, приближался теперь к их киоску; висевшее на
локте лукошко уже оттягивало ему руку, и когда он  проходил  мимо  Ретта
Батлера, в лукошко небрежным жестом был брошен тяжелый  золотой  портси-
гар. Зуав поставил лукошко на прилавок, и  Скарлетт  беспомощно  развела
руками в знак того, что у нее ничего нет. Она была  сконфужена,  оказав-
шись единственной женщиной, которой  нечего  было  пожертвовать.  И  тут
блеск массивного обручального кольца приковал к себе ее взгляд.
   На какой-то миг в памяти всплыл образ Чарлза  -  смутно  вспомнилось,
какое у него было лицо, когда он надевал кольцо ей на палец. Но воспоми-
нание это тотчас потускнело, разрушенное мгновенно вспыхнувшим  чувством
раздражения - постоянным спутником всех ее воспоминаний о  Чарлзе.  Ведь
кто, как не он, был повинен в том, что жизнь для  нее  кончена,  что  ее
раньше времени считают старухой.
   Она резко рванула кольцо с пальца. Но оно не  поддавалось.  Зуав  уже
повернулся к Мелани.
   - Постойте! - вскричала Скарлетт. - У меня что-то  есть  для  вас.  -
Кольцо наконец соскользнуло с пальца и, обернувшись, чтобы бросить его в
лукошко, полное колец, браслетов, часов, цепочек и булавок  для  галсту-
ков, она почувствовала на себе взгляд Ретта Батлера. Легкая усмешка тро-
нула его губы. С вызовом отвечая на его взгляд, она бросила  кольцо  по-
верх груды драгоценностей.
   - О, моя дорогая! - прошептала Мелани, сжимая ее руку. Глаза ее сияли
гордостью и любовью. - Моя маленькая, мужественная девочка!  Пожалуйста,
обождите, лейтенант Пикар! У меня тоже найдется кое-что для вас!
   Она старалась снять обручальное кольцо, с которым не расставалась  ни
разу с той минуты, как Эшли надел ей это кольцо на палец. Скарлетт лучше
других знала, как оно ей дорого. Кольцо снялось с трудом, и на  какое-то
мгновение она зажала его в своей  маленькой  ладони.  А  потом  тихонько
опустила в корзину. Зуав направился к матронам, сидевшим в углу, а Скар-
летт и Мелани, стоя плечом к плечу, глядели ему вслед: Скарлетт -  вызы-
вающе откинув голову, Мелани - с тоской, более пронзительной, чем слезы.
И ни то, ни другое не укрылось от человека, стоявшего рядом.
   - Бели бы ты не отважилась на это, я без тебя и подавно никогда бы не
смогла, - сказала Мелани, обнимая Скарлетт за талию и нежно  прижимая  к
себе. Скарлетт хотелось оттолкнуть ее, закричать  -  грубо,  совсем  как
Джералд, когда его допекали: "Отвяжись  от  меня!",  но  капитан  Батлер
смотрел на них, и она только кисло улыбнулась в ответ. Это  было  просто
невыносимо - Мелли всегда все понимает шиворот-навыворот! Впрочем, пожа-
луй, было бы хуже, умей она читать ее истинные мысли.
   - Какой прекрасный жест, - негромко произнес капитан Батлер. -  Такие
жертвы вливают мужество в сердца наших храбрых воинов в серых мундирах.
   Резкие слова готовы были сорваться с губ Скарлетт - ей стоило немало-
го труда сдержать их. Во всем, что бы он ни говорил,  звучала  насмешка.
Она испытывала острую ненависть к этому человеку, стоявшему возле  киос-
ка, небрежно облокотившись о прилавок. И вместе с тем от  него  исходила
какая-то сила. Она ощущала его присутствие как нечто осязаемо-живое, го-
рячее, грозное. И ее ирландская кровь закипала в жилах, когда она читала
вызов в его глазах. Нет, она должна, чего бы это ни стоило, сбить с него
спесь. Он пользовался своим преимуществом перед ней, потому что знал  ее
тайну, и это было невыносимо. Значит, надо найти способ как-то в  чем-то
восторжествовать над ним. Она подавила в себе желание бросить ему в лицо
все, что она о нем думает. Как говаривала Мамушка, мухи слетаются на са-
хар, а не на уксус. Она поймает эту вредную муху, она ее наколет на  бу-
лавку. И тогда уже он будет в ее власти.
   - Благодарю за комплимент, - сказала она и очаровательно  улыбнулась,
делая вид, что не заметила скрытой в его словах насмешки,  -  и  вдвойне
приятно услышать его от такого прославленного человека, как капитан Бат-
лер.
   Он закинул голову и расхохотался. Прямо-таки  загоготал,  со  злостью
подумала Скарлетт, заливаясь краской.
   - Почему вы не говорите прямо того, что думаете? - спросил он,  пони-
зив голос настолько, чтобы среди всеобщего шума и веселья  никто,  кроме
нее, не мог его услышать. - Почему не сказать мне в глаза, что  я  него-
дяй, не умею вести себя как подобает  джентльмену  и  должен  немедленно
убираться отсюда, не то вы прикажете кому-нибудь из этих мальчиков в се-
рых мундирах вызвать меня на дуэль?
   Ей хотелось ответить ему какой-нибудь колкостью, но, сделав над собой
героическое усилие, она сказала:
   - Что с вами, капитан Батлер? Что это вам взбрело в голову?  Всем  же
известно, какую вы себе снискали славу своей храбростью,  своей...  сво-
ей...
   - Вы меня разочаровали, - сказал он.
   - Разочаровала?
   - Конечно. Во время нашей первой и столь знаменательной встречи я ду-
мал: вот девушка, наделенная, помимо красоты, еще и  отвагой.  Теперь  я
вижу, что осталась только красота.
   - Вы хотите сказать, что я трусиха? - Она сразу ощетинилась.
   - Безусловно, у вас не хватает смелости признаться в том, что вы  ду-
маете. Впервые увидев вас, я сказал себе: таких девушек - одна на милли-
он. Она совсем не похожа на этих маленьких дурочек, которые верят всему,
что говорят их маменьки, и прячут свои желания и чувства, а порой и раз-
битые сердца под нагромождением пустопорожних учтивых слов.  Я  подумал:
мисс О'Хара - натура незаурядная. Она знает, чего хочет, и не боится  ни
открыто об этом сказать, ни... швырнуть вазу.
   - Так вот, - сказала  она,  давая  волю  своему  гневу,  -  сейчас  я
действительно скажу все, что думаю. Будь вы хоть  сколько-нибудь  воспи-
танным человеком, вы бы не пришли сюда и не стали бы говорить  со  мной.
Вам следовало бы понимать, что я не имею ни малейшего  желания  вас  ви-
деть! Но вы не джентльмен! Вы грубое, отвратительное животное! И пользу-
ясь тем, что ваши паршивые суденышки как-то ухитряются обставлять в пор-
тах янки, вы позволяете себе приходить сюда и издеваться над  настоящими
храбрыми мужичинами и над женщинами, которые  готовы  пожертвовать  всем
ради Правого Дела...
   - Минутку, минутку, - широко ухмыляясь, прервал он ее,  -  вы  начали
прекрасно и в самом деле сказали то, что думаете, но умоляю, не говорите
мне о Правом Деле. Мне уже осточертело про это слушать, да и вам,  руча-
юсь, тоже.
   - Да как вы можете... - горячо начала было она, но тут  же  спохвати-
лась, чувствуя, что он готовит ей ловушку.
   - Я долго стоял в дверях и наблюдал за вами, а вы меня не  видели,  -
сказал он. - И за другими девушками тоже. И у всех было одинаковое выра-
жение лица, словно их отлили из одной формы. А у вас - другое. По вашему
лицу можно читать, как по книге. Вас совершенно не увлекало ваше  сегод-
няшнее занятие, и могу поклясться, что ваши мысли были далеки и от  Пра-
вого Дела, и от нужд госпиталя. У вас на лице было написано, что вам хо-
чется развлекаться и танцевать, да вот нельзя. И вас это бесит. Ну приз-
навайтесь, я прав?
   - Я не желаю продолжать этот разговор, капитан Батлер, - сдержанно  и
сухо сказала она, отчаянно стараясь вновь обрести  чувство  собственного
достоинства. - Как бы много ни возомнили вы  о  себе,  став  "знаменитым
контрабандистом", это еще не дает вам права оскорблять дам.
   - "Знаменитым контрабандистом"? Да вы шутите! Прошу, уделите мне  еще
минуту вашего бесценного внимания, прежде чем я кану для вас в  небытие.
Я не хочу, чтобы столь очаровательная юная патриотка оставалась  в  заб-
луждении относительно моего истинного вклада в дело Конфедерации.
   - Мне неинтересно слушать ваше бахвальство.
   - Контрабанда для меня просто промысел - я делаю на этом деньги.  Как
только это занятие перестанет приносить доход, я его брошу. Ну,  что  вы
теперь скажете?
   - Что вы низкий, корыстный человек - не лучше янки.
   - Абсолютно правильно. - Он усмехнулся. - И,  кстати,  янки  помогают
мне делать деньги. Не далее как в прошлом месяце я пригнал свой  корабль
прямо в нью-йоркскую гавань и взял там груз.
   - Как? - воскликнула Скарлетт, невольно загоревшись  интересом.  -  И
они не обстреляли ваш корабль?
   - О, святая наивность! Разумеется, нет.  Среди  северян  тоже  немало
несгибаемых патриотов, которые не прочь заработать, сбывая товар  конфе-
дератам. Я завожу свой корабль в нью-йоркскую гавань, закупаю у торговых
фирм северян - шито-крыто, разумеется, - все, что мне требуется, подымаю
паруса - и был таков. А когда это становится слишком опасным, я ухожу  в
Нассау, куда те же самые патриоты-северяне привозят  для  меня  снаряды,
порох и кринолины. Это куда удобнее, чем плавать в Англию. Порой  бывает
несколько затруднительно проникнуть в чарльстонский  или  уилмингтонский
порт, но вы изумитесь, если я вам скажу, в какие  щели  умеют  проникать
маленькие золотые кружочки.
   - Конечно, я всегда знала, что янки мерзкие твари, но чтобы...
   - Стоит ли тратить словесный пыл на янки, которые честно набивают се-
бе карман, продавая свой Союз Штатов? Это не будет иметь никакого значе-
ния в веках. Все сведется к одному концу. Янки знают,  что  Конфедерация
рано или поздно будет стерта с лица земли, так почему бы им пока что  не
заработать себе на хлеб?
   - Стерта с лица земли? Конфедерация?
   - Ну разумеется.
   - Будьте столь любезны - освободите меня от вашего присутствия  и  не
вынуждайте вызывать мой экипаж, дабы от вас избавиться!
   - Какая пылкая маленькая мятежница! - с усмешкой проговорил он,  пок-
лонился и неспешно зашагал прочь,  покинув  ее  в  состоянии  бессильной
ярости и негодования, и к этому примешивался непонятный ей самой  осадок
разочарования - разочарования, как у  обиженного  ребенка,  чьи  детские
мечты разлетелись в прах. Как смеет он так отзываться о тех, кто помога-
ет прорывать блокаду! И как посмел он сказать, что Конфедерацию сотрут с
лица земли! Его следует расстрелять, расстрелять, как изменника! Она об-
вела глазами зал, увидела знакомые лица - смелые, открытые, воодушевлен-
ные, уверенные в победе, и странный холодок вдруг закрался в ее  сердце.
Сотрут с лица земли? И эти люди допустят? Да нет, конечно же, нет!  Сама
эта мысль была предательской и нелепой.
   - О чем это вы шептались? - повернувшись к Скарлетт, спросила Мелани,
когда покупатели ушли. - Миссис Мерриуэзер - я заметила - не  сводила  с
тебя глаз, а ты ведь знаешь, дорогая, как она любит посудачить.
   - Этот человек совершенно невыносим -  невоспитанная  деревенщина,  -
сказала Скарлетт. - А старуха Мерриуэзер - пускай себе судачит. Мне  на-
доело прикидываться дурочкой для ее удовольствия.
   - Ну что ты, право, Скарлетт! - воскликнула  чрезвычайно  скандализо-
ванная Мелани.
   - Тише, - сказала Скарлетт. - Доктор Мид  намерен  сделать  еще  одно
объяснение.
   Когда доктор заговорил, зал немного притих. Для начала доктор  побла-
годарил пожертвовавших драгоценности дам за щедрость.
   - А теперь, дамы и господа, я хочу сделать  вам  сюрприз.  Предложить
нечто столь новое, что кого-то это может даже шокировать. Но я прошу вас
не упускать из виду, что все здесь делается для наших госпиталей  и  для
наших мальчиков, которые в них лежат.
   Все начали придвигаться ближе, протискиваться вперед, стараясь  отга-
дать, какой ошеломляющий сюрприз может преподнести им почтенный доктор.
   - Сейчас начнутся танцы - и как всегда, разумеется, с кадрили, за ко-
торой последует вальс. Все последующие танцы - полька, шотландский,  ма-
зурка - будут перемежаться короткими кадрилями. Мне хорошо известен  га-
лантный обычай соперничества за право повести  кадриль,  а  вот  на  сей
раз... - Доктор вытер платком вспотевший лоб и хитро покосился  в  угол,
где среди прочих матрон сидела и его жена - ...на сей раз,  джентльмены,
тому, кто хочет повести кадриль с дамой по своему  выбору,  придется  за
это платить. Аукцион буду проводить я сам, а все вырученные деньги  пой-
дут на нужды госпиталей.
   Веера застыли в воздухе, и по толпе пробежал взволнованный  шепот.  В
углу среди матрон поднялась форменная суматоха. Миссис  Мид,  отнюдь  не
одобряя в душе действий своего супруга, тем не  менее  решительно  взяла
его сторону и оказалась в трудном положении. Миссис Элсинг, миссис  Мер-
риуэзер и миссис Уайтинг сидели пунцовые от негодования. Но тут  солдаты
внутреннего охранения внезапно разразились громкими  криками  одобрения,
которые тотчас были подхвачены и другими гостями в военной форме, а тог-
да уж и молоденькие девушки начали радостно подпрыгивать на месте и хло-
пать в ладоши.
   - Тебе не кажется, что это немножко... немножко смахивает на...  тор-
говлю живым товаром? - прошептала  Мелани,  с  сомнением  глядя  на  во-
инственно ощетинившегося доктора, который, как ей всегда  казалось,  был
безупречнейшим джентльменом.
   Скарлетт промолчала, но глаза ее блеснули, а сердце  томительно  сжа-
лось. Ах, если бы она не была в трауре! О да, будь она прежней  Скарлетт
О'Хара в травянисто-зеленом платье с темно-зелеными бархатными  лентами,
свисающими с корсажа, и туберозами в темных волосах, кто,  как  не  она,
открыл бы этот бал первой кадрилью? Да, конечно же, она! Не меньше дюжи-
ны мужчин повели бы из-за нее торг и  принялись  бы  выкладывать  деньги
доктору. А вместо того сиди тут, подпирай стенку и смотри, как Фэнни или
Мейбелл поведет большую кадриль, словно первая красавица Атланты!
   Голос маленького зуава с  резко  выраженным  креольским  акцентом  на
мгновение перекрыл шум:
   - Если позволите, я плачу двадцать долларов и приглашаю мисс  Мейбелл
Мерриуэзер.
   Мейбелл спрятала вспыхнувшее от смущения личико  на  плече  Фэнни,  и
другие девушки, хихикая, начали прятаться друг от друга, в то время  как
новые мужские голоса начали выкрикивать новые  имена  и  называть  более
крупные суммы денег. Доктор Мид улыбался, полностью игнорируя  возмущен-
ный шепот, доносившийся из угла, где восседали дамы-попечительницы.
   Поначалу миссис Мерриуэзер громко и решительно заявила, что  ее  Мей-
белл не примет участия в этой затее. Но по мере  того  как  имя  Мейбелл
стало звучать все чаще и чаще, а предложенная за нее сумма  возросла  до
семидесяти пяти долларов, протесты почтенной дамы стали  слабеть.  Скар-
летт, облокотившись о прилавок, подтирала глазами возбужденную толпу,  с
пачками денег в руках окружившую подмостки.
   Ну вот, сейчас они все примутся танцевать - все, кроме нее и  пожилых
дам. Все будут веселиться, кроме нее. Она увидела Ретта Батлера,  стояв-
шего внизу прямо перед доктором, и постаралась сделать вид, что все про-
исходящее ей глубоко безразлично, но было уже поздно:  один  уголок  губ
Ретта насмешливо опустился вниз, а  одна  бровь  выразительно  поднялась
вверх. Скарлетт вздернула подбородок и, отвернувшись, внезапно  услышала
свое имя, произнесенное с характерным чарльстонским акцентом и так гром-
ко, что оно заглушило все другие выкрикиваемые имена:
   - Миссис Чарлз Гамильтон - сто пятьдесят долларов оплотом.
   Когда прозвучало ее имя, а затем сумма,  в  зале  воцарилась  тишина.
Скарлетт, как громом пораженная, сидела окаменев, расширенными от  удив-
ления глазами глядя в зал. Все взоры были обращены на нее.  Она  видела,
как доктор, наклонившись с подмостков, что-то прошептал  Ретту  Батлеру.
Вероятно, объяснял ему, что она в трауре и не может  принять  участия  в
танцах. Но Ретт Батлер только пожал плечами.
   - Может быть, вы выберете какую-нибудь  другую  из  наших  прекрасных
дам? - спросил доктор.
   - Нет, - отчетливо произнес Ретт,  небрежно  окидывая  взглядом  при-
сутствующих. - Миссис Гамильтон.
   - Говорю вам, это невозможно, - раздраженно сказал доктор.  -  Миссис
Гамильтон не согласится...
   И тут Скарлетт услышала чей-то голос и не сразу поняла, что  он  при-
надлежит ей:
   - Нет, я согласна!
   Она вскочила на ноги. От волнения, от радости, что она снова в центре
внимания, снова признанная королева бала, самая привлекательная из всех,
а главное - от предвкушения танцев, - сердце у нее бешено колотилось,  и
ей казалось - она вот-вот упадет.
   - Ах, мне наплевать, мне наплевать на все, что они  там  будут  гово-
рить! - пробормотала она, во власти сладостного безрассудства. Она трях-
нула головой и быстрое вышла из киоска, постукивая каблучками  по  полу,
как кастаньетами, и на ходу раскрывая во всю ширь свой  черный  шелковый
веер. На мгновение перед ее глазами промелькнуло изумленное лицо Мелани,
скандализованные лица дам-попечительниц, раздосадованные  лица  девушек,
восхищенные лица офицеров.
   А потом она стояла посреди зала, и Ретт  Батлер  направлялся  к  ней,
пробираясь сквозь толпу, с этой своей поганой усмешечкой на губах. Да ей
наплевать на него, наплевать, будь он хоть президент Линкольн! Она будет
танцевать, вот и все! Она пойдет в первой паре в  кадрили!  Она  ослепи-
тельно улыбнулась ему и присела в низком  реверансе,  и  он  поклонился,
приложив руку к манишке. Растерянный Леви поспешно  выкрикнул,  стараясь
разрядить обстановку:
   - Виргинская кадриль! Кавалеры приглашают дам!
   И оркестр грянул лучшую, любимейшую из всех мелодий - "Дикси".
   - Как вы посмели привлечь ко мне всеобщее внимание, капитан Батлер?
   - Но, дорогая миссис Гамильтон, вы совершенно явно сами к этому стре-
мились.
   - Как вы посмели выкрикнуть мое имя на весь зал?
   - Но вы же могли отказаться.
   - Я не имела права... ради нашего Дела... я... я не  могла  думать  о
себе, когда вы предложили такую уйму денег,  да  еще  золотом...  Перес-
таньте смеяться, на нас все смотрят.
   - Они все равно будут на нас смотреть. И бросьте  эту  чепуху  насчет
Дела - со мной это не пройдет. Вам хотелось потанцевать, и я предоставил
вам такую возможность. Эта пробежка - последняя фигура кадрили, верно?
   - Да, конечно. Танец окончен, и я хочу теперь посидеть.
   - Почему? Я отдавил вам ногу?
   - Нет... Но про меня начнут судачить.
   - А вам - положа руку на сердце - не все равно?
   - Ну, видите ли...
   - Какое в этом преступление? Почему бы не протанцевать со мной вальс?
   - Но если мама когда-нибудь узнает...
   - Все еще ходите на помочах у вашей матушки?
   - У вас необыкновенно отвратительное свойство издеваться над  благоп-
ристойностью, превращая ее в непроходимую глупость.
   - Но это же и в самом деле глупо. Разве вам не все равно, если о  вас
судачат?
   - Да, конечно... но... Я не хочу об этом говорить.  Слава  богу,  уже
заиграли вальс. От кадрили у меня всегда дух захватывает.
   - Не уклоняйтесь от ответа. Разве вам не безразлично, что  говорят  о
вас эти женщины?
   - Раз уж вам так хочется припереть меня к стенке - хорошо:  да,  без-
различно! Но считается, что это не должно быть безразлично.  Только  се-
годня я не хочу с этим мириться.
   - Браво! Вы, кажется, начинаете мыслить самостоятельно - до  сих  пор
вы предпочитали, чтобы за вас думали другие. В вас пробуждается  жизнен-
ная мудрость.
   - Да, но...
   - Если бы вы возбуждали о себе столько толков, как я, вы  бы  поняли,
до какой степени это не имеет  значения.  Подумайте  хотя  бы:  во  всем
Чарльстоне нет ни одного дома, где я бы  был  принят.  Даже  мой  щедрый
вклад в наше Праведное и Святое Дело не снимает с меня этого запрета.
   - Какой ужас!
   - Да вовсе нет. Только потеряв свою так  называемую  "репутацию",  вы
начинаете понимать, какая это обуза и как хороша приобретенная такой це-
ной свобода.
   - Вы говорите чудовищные вещи!
   - Чудовищные, потому что это чистая  правда.  Без  хорошей  репутации
превосходно можно обойтись при условии, что у вас есть деньги  и  доста-
точно мужества.
   - Не все можно купить за деньги.
   - Кто вам это внушил? Сами вы не могли бы  додуматься  до  такой  ба-
нальности. Что же нельзя купить за деньги?
   - Ну, как... я не знаю...  Во  всяком  случае,  счастье  и  любовь  -
нельзя.
   - Чаще всего можно. А уж если не получится, то им всегда можно  найти
отличную замену.
   - И у вас так много денег, капитан Батлер?
   - Какой неделикатный вопрос! Я просто поражен, миссис  Гамильтон.  Ну
что ж, да. Для молодого человека, оставленного в  дни  беспечной  юности
без гроша, я неплохо преуспел. И не сомневаюсь,  что  на  блокаде  сумею
сколотить миллион.
   - О нет, не может быть!
   - О да! Большинство людей почему-то никак не могут уразуметь, что  на
крушении цивилизации можно заработать ничуть не  меньше  денег,  чем  на
создании ее.
   - Как это понять?
   - Ваше семейство да и мое семейство и все здесь присутствующие нажили
свои состояния, превращая пустыню в цивилизованный край.  Так  создаются
империи. И на этом сколачиваются состояния. Но  когда  империи  рушатся,
здесь возможности для поживы не меньше.
   - О какой империи вы толкуете?
   - О той, в которой мы с вами обитаем, - о Юге, о Конфедерации, о  Ко-
ролевстве Хлопка. Эта империя трещит по  всем  швам  у  нас  на  глазах.
Только величайшие дураки могут этого не видеть и не использовать в своих
интересах надвигающийся крах. Я наживаю свой капитал на  крушении  импе-
рии.
   - Так вы и в самом деле считаете, что янки сотрут нас с лица земли?
   - Конечно! Какой смысл прятать, как страус, голову под крыло?
   - О господи, эти разговоры нагоняют на меня тоску! Неужели вы никогда
не можете поговорить о чем-нибудь приятном, капитан Батлер?
   - Может быть, я угожу вам, если скажу, что ваши глаза - как два  дра-
гоценных сосуда, наполненных до краев прозрачнейшей зеленоватой  влагой,
в которой плавают крохотные золотые рыбки, и когда эти рыбки  плескаются
- как вот сейчас - на поверхности, вы  становитесь  чертовски  соблазни-
тельной?
   - Ах, перестаньте, мне это не нравится...  Какая  дивная  музыка,  не
правда ли? Мне кажется, я могу кружиться в вальсе всю жизнь. Я даже сама
не понимала, как мне этого не хватало!
   - Вы танцуете божественно. Мне еще не доводилось  танцевать  с  такой
великолепной партнершей.
   - Не прижимайте меня к себе так крепко, капитан Батлер.  Все  на  нас
смотрят.
   - А если бы никто не смотрел, тогда бы вы не стали возражать?
   - Вы забываетесь, капитан Батлер.
   - Вот уж нет. Разве это возможно, когда я держу вас в объятиях?.. Что
это за мелодия? Что-то новое?
   - Да. Восхитительная музыка, верно? Мы взяли ее у янки.
   - Как она называется?
   - "В час победы нашей".
   - А какие там слова? Спойте мне.
   Милый, помнишь нашу встречу?
   Ты у ног моих
   Мне в своей любви признался...
   Помнишь этот миг?
   Ты, гордясь мундиром серым,
   Клялся, что готов
   Мне хранить до гроба верность
   И земле отцов.
   Слезы лью я одиноко,
   Новой встречи жду!..
   Верю в час победы нашей
   И в твою звезду!
   Там, конечно, было сказано "синим", но мы переменили на "серым". А вы
прекрасно вальсируете, капитан Батлер. Знаете, у рослых мужчин это редко
получается. И подумать только, что пройдут годы, прежде  чем  мне  можно
будет снова потанцевать.
   - Не годы, а всего несколько минут. Я намерен пригласить вас на  сле-
дующую кадриль. А также и на следующую и еще.
   - О нет! Я не могу! Вы не должны меня приглашать. Моя  репутация  по-
гибнет.
   - От нее и так уже остались одни лохмотья, так что еще один танец ни-
чего не изменит. После пяти, шести танцев я, конечно, могу уступить  эту
честь и другим, но последний танец должен быть моим.
   - Ну, хорошо. Я знаю, что это безумие, но мне все равно.  Мне  напле-
вать, что они там будут говорить. Мне так прискучило сидеть дома взапер-
ти. Я буду танцевать и танцевать...
   - И снимете траур? Вид этого похоронного крепа вызывает во мне содро-
гание.
   - Нет, снять траур я не могу... Капитан Батлер,  не  прижимайте  меня
так крепко. Я рассержусь.
   - А вы великолепны, когда сердитесь. Я прижму вас еще  крепче  -  вот
так, - нарочно, чтобы поглядеть, как вы рассердитесь. Вы даже не  подоз-
реваете, как ослепительны вы были тогда в Двенадцати Дубах, когда, расс-
вирепев, швырялись вазами.
   - Ах, будет вам... Вы что, никак не можете про это забыть?
   - Никак. Это одно из драгоценнейших моих воспоминаний: благовоспитан-
ная красавица-южанка, в которой взыграла ее ирландская кровь. Вы  -  ир-
ландка до мозга костей. Известно вам это?
   - О боже, музыка кончается, а из  задней  комнаты  появилась  тетушка
Питтипэт. Конечно, миссис Мерриуэзер уже напела ей в уши. О, бога  ради,
отойдемте, постоим у окна, я не хочу, чтобы она вцепилась в меня сейчас.
Вы видите, глаза у нее стали от ужаса как плошки.


   ГЛАВА Х

   На следующее утро во время  завтрака  тетушка  Питтипэт  прикладывала
платочек к глазам, Мелани хранила молчание, а Скарлетт держалась вызыва-
юще.
   - Мне наплевать - пусть говорят. Я уверена, что никто не принес  гос-
питалю столько денег, как я. Да и вся эта дрянь, которую вы продавали  в
киосках, тоже принесла меньше.
   - Ах, милочка, разве дело в деньгах? - ломая руки, причитала  тетушка
Питти. - Я просто не могла поверить своим глазам: бедный Чарли всего год
как в могиле, а вы... И этот ужасный  капитан  Батлер,  который  нарочно
выставлял вас напоказ. О, он ужасный,  ужасный  человек,  Скарлетт.  Муж
миссис Колмен - кузины миссис Уайтинг, - он родом из Чарльстона, так она
мне все рассказала про этого Батлера. Он из приличной семьи, но эта пар-
шивая овца в стаде... просто непостижимо, как Батлеры  могли  произвести
на свет такого сына! В Чарльстоне для него закрыты все двери, у него чу-
довищная репутация, и там была история с какой-то девицей... Нечто  нас-
только непристойное, что миссис Колмен даже ничего не знает толком...
   - А я как-то не могу поверить, что он дурной человек, - мягко  прого-
ворила Мелани. - С виду он джентльмен, и притом храбр -  доставлять  нам
оружие, прорывая блокаду...
   - Это не потому, что он храбр, - из духа противоречия  заявила  Скар-
летт, выливая на вафли половину сиропа из соусника. - Он делает это ради
денег. Он сам мне так сказал. Ему наплевать на Конфедерацию,  и  он  ут-
верждает, что янки сотрут нас с лица земли. Но танцует он божественно.
   Дамы онемели от ужаса.
   - Мне все это надоело, я не намерена больше сидеть взаперти. Если они
вчера перемывали мне косточки, значит, репутация моя все равно погибла и
мне нечего терять.
   Она даже не заметила, что повторяет слова Ретта Батлера - так  кстати
они пришлись и так точно выражали ее собственные мысли.
   - Боже мой, что скажет ваша матушка, как узнает? Что она будет думать
обо мне?
   При мысли о том, в какой ужас придет Эллин, если ей когда-нибудь  до-
ведется узнать о скандальном поведении дочери, Скарлетт похолодела  и  в
душе у нее пробудилось раскаяние. Но она тут же приободрилась, вспомнив,
что от Тары до Атланты двадцать пять миль. Тетя Питти,  конечно,  ничего
не скажет Эллин. Ведь это бросит тень и на нее. А раз Питти  не  скажет,
нечего и беспокоиться.
   - Мне кажется... - нерешительно промолвила тетушка Питти, -  мне  ка-
жется, я должна написать об этом Генри... ужасно не лежит у меня к этому
душа, но ведь он единственный мужчина в нашей семье, так  пусть  погово-
рит, внушительно поговорит с этим капитаном Батлером... О господи,  если
бы Чарли был жив... Вы никогда, никогда не должны больше разговаривать с
этим человеком, Скарлетт.
   Мелани сидела молча, сложив руки на коленях. Нетронутые вафли остыва-
ли на ее тарелке. Она поднялась, подошла сзади к  Скарлетт  и  обхватила
руками ее шею.
   - Дорогая, - сказала она, - не расстраивайся. Я  все  понимаю,  и  ты
вчера поступила очень мужественно и очень много сделала для госпиталя. И
если кто-нибудь посмеет сказать о тебе хоть одно дурное слово,  я  сумею
за тебя заступиться... Не плачьте, тетя Питти. Скарлетт было очень труд-
но сидеть все время взаперти. Она еще совсем ребенок.  -  Пальцы  Мелани
нежно перебирали темные волосы Скарлетт. - Может быть, и нам всем  будет
легче, если мы хоть изредка начнем появляться на людях. Может быть,  это
было эгоистично с нашей стороны, что мы, закрывшись  в  четырех  стенах,
предавались своему горю. В войну все по-другому - не так, как  в  мирное
время. Когда я думаю о всех воинах, оторванных от дома, у которых в  на-
шем городе нет никого знакомых, и им не к кому пойти вечерами, и о  тех,
кто лежит в госпиталях - а многие из них ведь уже ходят, но еще не  нас-
только оправились, чтоб вернуться на фронт... Да, конечно, мы вели  себя
эгоистично. Мы должны сейчас же взять к себе из госпиталя трех выздорав-
ливающих, как сделали это все в городе, и каждое воскресенье  приглашать
еще несколько на обед. А ты не тревожься, Скарлетт. Люди не будут о  нас
плохо говорить, они поймут. Мы знаем, что ты любила Чарли.
   А Скарлетт и не думала тревожиться, и рука Мелани,  неясно  трепавшая
ее волосы, вызвала лишь раздражение.  Ей  хотелось  тряхнуть  головой  и
воскликнуть: "А, чепуха!" У нее и сейчас еще огонь  пробегал  по  жилам,
стоило ей вспомнить, как вчера на балу и раненые из госпиталя, и  другие
военные - из войск внутреннего охранения и милиции - оспаривали  друг  у
друга право на танец с нею. И уж меньше всего на свете жаждала она иметь
защитника в лице Мелани. Весьма вам признательна, но она и сама  отлично
может постоять за себя, а если старые мегеры начнут шипеть, ну и  пускай
себе шипят на здоровье, нужны они ей очень! На свете слишком много моло-
дых симпатичных военных, чтобы еще тревожиться из-за старых мегер.
   Тетушка Питтипэт, слушая ласковые увещевания Мелани, вытирала платоч-
ком глаза, и тут появилась Присей с объемистым конвертом в руках.
   - Это вам, мисс Мелли. Маленький негритенок принес.
   - Мне? - удивилась Мелли, вскрывая конверт.
   Скарлетт продолжала уплетать вафли, не обращая внимания на происходя-
щее, и вдруг услышала, как Мелани громко  расплакалась,  подняв,  глаза,
она увидела, что тетушка Питти судорожно прижала руки к груди.
   - Эшли убит! - взвизгнула она, и руки ее безжизненно повисли, а голо-
ва запрокинулась.
   - О боже! - вскричала Скарлетт, чувствуя, как кровь отхлынула  у  нее
от сердца.
   - Нет! Нет! - воскликнула Мелани. - Скорее! Скарлетт,  дай  ей  нюха-
тельные соли! Успокойтесь, успокойтесь, дорогая! Вам лучше? Дышите глуб-
же. Это вовсе не от Эшли. Простите, что я вас так напугала. Я  заплакала
просто от радости. - И она поднесла к губам  какой-то  предмет,  который
был зажат у нее в руке. - О, я так счастлива! - И  она  снова  расплака-
лась.
   Что-то блеснуло у нее в пальцах, и Скарлетт увидела массивное золотое
кольцо.
   - Прочти, - сказала Мелани, указывая на выпавшее у нее из рук письмо.
- О, как он мил, как добр!
   Скарлетт, озадаченная, подняла с полу небольшой листок бумаги и проч-
ла то, что было написано на нем твердым решительным почерком: "Если Кон-
федерации нужна кровь мужчин, то ей пока еще не нужно, чтобы  женщины  с
кровью отрывали от сердца драгоценные для них реликвии. Примите, дорогая
миссис Уилкс, этот знак преклонения перед Вашим мужеством и не  считайте
Вашу жертву бесплодной, ибо за выкуп кольца уплачена сумма, десятикратно
превышающая его стоимость. Капитан Ретт Батлер".
   Мелани с неясностью смотрела на кольцо, снова надетое на палец.
   - Видите, я же говорила вам, что он джентльмен! - сказала Мелани, по-
вернувшись к тетушке Питти и сияя улыбкой, хотя слезы еще  струились  по
ее щекам. - Только человек тонкого воспитания и очень чуткий мог понять,
как тяжело мне было расстаться... Но я пошлю им мою золотую цепочку вза-
мен. Тетя Питти, вы непременно должны написать капитану Батлеру и  приг-
ласить его отобедать с нами в воскресенье, чтобы я могла лично  выразить
ему благодарность.
   И ни тетушке, ни племяннице - в таком они были волнении -  не  пришло
на ум, что капитан Батлер не  почел  нужным  возвратить  и  Скарлетт  ее
кольцо. Но Скарлетт подумала об этом и была раздосадована. Она-то  пони-
мала, что вовсе не душевная тонкость побудила капитана Батлера совершить
этот галантный поступок. Он хотел иметь доступ в дом тетушки Питтипэт  и
нашел безошибочный способ получить приглашение.
   "Я была крайне обескуражена, узнав о том, что ты себе недавно  позво-
лила", - писала Эллин, и Скарлетт, читая за столом ее  письмо,  нахмури-
лась. Да, дурные вести и в самом деле долетают быстро. В Чарльстоне и  в
Саванне ей не раз приходилось слышать, что нигде так не  любят  сплетни-
чать и совать нос в чужие дела, как в Атланте, и теперь  ей  пришлось  в
этом убедиться. Благотворительный базар состоялся в понедельник вечером,
а сегодня был четверг. Кто же из этих старых ведьм  взял  на  себя  труд
оповестить Эллин? В первое мгновение она заподозрила  тетушку  Питтипэт,
но тут же отбросила эту мысль. Тетушка Питтипэт сама тряслась от страха,
как бы ей не пришлось отвечать за вызывающее поведение Скарлетт,  и  от-
нюдь не в ее интересах было доводить до сведения Эллин,  как  плохо  она
справилась со своей ролью дуэньи. Вероятно, это дело рук миссис Мерриуэ-
зер.
   "Мне трудно поверить, что ты могла настолько забыть приличия и  проя-
вить такое отсутствие воспитания. Я готова поглядеть  сквозь  пальцы  на
твое появление в обществе до истечения срока траура,  понимая,  что  это
было продиктовано горячим желанием внести свою лепту в дело помощи  гос-
питалю. Но танцевать, да еще с таким человеком, как  капитан  Батлер!  Я
уже много слышала о нем (да и кто о нем не наслышан?), и всего  лишь  на
прошлой неделе Полин писала мне, что этот господин пользуется очень дур-
ной славой, и в Чарльстоне от него отвернулись все, даже  его  семья,  -
все, за исключением, разумеется, его убитой горем  матери.  Это  глубоко
безнравственный человек, он способен воспользоваться твоей  невинностью,
твоей молодостью, чтобы погубить тебя, опорочить в глазах общества и те-
бя, и твою семью. Как могла мисс Питтипэт так пренебречь своим долгом по
отношению к тебе?"
   Скарлетт посмотрела на тетю Питтипэт, сидевшую напротив нее  за  сто-
лом. Старая дама узнала почерк Эллин и уже надула пухлые губки, как  ре-
бенок, испугавшийся нахлобучки и готовый предотвратить ее потоком слез.
   "Я прихожу в отчаяние при мысли о том, что ты могла так скоро  забыть
все правила хорошего воспитания. Я хотела немедленно отозвать  тебя  до-
мой, но оставила это на усмотрение твоего отца. В пятницу он  приедет  в
Атланту, чтобы объясниться с капитаном Батлером и  забрать  тебя  домой.
Боюсь, он будет с тобой суров, невзирая на мои мольбы. Я  же  уповаю  на
то, что причиной твоего нескромного поведения является просто  молодость
и легкомыслие. Я столь же горячо, как все, готова послужить нашему  Пра-
вому Делу и хочу, чтобы мои  дочери  разделяли  эти  чувства,  но  позо-
рить..."
   Дальше было написано еще много - и все в таком же духе, - но Скарлетт
не прочитала письма до конца. Впервые в жизни она испугалась не на  шут-
ку. Всю ее беззаботность и удаль как ветром сдуло. Она чувствовала  себя
словно провинившийся ребенок - совсем как в десять лет, когда как-то раз
за столом запустила в Сьюлин печеньем. Впервые она слышала столь  резкие
укоры из уст своей всегда такой мягкой матери. Да еще приедет отец и по-
требует объяснения у капитана Батлера. Она поняла, что  каша  заварилась
нешуточная. Джералд, видно, рассвирепел, и на  сей  раз  впервые  ей  не
удастся избежать наказания, забравшись к нему на колени, ласкаясь и дер-
зя.
   - Я... я надеюсь, неплохие новости? - с дрожью в голосе вопросила те-
тушка Питтипэт.
   - Папа приезжает завтра, чтобы задать мне хорошую  трепку,  -  мрачно
объявила Скарлетт.
   - Присей, подай мне нюхательные соли, - пролепетала тетушка Питтипэт,
отодвигая от себя тарелку и отодвигаясь от стола. - Мне... мне дурно.
   - Да они же у вас в кармашке, - сказала Присей, стоя за стулом  Скар-
летт и упоенно предвкушая крупный семейный скандал. Когда мистер Джералд
разбушуется, тут есть на что посмотреть, лишь  бы,  конечно,  ее  бедная
курчавая голова не подвернулась ему под горячую руку.  Тетушка  Питтипэт
порылась в складках юбки и поднесла флакончик к носу.
   - Вы обе должны заступиться за меня и не оставлять нас с  ним  вдвоем
ни на секунду! - вскричала Скарлетт. - Он так любит вас  обеих,  что  не
станет меня шпынять в вашем присутствии.
   - Я не могу, - еле слышно пролепетала тетушка Питтипэт, поднимаясь на
ноги. - Я... я совсем больна. Я должна лечь. Завтра я не встану с посте-
ли. Вы должны извиниться за меня перед ним.
   "Струсила!" - подумала Скарлетт, глядя на нее со злобой.
   Мелани, бледная, испуганная при мысли о встрече с разъяренным  мисте-
ром О'Хара, все же пообещала встать на защиту Скарлетт.
   - Я постараюсь помочь тебе... постараюсь объяснить ему, что ты сдела-
ла это ради госпиталя. Он поймет, я уверена.
   - Ничего он не поймет, - сказала Скарлетт. - О боже, я умру, если мне
придется с позором вернуться в Тару, как грозится мама.
   - Ах, нет, вы не можете вернуться домой! - воскликнула тетушка Питти-
пэт и расплакалась. - Если вы уедете, мне придется... да,  мне  придется
просить Генри переехать к нам, а вы же знаете - я просто не в  состоянии
жить с ним под одной крышей. Но когда мы с Мелли одни во всем доме,  мне
по ночам так страшно, в городе столько пришлых людей.  А  вы,  Скарлетт,
такая храбрая, с вами я ничего не боюсь, даже если в доме нет мужчины.
   - Да нет, не может он увезти тебя в Тару! - воскликнула Мелани. Каза-
лось, она тоже вот-вот расплачется. - Это же теперь твой дом. Что же  мы
будем делать без тебя!
   "Знай вы, что я о вас думаю, верно, прекрасно обошлись бы без  меня",
- угрюмо подумала Скарлетт, от всей души желая, чтобы кто-нибудь другой,
только не Мелани, мог защитить ее от гнева отца. Ей претила  мысль,  что
она должна принимать помощь от человека, который ей так неприятен.
   - Может быть, следует отменить приглашение, посланное капитану Батле-
ру? - заикнулась было тетушка Питтипэт.
   - Но это невозможно! Это было бы неслыханной грубостью!  -  в  полном
расстройстве вскричала Мелани.
   - Помоги мне лечь в постель. Я совершенно расхворалась, -  со  стоном
произнесла тетушка Питтипэт. - О Скарлетт, как вы  могли  причинить  мне
столько огорчений!
   И на следующий день, когда приехал  Джералд,  тетушка  Питтипэт  была
больна и не вставала с постели. Из-за ее запертой двери к нему  полетело
несколько посланий с выражением сожалений, и  две  перепуганные  молодые
женщины были предоставлены за ужином своей судьбе. Джералд  был  зловеще
молчалив, хотя и поцеловал Скарлетт и ущипнул Мелани за щечку, назвав ее
при этом "кузина Мелли". Скарлетт было бы куда легче, если бы он бранил-
ся, разносил ее на все корки и раскаты его голоса сотрясали бы дом. Вер-
ная своему слову, Мелани не отходила от  Скарлетт  и,  шелестя  платьем,
повсюду следовала за ней словно тень, а Джералд был достаточно воспитан,
чтобы не распекать дочь в присутствии золовки.  Мелани  -  не  могла  не
признать Скарлетт - держалась прекрасно, ничем не подавая виду, что зна-
ет о надвигающейся грозе, и в конце концов за  ужином  ей  даже  удалось
втянуть Джералда в разговор.
   - Я жажду услышать от вас новости, - сияя улыбкой, говорила она  Дже-
ралду. - Индия и Милочка пишут нам так редко. А  вы,  конечно,  в  курсе
всех событий. Расскажите нам про свадьбу у Фонтейнов.
   Ее приветливость растопила лед, и Джералд принялся рассказывать,  что
свадьбу отпраздновали скромно - "совсем не то, что было, когда вы венча-
лись", - потому как Джо получил отпуск из армии всего на несколько дней.
Малютка Салли Манро выглядела прелестно. Нет, вот уж как она была одета,
этого он что-то не припомнит. А на второй день? Да она, помнится,  гово-
рили, не меняла туалета.
   - Не меняла? - в один голос воскликнули обе молодые дамы,  пораженные
до глубины души.
   - Ну да, потому что никакого второго дня попросту не было, все  огра-
ничилось первой ночью, - со смехом пояснил Джералд, не сразу  спохватив-
шись, что эти подробности, пожалуй, не  для  дамских  ушей.  Когда  отец
рассмеялся, у Скарлетт немного отлегло от сердца, и она мысленно  побла-
годарила Мелли.
   - На другой день Джо уехал обратно в  Виргинию,  -  поспешно  добавил
Джералд. - Ну и пришлось обойтись без визитов и танцев. А близнецы Тарл-
тоны сейчас дома.
   - Да, мы слышали. Поправляются они?
   - Раны были не тяжелые. Стюарта ранило в колено, а у Брента  сквозное
пулевое ранение плеча. А вы знаете, что о них  упомянули  в  официальных
сообщениях, отметив их храбрость?
   - Вот как? Расскажите!
   - Так ведь отчаянные головы оба. Думается, там  не  без  примеси  ир-
ландской крови, - самодовольно заметил Джералд. - Я что-то позабыл,  чем
они так отличились, только Брент уже получил чин лейтенанта.
   Скарлетт было приятно услышать об их подвигах - приятно, лестно  и  к
тому же пробуждало в ней чувство собственности. Если  мужчина  был  ког-
да-нибудь ее поклонником, у нее навсегда сохранялось убеждение, что он в
какой-то мере принадлежит ей и все его славные  деяния  возвышали  ее  в
собственных глазах.
   - И еще у меня есть новость, которая заинтересует вас обеих, - сказал
Джералд. - Поговаривают, что Стюарт снова ищет своего счастья в  Двенад-
цати Дубах.
   - Кто же она: Милочка или Индия? - взволнованно  спросила  Мелани,  а
Скарлетт поглядела на отца с негодованием.
   - Ну конечно, мисс Индия. Он же ходил за ней по пятам, пока  эта  моя
вертихвостка не вскружила ему голову.
   - О! - промолвила Мелани, несколько ошарашенная бесхитростным  прямо-
душием Джералда.
   - Но и это не все. Брент теперь обхаживает кое-кого в Таре.
   Скарлетт сидела онемев. Вероломство ее поклонников было просто оскор-
бительно. Особенно если вспомнить, как бесились близнецы, когда она  со-
общила им, что выходит замуж за Чарлза. Стюарт даже грозился  застрелить
Чарлза, или Скарлетт, или обоих. Он был великолепен!
   - Сьюлин? - расцветая улыбкой, спросила Мелани. -  Но  мне  казалось,
что мистер Кеннеди...
   - А, этот! - вырвалось у Джералда. - Да,  мистер  Кеннеди  все  ходит
вокруг да около, пугаясь собственной тени, дожидается,  видно,  чтобы  я
напрямик спросил, каковы его намерения. Нет,  речь  идет  о  моей  млад-
шенькой.
   - Кэррин?
   - Но она же еще ребенок! - резко воскликнула Скарлетт, обретя,  нако-
нец, дар речи.
   - Вы были всего на год старше, мисс, когда выходили замуж, -  заметил
Джералд. - Может, вам жалко, что ваш бывший поклонник переметнулся к ва-
шей сестричке?
   Мелани, не привыкшая к такой манере все говорить без  обиняков,  пок-
раснела и велела Питеру подать пирог со сладким картофелем. Она  лихора-
дочно перебирала в уме всевозможные темы для беседы, которые не касались
бы лично никого из присутствующих и могли бы отвлечь мысли мистера О'Ха-
ра от цели его приезда. Но как назло, ей ничего не приходило в голову, а
Джералд, разговорившись, уже не нуждался в поощрении, пока у  него  были
слушатели. Он говорил о казнокрадстве в интендантском ведомстве,  где  с
каждым месяцем все повышаются и повышаются требования, о плебейской глу-
пости Джефферсона Дэвиса и о продажности тех ирландцев, которые вступили
в ряды армии северян, польстившись на казенное жалованье.
   Когда подали вино и дамы встали из-за стола, Джералд, сдвинув брови и
свирепо глядя на дочь, приказал ей задержаться на  несколько  минут  для
разговора с ним с глазу на глаз. Скарлетт с отчаянием и мольбой  посмот-
рела на Мелани. Беспомощно теребя в руках платочек, Мелани покорно вышла
из комнаты и тихонько притворила за собой дверь.
   - Итак, мисс, - загремел Джералд, наливая себе портвейна, -  как  по-
нять ваше поведение? Не успев овдоветь, вы стараетесь подцепить себе но-
вого мужа?
   - Не кричите так, папа, слуги...
   - Им уже, без сомнения, известно - как, впрочем, и всем остальным - о
нашем позоре. Ваша мать от этого слегла, а я не смею  смотреть  людям  в
глаза. Стыд какой! Нет, нет, котенок, плачь - не плачь, на сей раз  тебе
не удастся обвести меня вокруг пальца, - торопливо пробормотал он с нот-
кой испуга в голосе, увидев, что Скарлетт захлопала ресницами и  губы  у
нее жалобно задрожали. - Я тебя знаю. Ты  же  способна  строить  глазки,
стоя у гроба мужа. Ладно, не плачь. Поговорили, и хватит. Теперь я наме-
рен тотчас же повидаться с этим капитаном Батлером, который позволил се-
бе играть добрым именем моей дочери. А наутро... Да не реви ты, тебе го-
ворят. Все равно не поможет. Не поможет, поняла? Это решено - завтра  мы
возвращаемся домой, пока ты здесь не опозорила  окончательно  нас  всех.
Ну, не плачь, котенок, погляди, что я тебе привез! Что, хороший  подаро-
чек? Да ты погляди! Ну, сказки, как ты могла доставить мне столько  хло-
пот - заставила тащиться сюда, в такую даль, когда сама знаешь, у меня и
без того дел по горло? Ладно, не плачь!
   Мелани и тетушка Питтипэт давно уже спали, а Скарлетт лежала без  сна
в теплом полумраке; на душе у нее было тяжело,  и  сердце  сжималось  от
страха. Покинуть Атланту сейчас, когда жизнь снова стала  ее  манить,  и
встретиться лицом к лицу с Эллин! Да она умрет, прежде чем посмотрит ма-
тери в глаза! Если бы она умерла сейчас, сию минуту, вот  тогда  бы  они
все пожалели, что были к ней так жестоки! Она вертелась с боку  на  бок,
голова ее металась по горячей подушке, и вдруг какой-то шум,  нарушивший
тишину погруженной в сон улицы, привлек ее  внимание.  Это  был  странно
знакомый, хотя и неясный, еще отдаленный шум. Она соскользнула с постели
и подошла к окну. Улица, едва различимая  сквозь  лиственный  шатер  де-
ревьев, лежала темная, молчаливая под тускло мерцавшим звездами небесным
куполом. Шум приближался - скрип колес, стук копыт, голоса. И неожиданно
она улыбнулась, узнав хриплый от виски голос, распевавший  с  ирландским
акцентом "В повозке с верхом откидным". Конечно, здесь не Джонсборо и не
день открытия судебной сессии, но тем не менее Джералд возвращался домой
в соответствующем этому знаменательному дню состоянии.
   Скарлетт видела смутные очертания остановившейся перед домом коляски.
Оттуда появились две темные фигуры. Кто-то еще приехал с  отцом.  Темные
фигуры постояли у калитки, звякнула щеколда, и Скарлетт отчетливо  услы-
шала голос отца:
   - А сейчас я исполню тебе "Плач по Роберту Эммету". Эту песню ты дол-
жен знать, приятель. Я научу тебя ее петь.
   - Буду очень рад, - с легким смешком отвечал его спутник. - Только не
сейчас, мистер О'Хара.
   "Боже милостивый, опять этот несносный человек,  этот  Батлер!"  -  с
раздражением подумала Скарлетт, узнав глуховатый голос и манерную медли-
тельную речь. И тут же обрадовалась: ну, по крайней мере,  они  хоть  не
перестреляли друг друга. Даже, как видно, неплохо поладили,  раз  заяви-
лись сюда вдвоем, да еще в таком виде.
   - Я буду петь сейчас, и ты будешь меня слушать, или я застрелю  тебя,
потому что ты оранжист.
   - Не оранжист - чарльстонец.
   - Чем это лучше? Хуже даже. У меня в Чарльстоне две  свояченицы,  так
уж я-то знаю.
   "Он, кажется, хочет оповестить об этом всех соседей?" - в испуге  по-
думала Скарлетт и потянулась за пеньюаром. Но что, собственно, может она
сделать? Не бежать же вниз в такой час, чтобы увести отца с улицы?
   А Джералд без лишних слов закинул голову и, прислонившись к  калитке,
начал выводить могучим басом "Плач". Скарлетт слушала,  облокотившись  о
подоконник и улыбаясь против воли. Такая красивая песня, одна из ее  лю-
бимых. Жаль, что отец немного фальшивит. Она  тихонечко  подхватила  пе-
чальную мелодию:
   На чужой стороне пал бесстрашный герой,
   А вокруг девы - поклонников рой...
   Песня лилась, и Скарлетт услышала какое-то движение в комнатах тетуш-
ки Питтипэт и Мелани. Эти бедняги, конечно, будут очень расстроены.  Они
ведь не привыкли к обществу таких жизнелюбивых ирландцев. Пенье  оборва-
лось, и две темные фигуры слились в одну, прошагали по дорожке и  подня-
лись на крыльцо. Послышался осторожный стук в дверь.
   "Надо, пожалуй, спуститься вниз, - подумала Скарлетт. - В конце  кон-
цов, это же мой отец, а тетя Питти умрет, но не выйдет ночью на  лестни-
цу". К тому же ей никак не хотелось, чтобы слуги увидели ее отца в таком
состоянии. Джералд, пожалуй, еще начнет буянить, если Питер вздумает ук-
ладывать его в постель. Кроме Порка, никто не умеет с ним справляться.
   Она покрепче запахнула пеньюар, зажгла  свечу,  стоявшую  на  столике
возле кровати, и стала спускаться по темной лестнице  в  холл.  Поставив
свечу на подзеркальник, она отомкнула дверь и в колеблющемся свете  раз-
личила Ретта Батлера. Безупречно подтянутый - ни одна оборочка на маниш-
ке не смята - он поддерживал маленького, коренастого Джералда. Как  вид-
но, "Плач" был лебединой песней Джералда, потому что теперь он  уже  без
стеснения повис на руке своего спутника. Длинные  жесткие  седые  волосы
были взлохмачены, галстук переехал набок, грудь сорочки залита вином.
   - Насколько я понимаю, это ваш папаша? - Глаза Ретта лукаво  блестели
на смуглом лице, и их взгляд, казалось, проникал сквозь ее дезабилье.
   - Проводите его в дом, - коротко сказала  Скарлетт,  смущенная  своим
неприбранным видом и злясь на Джералда за то, что он поставил ее в смеш-
ное положение перед этим человеком.
   Ретт Батлер подтолкнул Джералда вперед.
   - Прикажете помочь ему подняться по  лестнице?  Вам  самой  не  спра-
виться. Он довольно тяжел.
   Испуганная столь наглым предложением, она на миг лишилась дара  речи.
Что подумают Мелани и тетушка Питти, затаившиеся у себя в спальнях, если
услышат, что капитан Батлер поднимается ночью в верхние комнаты?
   - О, матерь божья, нет, конечно! Проводите его сюда, в  гостиную,  на
этот канапе.
   - На этот?.. Как вы сказали?
   - Я буду вам крайне признательна, если вы придержите  ваш  язык.  Вот
сюда. Теперь положите его.
   - Прикажете снять с него сапоги?
   - Не надо. Он частенько в них спит.
   Она готова была откусить себе язык - надо же так проговориться!  Ретт
Батлер негромко рассмеялся, укладывая ноги Джералда на небольшую  кушет-
ку.
   - Теперь, пожалуйста, уходите.
   Он вышел в полутемный холл, поднял свою шляпу, которую, входя, бросил
на пороге.
   - Надеюсь увидеться с вами в воскресенье за обедом,  -  сказал  он  и
удалился, бесшумно притворив за собой дверь.
   Скарлетт поднялась в половине шестого - пока слуги не  пришли  накры-
вать на стол к завтраку - и тихонько  спустилась  в  безмолвные  комнаты
нижнего этажа. Джералд проснулся. Он сидел на диване, сжимая свою  круг-
лую голову руками. Казалось, он пытается раздавить  ее  между  ладонями,
как орех. Он украдкой покосился на дочь, когда она  вошла.  Но  малейшее
движение глазами доставляло ему такую боль, что он застонал.
   - С добрым утречком!
   - Как вы себя ведете, па, - сердитым шепотом заговорила  Скарлетт.  -
Явились домой за полночь и перебудили всех соседей своим пением!
   - Разве я пел?
   - Пели! Орали "Плач" на весь квартал.
   - Ничего не помню.
   - Зато соседи будут помнить это до своего смертного часа  -  так  же,
как тетя Питтипэт и Мелани.
   - Мать пресвятая богородица! - простонал Джералд, проводя сухим  язы-
ком по запекшимся губам. - Мы играли, а что было потом, когда кончили, -
хоть убей не помню.
   - Играли?
   - Этот щенок Батлер похвалялся,  что  он  лучший  игрок  в  покер  во
всем...
   - Сколько же вы проиграли?
   - С чего ты взяла? Я выиграл, разумеется. Стаканчик, другой мне всег-
да помогает в игре.
   - Проверьте свой бумажник.
   Очень медленно, словно каждое движение  причиняло  ему  острую  боль,
Джералд достал из кармана бумажник и заглянул в него. Бумажник был пуст,
и он потерянно повертел его в руках.
   - Пятьсот долларов, - сказал он. - Все, что у меня было с собой, что-
бы купить кой-какие вещички у контрабандистов для миссис О'Хара. Даже на
обратный проезд не осталось.
   Скарлетт с возмущением глядела на пустой бумажник, и  в  этот  миг  в
мозгу у нее родилась некая идея и начал быстро созревать план.
   - Теперь я в этом городе не смогу смотреть людям в  глаза,  -  начала
она. - Вы осрамили нас всех.
   - Помолчи немного, котенок. Ты же видишь, у меня голова  раскалывает-
ся.
   - Явились домой пьяный, с этим капитаном Батлером, распевали  во  все
горло, всех перебудили, да еще просадили все деньги в карты.
   - Этот человек слишком ловок в покер - верно, он не джентльмен. Он...
   - Что скажет мама, когда узнает?
   Он в испуге вскинул на нее глаза.
   - Ты же ничего не скажешь матери, не станешь ее волновать? Верно?
   Скарлетт промолчала, поджав губы.
   - Подумай, как это ее расстроит, а у нее такое хрупкое здоровье!
   - А вспомните, па: не далее как вчера вечером вы говорили, что я буд-
то бы опозорила семью! И все из-за какого-то несчастного танца,  который
я протанцевала, чтобы собрать денег для госпиталя! Ну как тут не  запла-
кать!
   - Только не плачь! - взмолился Джералд. - Моя бедная голова этого  не
выдержит, она и так готова лопнуть от боли.
   - И вы еще сказали, что я...
   - Ладно, котенок, ладно, не обижайся на своего бедного, старого  пап-
ку. Я же совсем не думал того, что говорил. Да и не по моей все это час-
ти. Я знаю, что ты хорошая девочка и хотела только добра. Уверен в этом.
   - А ведь грозились с позором увезти меня домой.
   - Ах, доченька, никуда бы я тебя не увез. Это просто чтобы тебя  под-
разнить. Ты ведь не расскажешь маме про деньги? Она и так  расстраивает-
ся, что расходы растут.
   - Нет, - напрямик заявила Скарлетт. - Не скажу, если вы позволите мне
остаться здесь и объясните маме, что ничего такого не было - все это вы-
думки старых сплетниц.
   Джералд скорбно поглядел на дочь.
   - А ведь это настоящий шантаж.
   - А этой ночью был настоящий дебош.
   - Ну, хорошо, забудем все это, - вкрадчиво проговорил  Джералд.  -  А
как ты думаешь, у такой благородной старой дамы, как мисс Питтипэт, най-
дется в доме глоток бренди? Разрази меня гром, до чего ж...
   Скарлетт повернулась, неслышно пересекла холл и направилась в  столо-
вую, чтобы достать бутылку бренди, которую они с  Мелли  называли  между
собой "обморочной бутылкой", поскольку тетушка Питти всякий раз отпивала
из нее глоточек, когда у нее останавливалось сердце  (или  ей  казалось,
что оно останавливается) и она готова была лишиться чувств.  Лицо  Скар-
летт выражало торжество - никаких угрызений совести она  не  испытывала,
хотя и поступила с Джералдом отнюдь не как любящая, преданная дочь.  Те-
перь тревогу Эллин усыпят с помощью обмана, если еще какая-нибудь  досу-
жая сплетница не вздумает ей написать. Теперь она останется в Атланте  и
будет делать все что захочет, а тетю Питтипэт заставит плясать под  свою
дудку. Она отперла погребец и с минуту постояла, приткав к груди бутылку
и стакан.
   Перед ее глазами проносились видения: пикники на берегу пенистых  вод
Персикового ручья и у подножья Стоун-Маунтин; балы и  приемы;  маленькие
послеобеденные танцульки; катанья в колясках и ужины а-ля фуршет по суб-
ботам. Теперь она примет во всем этом участие; окруженная мужчинами, она
будет в центре всех развлечений. А мужчины так легко  влюбляются,  стоит
проявить о них маленькую заботу в госпитале. Теперь госпиталь уже не бу-
дет ей так противен. Выздоравливающие мужчины чрезвычайно  чувствительны
к женскому вниманию. Если девушка достаточно ловка, они падают к ее  но-
гам, как падают в Таре спелые персики с ветвей, стоит легонько  потрясти
дерево.
   Скарлетт возвратилась к отцу с бутылкой возрождающего к жизни  напит-
ка, благодаря судьбу за то, что  прославленная  своей  крепостью  голова
О'Хары не выдержала на сей раз испытания, и неожиданно задала себе  воп-
рос: не повинен ли в этом в какой-то мере капитан Батлер?


   ГЛАВА XI

   На следующей неделе Скарлетт возвратилась после полудня из  госпиталя
домой в очень дурном расположении духа. Она устала стоять целое утро  на
ногах и разозлилась, когда миссис Мерриуэзер сделала ей резкое замечание
за то, что, бинтуя раненому руку, она присела к нему на кровать. Тетушка
Питти и Мелани - обе в самых нарядных своих шляпках - и Присей с  Уэйдом
на руках стояли на крыльце, приготовившись отправиться  с  еженедельными
визитами. Скарлетт, извинившись, что не может их сопровождать, поднялась
к себе.
   Когда все семейство отбыло и даже скрип колес замер  вдали,  она  ти-
хонько прошмыгнула в комнату Мелани и заперла за собой дверь. В строгой,
залитой косыми лучами послеполуденного солнца  девичьей  комнате  царила
тишина. На натертом до блеска полу не было ничего, кроме двух-трех ярких
лоскутных ковриков, и ни единого украшения на беленых стенах.  Только  в
углу Мелани соорудила нечто вроде алтаря.
   Под большим, ниспадающим красивыми складками флагом Конфедерации  ви-
села сабля с золотым эфесом, немало послужившая отцу Мелани в Мексиканс-
кую войну и доставшаяся Чарлзу, когда он уезжал на фронт. Пояс и  порту-
пея Чарлза с револьвером в кобуре висели тут же. А между ними - дагерро-
типный портрет самого Чарлза - неестественно прямого и очень гордого,  в
сером мундире. Большие карие глаза его сияли, на губах играла  смущенная
улыбка.
   Даже не взглянув на портрет, Скарлетт решительным шагом направилась в
противоположный угол, где на маленьком  столике  у  изголовья  неширокой
кровати стояла шкатулка розового дерева. Она достала оттуда перевязанную
голубой ленточкой пачку писем, написанных рукой Эшли и адресованных  Ме-
лани. Сверху лежало письмо, доставленное утром, и  это  письмо  Скарлетт
вынула из конверта.
   Когда она впервые начала украдкой читать эти письма, ее порядком  му-
чила совесть и охватывал такой страх быть пойманной на месте  преступле-
ния, что она едва решалась вскрыть дрожащими пальцами  конверт.  Но  ма-
ло-помалу от частых повторений этой проделки ее не слишком остро  разви-
тое чувство порядочности и вовсе притупилось, да и страх сам  собой  ис-
чез. Иногда еще мелькала мысль: "Что сказала  бы  мама,  узнай  она  про
это?" И тогда начинало противно сосать под ложечкой. Она  понимала,  что
Эллин, вероятно, легче было бы увидеть ее мертвой, чем совершающей столь
бесчестный поступок. Это беспокоило Скарлетт поначалу, ибо  ей  все  еще
хотелось во всем походить на мать. Но соблазн прочесть письма был  слиш-
ком велик, и она выбросила мысль о матери из головы. Именно в те дни на-
чала она приобретать умение отметать от себя неприятные мысли. Она  нау-
чилась говорить себе: "Я не стану думать об этом (или о  том)  сейчас  -
это слишком неприятно. Я подумаю об этом завтра". И  чаще  всего,  когда
наступало завтра, неприятная мысль или не возникала больше, или по  про-
шествии времени уже не казалась такой неприятной. Словом, чтение  тайком
писем Эшли теперь не слишком обременяло ее совесть.
   Мелани, получая письма от Эшли, обычно  охотно  делилась  с  тетушкой
Питти и Скарлетт и читала им оттуда целые куски вслух. Но именно то, что
оставалось непрочитанным, так терзало своей неизвестностью Скарлетт, что
толкнуло ее на чтение писем тайком. Она во что бы  то  ни  стало  хотела
знать, полюбил ли Эшли Мелани после того, как она  стала  его  женой.  И
притворялся ли он когда-нибудь, что любит ее? Говорил ли он ей нежные  и
пылкие слова? Как выражал он свои чувства, с каким жаром?
   Она осторожно развернула листки.
   В глаза бросились ровные, мелким почерком  выведенные  строчки.  "Моя
дорогая женушка", - прочла она. У нее отлегло от сердца.  Он,  как  и  в
прежних письмах, не писал Мелани - "любимая" или "моя возлюбленная".
   "Моя дорогая женушка! Тебя тревожат, пишешь ты, сомнения: не  скрываю
ли я от тебя своих истинных мыслей. Ты спрашиваешь, о чем думаю я в  эти
дни..."
   "Матерь божья! Что это значит: "не скрываю ли я свои истинные мысли"?
- в испуге подумала Скарлетт, так как совесть ее, разумеется,  была  не-
чиста. - Неужели Мелани знает, что у него на душе? Или у  меня?  Неужели
она подозревает, что мы с ним..."
   Руки ее дрожали, когда она снова взялась за письмо, но читая  дальше,
она начала успокаиваться.
   "Дорогая  женушка,  если  я  хоть  что-нибудь  скрывал  от  тебя,  то
единственно лишь потому, что не хотел к твоему беспокойству о моем  здо-
ровье прибавлять еще тревогу о моем душевном состоянии.  Но  ты  слишком
хорошо меня знаешь, чтобы я мог что-нибудь от тебя утаить. Не тревожься.
Я не ранен. Я здоров. Я сыт и время от  времени  имею  даже  возможность
поспать в постели. А большего солдат и не может желать. Но у меня тяжело
на сердце, Мелани, и я открою тебе свою душу.
   В эти летние ночи, когда весь лагерь спит, я долго лежу без сна, гля-
жу на звезды и снова и снова задаю себе вопрос: "Зачем  ты  здесь,  Эшли
Уилкс? Ради чего пошел ты воевать?"
   Не ради почестей и славы, разумеется. Война - грязное занятие, а  мне
грязь претит. Я не воин по натуре и не ищу геройской смерти под  пулями.
И тем не менее я здесь, на войне, в то время как мне богом предназначено
было всего лишь заниматься по мере сил науками  и  сельским  хозяйством.
Видишь ли, Мелани, звук трубы не зажигает мою кровь, и дробь барабана не
понуждает мои ноги спешить в поход, ибо я слишком ясно вижу: нас  преда-
ли. Нас предало наше собственное самомнение, наша уверенность, что любой
южанин стоит дюжины янки, что Король Хлопок  может  править  миром.  Нас
предали громкие слова и предрассудки, призывы к ненависти и демагогичес-
кие фразы: "Король Хлопок, Рабовладение, Права Юга, Будь прокляты  янки"
- ведь мы слышали их из уст тех, кто поставлен над нами, кого мы привык-
ли уважать и чтить.
   И вот когда, лежа на своем одеяле и глядя на звезды, я спрашиваю  се-
бя: "За что ты сражаешься?" - я начинаю думать о Правах Юга, и о хлопке,
и о неграх, и о янки, ненависть к которым внушали нам с пеленок, и пони-
маю, что не здесь надо искать ответа на вопрос, почему  я  взял  в  руки
оружие. Но я вспоминаю Двенадцать Дубов, и косые лучи лунного света  меж
белых колонн, и странно призрачные в этих лучах цветы магнолий, оплетен-
ную вьющимися розами веранду, где прохладно даже в  самый  знойный  пол-
день. И я вижу себя еще ребенком и мать с шитьем в руках. И слышу голоса
негров, усталых, голодных, возвращающихся в сумерках с  поля.  Слышу  их
пение, и скрип ворота над глубоким колодцем, и плеск воды, когда  в  нее
погружается ведро. И вижу длинный спуск к реке через поля хлопчатника, и
туман, ползущий в вечернем сумраке с низины. И я понимаю, почему, не го-
нясь за славой, не ища смерти, страшась страданий и не  питая  ненависти
ни к кому, - я все же здесь. Быть может, это  и  называют  патриотизмом,
любовью к отчему дому, к родному краю. И тем не менее, Мелани,  то,  что
привело меня сюда, еще глубже. Ведь все, о чем я  говорил,  -  это  лишь
символы того, за что я готов отдать жизнь, символы  того  образа  жизни,
который мне дорог. Ибо я сражаюсь за прошлое, за былой уклад жизни,  ко-
торый я так люблю и который, боюсь, утрачен навеки, какие  бы  кости  ни
выпали нам в этой игре, потому что - победим мы или потерпим поражение -
и в том и в другом случае мы проиграли.
   Если мы победим в этой войне и  воплотим  нашу  мечту  -  Королевство
Хлопка - в жизнь, мы все равно проиграли, потому что мы уже будем други-
ми людьми и прежний мирный уклад жизни не возвратится.  Весь  мир  будет
стучаться в наши двери, требуя хлопка, а мы будем назначать цены. И тог-
да, боюсь, мы уподобимся янки, над чьим торгашеством, алчностью и стяжа-
тельством мы сейчас потешаемся. Ну, а если мы проиграем  войну,  Мелани,
если мы проиграем!..
   Я не боюсь ни ран, ни плена, ни даже смерти, если уж: таков мой удел,
- меня пугает одно: чем бы ни окончилась война, возврата к прошлому  уже
не будет. А я принадлежу к прошлому. Я не создан для нынешней  жизни,  с
ее безумной страстью добивать, и, боюсь, не найду себе места и  в  буду-
щем, даже если буду очень стараться. Также и ты, моя дорогая, ибо  мы  с
тобой родственные души. Не знаю, что принесет нам будущее, но оно не бу-
дет столь прекрасным, столь близким нам по духу, как прошлое.
   Я гляжу на наших солдат, спящих рядом со мной, и думаю:  разделят  ли
мои чувства близнецы Тарлтоны, или Алекс, или Кэйд? Понимают ли они, что
сражаются за Дело, которое погибло безвозвратно уже в ту  минуту,  когда
прогремели первые залпы, потому что наше Дело - это, в сущности, наш ук-
лад жизни, а он канул в прошлое навеки. Впрочем,  думаю,  что  их  такие
мысли не мучают и, значит, им повезло.
   Когда я просил тебя стать моей женой, у меня  совсем  не  было  таких
мыслей. Мне наша жизнь в Двенадцати Дубах рисовалась спокойной,  легкой,
приятно-устойчивой. Мы с тобой сродни друг другу, Мелани,  мы  одинаково
любим тишину и покой, и я видел впереди долгие, не слишком богатые собы-
тиями годы, посвященные музыке, книгам, мечтам. Но никак не то, что про-
изошло! Никак не это! Никак не ломку всего старого, не эту кровавую рез-
ню и ненависть! Это слишком дорогая плата, Мелани. Ни Права Юга, ни хло-
пок, ни рабы не стоят того, чтобы платить за них такой ценой - ценой то-
го, что происходит с нами сейчас и что может еще  произойти.  Ведь  если
янки одержат победу, судьба наша будет ужасна. А они еще могут нас  одо-
леть, моя дорогая.
   Я не должен был писать тебе этих слов. Я не должен был так и  думать,
но ты спросила: какая тяжесть лежит у меня на сердце, и я отвечаю  тебе:
страх поражения. Помнишь, на барбекю в день нашей помолвки некий человек
по имени Батлер, судя по произношению чарльстонец, позволил себе нелест-
но отозваться о южанах, обвинив их в невежестве, за что едва не был выз-
ван на дуэль? Помнишь, как близнецы готовы были пристрелить  его,  когда
он сказал, что у нас мало заводов и фабрик, прокатных станов и кораблей,
арсеналов и механических мастерских? Помнишь, как он сказал: флот  севе-
рян может так блокировать наши порты, что мы лишимся  возможности  выво-
зить хлопок? Он оказался прав. Янки вооружены новейшими винтовками, а мы
выходим против них с мушкетами времен Войны за  независимость,  и  скоро
блокада совсем нас задушит - к нам не будут поступать даже  медикаменты.
Нам следовало бы прислушиваться к таким  циникам,  как  Батлер,  которые
знают, что говорят, а не к восторженным болтунам, которые  только  гово-
рят, а дела не знают. Он, в сущности, сказал,  что  Югу  нечем  воевать,
кроме хлопка и спеси. Хлопок наш  стал  бесполезен,  и  осталось  у  нас
только то, что он назвал спесью, а я бы назвал беспримерной отвагой. Ес-
ли бы..."
   Тут Скарлетт аккуратно сложила письмо и сунула его обратно в конверт.
Она не в силах была читать дальше - письмо оказалось слишком скучным.  К
тому же эти глупые мысли о поражении вселили в нее смутную тревогу. Да и
вообще она начала тайком читать эти письма вовсе не для того, чтобы  за-
бивать себе голову странными и малоинтересными фантазиями Эшли. Она нас-
лушалась их предостаточно, сидя с ним на крыльце у себя в  имении  в  те
канувшие в прошлое времена.
   Ей хотелось узнать только одно: пишет ли он Мелани пылкие письма. По-
ка что он их не писал. Она перечитала все до единого письма, хранившиеся
в этой шкатулке, и не обнаружила ни в одном из них ни намека на то, чего
любящий брат не мог бы написать сестре. Это были  нежные  письма,  порой
забавные, порой сбивчивые, но это не были любовные письма. Скарлетт  са-
мой доводилось - и не раз - получать пылкие любовные послания, и она бе-
зошибочно угадывала чутьем, когда в словах сквозила подлинная страсть. В
этих письмах ее не было. И как всегда после такого чтения украдкой,  она
чувствовала приятное успокоение. Письма укрепляли ее уверенность в  том,
что Эшли все еще любит ее. И снова она усмехнулась про себя,  удивляясь,
как Мелани может не видеть, что Эшли любит ее только как друг. А Мелани,
казалось, вовсе не считала, что письмам Эшли чего-то не  хватает.  Впро-
чем, ей ведь не с чем было их сравнивать - она никогда не  получала  лю-
бовных посланий.
   "Он пишет ей совершенно идиотские письма, - думала Скарлетт.  -  Если
когда-нибудь мой муж вздумает писать мне такую галиматью, ему достанется
от меня на орехи! Господи, даже письма Чарли - и те были лучше".
   Она перебирала пальцами уголки писем, разглядывая даты, стараясь при-
помнить содержание каждого письма. В них не было красивых описаний  сра-
жений и биваков, как в письмах Дарси Мида к его родителям или в  письмах
бедняжки Далласа Маклюра к его сестрам-перестаркам. Мисс  Фейс,  и  мисс
Хоуп, и Миды, и Маклюры с гордостью читали эти письма  всем  соседям,  и
Скарлетт не раз испытывала втайне стыд, что Эшли не пишет  Мелани  таких
писем, которые интересно было бы почитать в швейном кружке вслух.
   Казалось, Эшли в этих письмах вообще старался обходить войну молчани-
ем, словно хотел провести некую магическую черту, отделить себя и Мелани
от своего времени, отгородиться от всех событий, которые произошли с то-
го памятного дня, когда слова "форт Самтер" были  у  каждого  на  устах.
Словно он старался убедить себя в том, что никакой войны вообще нет.  Он
писал Мелани о прочитанных вместе книгах, о спетых  вместе  романсах,  о
старых друзьях и о местах, которые он посетил во время своей  поездки  в
Европу. Все его письма были пронизаны тоской по Двенадцати Дубам, и лис-
ток за листком он вспоминал охоту и долгие прогулки верхом по тихим лес-
ным просекам под холодным звездным небом, и пикники, и рыбную  ловлю,  и
тихие лунные ночи, и пленительный величавый покой старого дома.
   Скарлетт вспомнились слова только что прочитанного письма: "Никак  не
то, что произошло! Никак не это". И она услышала в них  крик  измученной
души перед лицом чего-то ужасного, чего нельзя принять и от чего  некуда
скрыться. Слова эти ставили ее в тупик: ведь если Эшли не страшны ни ра-
ны, ни смерть, так чего же он тогда боится? Она старалась разобраться  в
этих сложных мыслях.
   "Война нарушила его покой, а он... он не любит того, что угрожает его
покою... Как я, например... Он любит меня, но боялся  жениться  на  мне,
боялся, что я нарушу уклад его жизни, образ мыслей. Нет, не то чтоб  бо-
ялся, это неверно. Эшли не трус. Какой же он трус, если его имя упомина-
ется в донесениях, и полковник Слоан прислал Мелли письмо и описал,  как
храбро Эшли сражался, как он повел своих солдат в атаку. Когда он  хочет
чего-то достигнуть, нет человека смелее и решительнее его, но... Он  жи-
вет в том мире, что внутри него, а не в том, что его окружает, и не  хо-
чет слиться с ним... И он... О, я не знаю, как это назвать! Если бы тог-
да, год назад, я понимала это, он бы женился на мне, я знаю".
   Она стояла, прижав письма к груди, и с нежностью думала об  Эшли.  Ее
чувство к нему не изменилось - оно было таким же, как в тот день,  когда
она впервые поняла, что любит его. Как в то мгновение, когда ей было че-
тырнадцать лет и она стояла на крыльце в Таре и увидела, как он  подъез-
жает верхом к дому, улыбается и волосы его золотятся в  лучах  утреннего
солнца. И увидев, обмерла. И сейчас она все так же, как та  девочка-под-
росток, преклонялась перед этим мужчиной, совсем его не понимая, и  вос-
хищаясь теми сторонами его натуры, которые были ей самой чужды.  Ее  лю-
бовь все еще была детской мечтой о Прекрасном Принце, не требующей ниче-
го, кроме поцелуя и признания, что и он ее любит.
   Прочтя письма Эшли, Скарлетт уже не сомневалась, что он любит ее, хо-
тя и женился на Мелани, и ей, в сущности, было довольно этой  увереннос-
ти. Она была еще гак молода, и душа ее так нетронута. Близость  с  Чарл-
зом, его неловкие стыдливые ласки не смогли  пробудить  тлевшего  в  ней
подспудного огня, и ее мечты об Эшли не шли дальше поцелуя. В те  корот-
кие лунные ночи, проведенные с Чарлзом, ее чувства еще  не  пробудились,
она еще не созрела для любви. В объятиях Чарлза она не познала ни страс-
ти, ни подлинной нежности, ни высокого накала чувств  в  слиянии  душ  и
тел.
   Плотская любовь была для нее просто уступкой  непонятной  одержимости
мужчин, которую женщина не в состоянии разделить, - чем-то  постыдным  и
мучительным, неизбежно ведущим к еще более мучительному:  к  родам.  Эта
сторона брака не являлась для нее неожиданностью. Накануне свадьбы Эллин
намекнула ей, что супружеские отношения включают в себя нечто такое, что
женщина должна переносить стоически и с достоинством, а из  перешептыва-
ний других матрон в дни ее вдовства она  почерпнула  лишь  подтверждение
этим словам. И Скарлетт была рада, что и брак, и брачная постель-все это
для нее позади.
   Да, это осталось позади - но не любовь. Ведь ее любовь  к  Эшли  была
чем-то совсем иным, отличным от супружеской любви и страсти, чем-то  не-
выразимо прекрасным и священным, и чувство это крепло день ото дня,  вы-
нужденное таиться в молчании, питаясь неиссякаемыми воспоминаниями и на-
деждой.
   Она вздохнула и аккуратно перевязала пачку писем ленточкой,  снова  и
снова раздумывая над тем, что отличало Эшли от всех, но ускользало от ее
понимания. Она продолжала над этим размышлять, стараясь прийти  к  како-
му-то выводу, но, как обычно, задача эта оказалась  непосильной  для  ее
незрелого ума. Она положила письма обратно в шкатулку и захлопнула крыш-
ку. Внезапно ей припомнились последние строки  только  что  прочитанного
письма, в которых упоминалось имя Ретта Батлера, и она нахмурилась.  Как
мог Эшли придавать значение словам, произнесенным этим низким  человеком
год назад? Это странно. Он, несомненно, негодяй, хотя, надо  отдать  ему
должное, - танцует божественно. Только негодяй мог сказать о  Конфедера-
ции то, что она слышала от него на благотворительном базаре.
   Она направилась к трюмо, окинула себя одобрительным взглядом, пригла-
дила выбившиеся из прически темные пряди. Вид белоснежной  кожи  и  чуть
раскосых зеленых глаз, как всегда, поднял ее настроение. Она улыбнулась,
и на щеках заиграли ямочки. Вспомнив, как ее улыбка всегда восхищала Эш-
ли, она выбросила капитана Батлера из головы и с удовольствием полюбова-
лась на свое отражение в зеркале. Мысль о том, что она любит чужого мужа
и только что тайком прочла его письма, адресованные жене, не потревожила
ее совести и не омрачила радости, которую давало ей сознание своей моло-
дости, очарования и окрепшая уверенность в любви Эшли.
   Она отперла дверь и, спускаясь вниз по винтовой лестнице,  запела  "В
час победы нашей". На сердце у нее было легко.


   ГЛАВА XII

   Но хотя побед было одержано немало, война все еще длилась и люди  уже
перестали говорить: "Еще одна, последняя победа - и войне  конец",  -  и
перестали называть янки трусами. Теперь всем становилось ясно, что  янки
далеко не трусы и, чтобы одолеть их, потребуется одержать еще немало по-
бед. Но все же победы были - генерала Моргана и генерала Форреста в Тен-
несси, а впереди маячила триумфальная  победа  во  втором  сражении  при
Булл-Рэне - она представлялась столь очевидной, словно с янки  уже  были
сняты скальпы. Но пока что за эти будущие  скальпы  приходилось  платить
дорогой ценой. Госпитали и дома Атланты были переполнены больными и  ра-
неными, и все больше и больше женщин появлялось в трауре, а унылые  ряды
солдатских могил на Оклендском кладбище становились все длиннее и  длин-
нее.
   Бумажные деньги, выпускавшиеся Конфедерацией, катастрофически обесце-
нивались, а стоимость продуктов и одежды так же  катастрофически  росла.
Тяжелое время податей начало сказываться  на  рационе  жителей  Атланты.
Пшеничная мука становилась редкостью и так  вздорожала,  что  кукурузный
хлеб понемногу вытеснил бисквиты, вафли и сдобные булочки. Из мясных ла-
вок почти исчезла говядина, баранины тоже оставалось мало, и стоила  она
так дорого, что была по карману лишь богачам. Впрочем, в свинине,  битой
птице и овощах недостатка пока не ощущалось.
   А корабли северян все ужесточали блокаду  южных  портов.  Чай,  кофе,
шелка, корсеты из китового уса, одеколоны, журналы мод и книги  станови-
лись малодоступной роскошью. Цены даже на самые дешевые хлопчатобумажные
ткани взлетели так, что дамы, вздыхая, взялись за переделку прошлогодних
нарядов в соответствии с требованиями нового сезона. Ткацкие станки, го-
дами покрывавшиеся пылью на чердаках, перекочевывали вниз,  и  в  каждой
гостиной можно было увидеть рулоны домотканых материй.  Все  -  женщины,
мужчины (в военной форме и в гражданской одежде), дети, негры - все тка-
ли. Серый цвет - цвет мундиров армии конфедератов  -  почти  повсеместно
исчез, уступив место орехово-желтому оттенку домотканой одежды.
   Уже и госпитали начинали ощущать нужду в хинине, каломели,  хлорофор-
ме, опиуме, йоде. Использованные бинты и  марля  стали  слишком  большой
драгоценностью, чтобы их выбрасывать после употребления, и все дамы, ра-
ботавшие в госпиталях, возвращались домой нагруженные корзинками с окро-
вавленным перевязочным материалом, который надлежало  выстирать,  выгла-
дить и снова пустить в дело.
   Но для Скарлетт, едва освободившейся от пут вдовства, эти военные дни
протекали весело и оживленно. Некоторые ограничения в пище и нарядах  не
могли испортить ей настроения - так была она  счастлива,  вырвавшись  на
волю.
   Когда она вспоминала истекший год, где в унылой череде дней один день
был неотличим от другого, ей казалось, что теперь время летит с головок-
ружительной быстротой. Каждый зарождавшийся день сулил какое-нибудь  но-
вое увлекательное приключение, новые знакомства, и она  знала,  что  ка-
кие-то мужчины будут искать с ней встречи и будут говорить ей,  как  она
хороша, заверять, что они почли бы для себя за честь сражаться за нее  и
даже умереть. И хотя она любила Эшли и не сомневалась, что будет  любить
его до последнего вздоха, это ничуть не мешало ей кокетничать напропалую
и получать предложения руки и сердца.
   Неумолчные отголоски войны, доносившиеся в Атланту, вносили  приятную
непринужденность во взаимоотношения, повергавшую людей почтенных в  тре-
вогу. Обескураженные мамаши обнаруживали, что их дочерям наносят  визиты
незнакомые люди, чья родословная никому не известна и которые  не  имеют
при себе рекомендательных писем, и с ужасом замечали, что дочери  разре-
шают этим людям украдкой пожимать им руку. Миссис Мерриуэзер, ни разу не
позволившая будущему супругу поцеловать ее до свадьбы, просто не повери-
ла своим глазам, увидев, что Мейбелл целуется с  маленьким  зуавом  Рене
Пикаром. Ужас ее был тем более неописуем, что  Мейбелл  ничуть  не  была
смущена. И хотя Рене немедленно предложил Мейбелл руку и сердце, это  не
могло изменить существа дела. Миссис Мерриуэзер видела, что  Юг  стреми-
тельно скатывается в бездну морального разложения, и не раз во  всеуслы-
шание об этом заявляла. Остальные матери с жаром поддерживали  ее  точку
зрения и винили во всем войну.
   Но мужчины, приготовившись через неделю-другую сложить голову на поле
боя, не намерены были предпринимать установленное правилами хорошего то-
на длительное и церемонное ухаживание и выжидать год, прежде  чем,  соб-
равшись с духом, назвать свою избранницу по имени - с прибавлением,  ра-
зумеется, обязательного "мисс". Обычно они теперь через три-четыре меся-
ца уже делали предложение. А девушки, хотя и знали, что  настоящая  леди
должна поначалу трижды ответить на предложение отказом и только на  чет-
вертый раз принять его, готовы были сразу же, не раздумывая долго,  ска-
зать "да".
   Эта простота нравов, принесенная войной, сделала жизнь необычайно ув-
лекательной для Скарлетт. Если бы не грязная зачастую работа  сиделки  и
не тоскливая обязанность скатывать бинты, она, пожалуй, ничего не  имела
бы против того, чтобы война длилась вечно. В сущности, она  и  работу  в
госпитале переносила теперь без раздражения, ибо здесь ей открывался ог-
ромный простор для ловли поклонников. Раненые были беззащитны  перед  ее
чарами и тут же сдавались на милость победителя. Сменить  повязку,  оте-
реть пот со лба, взбить подушки, помахать веером - и объяснение в  любви
не заставит себя ждать. О, это была поистине райская  жизнь  после  года
такого унылого существования!
   Скарлетт словно бы возвратилась в те времена, когда она еще  не  была
замужем за Чарлзом. Словно бы и не было вовсе этого брака, и она не  по-
лучала страшной вести о смерти мужа, и не произвела на свет Уэйда.  Вой-
на, замужество, рождение ребенка не оставили глубокого следа в ее душе -
она была все та же, что прежде. Скарлетт родила сына, но он был  окружен
такой заботой в красном кирпичном доме тетушки Питтипэт, что  она  легко
забывала о его существовании. Всем своим  нутром  она  чувствовала  себя
прежней Скарлетт О'Хара-Одной из  первых  красавиц  графства.  Она  была
прежней и в помыслах своих, и в поступках, но поле ее деятельности  рас-
ширилось неимоверно. Пренебрегая неодобрением всех друзей тетушки Питти,
она теперь вела тот же образ жизни, что и до замужества; посещала  вече-
ра, танцевала, каталась верхом с военными, флиртовала - словом, проводи-
ла время совершенно так же, как в девичестве, и не позволила себе только
одного - снять траур. Она знала, что это может стать  последней  каплей,
которая переполнит чашу терпения тети Питти и Мелани. Но и в трауре  она
была столь же очаровательна, как в девичьем наряде, приятна и мила в об-
хождении - пока ей не мешали жить по-своему, любезна и внимательна - по-
ка это не доставляло ей хлопот, и столь  же  тщеславна  по  части  своей
внешности и успехов в обществе.
   Еще совсем недавно она была  несчастна,  а  теперь  чувствовала  себя
счастливой: у нее были поклонники, они неустанно твердили ей  о  несрав-
ненной прелести ее чар, и счастье ее было бы полным, будь Эшли не  женат
на Мелани и не угрожай ему опасность. И все же пока Эшли был далеко, она
как-то легче мирилась с мыслью, что он принадлежит не ей. Казалось, пока
он там, в Виргинии, отделенный от Атланты сотнями миль, она в  такой  же
мере владеет им, как Мелани.
   Так пролетали дни осени 1862 года, заполненные работой  в  госпитале,
скатыванием бинтов, танцами, прогулками за город  -  занятиями,  изредка
прерываемыми короткими наездами домой в Тару.  Посещения  эти  приносили
разочарование - слишком мало было возможности для спокойных, долгих  бе-
сед с Эллин, о которых Скарлетт мечтала в Атланте, слишком мало  свобод-
ного времени, чтобы посидеть возле занятой шитьем матери, вдыхая неясный
аромат лимонной вербены, слушая, как шуршит ее шелковое платье, чувствуя
на своей щеке ласковое прикосновение ее мягкой ладони.
   Эллин похудела, постоянно была теперь чем-то озабочена и  с  утра  до
позднего вечера - даже когда вся усадьба погружалась в сон -  оставалась
на ногах. Требования интендантских уполномоченных Конфедерации росли  из
месяца в месяц, имение должно было их выполнять, и задача эта  легла  на
плечи Эллин. Даже Джералду впервые за много лет  пришлось  заняться  хо-
зяйством, ибо найти управляющего на место Джонаса  Уилкерсона  оказалось
невозможным, "А Джералд сам объезжал верхом свои владения. Теперь у  Эл-
лин хватало времени лишь на то, чтобы, наскоро поцеловав дочь,  пожелать
ей спокойной ночи, Джералд целыми днями пропадал в поле, и Скарлетт ску-
чала дома одна. Даже у сестер были теперь свои заботы.  Сьюлин  и  Фрэнк
Кеннеди нашли наконец "общий язык", и Сьюлин напевала "Когда войне  при-
дет конец" с таким лукавым видом, что это порядком  бесило  Скарлетт,  а
Кэррин утопала в мечтах о Бренте Тарлтоне, и с ней ни о  чем  невозможно
было поговорить.
   Словом, хотя Скарлетт всегда с радостью  предвкушала  поездку  домой,
она не испытывала огорчения, когда почта доставляла неизбежное письмо, в
котором тетушка Питти и Мелани заклинали ее возвратиться в Атланту.  Эл-
лин же в этих случаях всегда вздыхала, опечаленная мыслью о  разлуке  со
старшей дочерью и своим единственным внуком.
   - Я понимаю, что нельзя быть  такой  эгоистичной  и  удерживать  тебя
здесь, когда твоя помощь нужна в Атланте  раненым,  -  говорила  она.  -
Только... только обидно, моя дорогая, что я так и  не  выкроила  времени
спокойно побеседовать с тобой. Я как-то даже  не  успела  почувствовать,
что ты все та же, моя маленькая дочурка, а теперь уже надо расставаться.
   - Я всегда, всегда буду вашей маленькой дочуркой, - говорила Скарлетт
и прятала лицо на груди Эллин, чувствуя внезапно  вспыхнувшие  угрызения
совести. Она не могла признаться матери, что не уход за ранеными  конфе-
дератами, а танцы и поклонники влекут ее назад в Атланту. Теперь она уже
многое утаивала от Эллин. Но самым главным секретом было  то,  что  Ретт
Батлер стал довольно частым гостем в доме тетушки Питтипэт.
   Это тянулось уже не первый месяц: всякий раз, приезжая в город,  Ретт
Батлер неизменно появлялся в их доме, увозил Скарлетт кататься в  коляс-
ке, сопровождал ее на танцы и благотворительные базары и поджидал у  во-
рот госпиталя, чтобы отвезти домой. Она уже перестала  бояться,  что  он
выдаст кому-нибудь ее секрет, и все же в каком-то уголке  мозга  гнезди-
лась беспокойная мысль: он ведь знает всю правду про нее и Эшли,  -  она
предстала перед ним в самом непрезентабельном виде. И эта мысль  застав-
ляла Скарлетт прикусить язык, когда капитан Батлер  начинал  ее  раздра-
жать. А раздражал он ее нередко.
   Ему было уже за тридцать, и она чувствовала себя с  ним  беспомощной,
словно ребенок: ей не удавалось командовать им, как всеми прочими своими
поклонниками, которые обычно были примерно одного с ней возраста.  А  он
всегда держался так, будто ничто не могло задеть его за живое, многое же
просто забавляло, когда же ему удавалось разозлить ее до такой  степени,
что она угрюмо замыкалась в себе, это только забавляло его  еще  больше.
Эти искусные подтрунивания приводили ее порой в такую  ярость,  что  она
уже переставала владеть собой - ведь наряду с обманчиво утонченной внеш-
ностью, унаследованной от Эллин, ей  достаются  в  удел  и  бешеный  ир-
ландский нрав ее папаши. Прежде она никогда не давала себе труда обузды-
вать свой гнев - разве что в присутствии Эллин. И теперь ей стоило мучи-
тельных усилий удерживать готовое слететь с языка  крепкое  словечко  из
страха перед иронической усмешкой Ретта. Если бы  ей  удалось  хоть  раз
заставить его тоже потерять самообладание, она, быть может,  не  ощущала
бы так остро его превосходства над собой.
   После какой-нибудь очередной словесной дуэли - а Скарлетт  почти  ни-
когда не выходила из них победительницей - она заявляла  Ретту  Батлеру,
что он невыносим, дурно воспитан, не джентльмен и она не  желает  больше
его видеть. Но проходило какое-то время, он возвращался в Атланту, нано-
сил, как положено, визит тетушке Питти и подчеркнуто церемонно преподно-
сил Скарлетт коробку шоколадных конфет, привезенных из Нассау. Или успе-
вал, всех опередив, абонировать для нее кресло  на  музыкальном  вечере,
или пригласить на танец на балу, и его беззастенчивое ухаживание в конце
концов начинало так ее забавлять, что она, смеясь, прощала  ему  прошлые
прегрешения до тех пор, пока он не совершал новых.
   И хотя его манера себя держать раздражала ее неимоверно,  она  все  с
большим нетерпением ждала его посещений. Было в  нем  что-то  отличавшее
его от всех других мужчин; что-то необъяснимо для нее самой притягатель-
ное и странно волнующее крылось в едва уловимой грации его  движений,  и
когда высокая, широкоплечая фигура внезапно вырастала в дверях, Скарлетт
всем телом ощущала его появление, словно ожог, а в  холодной,  неприкры-
то-нагловатой усмешке его темных глаз таилось нечто заставлявшее ее под-
чиняться ему против воли.
   "Право, можно подумать, что я в него влюблена,  -  с  испугом  думала
Скарлетт. - Но я же вовсе не люблю его - непонятно, что со мной  творит-
ся!"
   Однако тревожное, волнующее чувство не проходило. Когда Ретт  Батлер,
принося с собой раздражающее ощущение мужского превосходства,  наведыва-
ются к тетушке Питтипэт, ее упорядоченный дом с его женственной, изнежи-
вающей атмосферой начинал казаться тесным, обветшалым и  немного  старо-
модным. И Скарлетт была не единственным человеком в этом доме,  на  кого
визиты капитана Батлера производили необычное воздействие,  ибо  тетушка
Питтипэт всякий раз при его появлении впадала в неописуемое волнение.
   Тетушка Питтипэт, разумеется, прекрасно понимала, что Эллин не  может
одобрить знакомства капитана Батлера со своей дочерью и было бы недопус-
тимым легкомыслием закрывать глаза на то, что человека этого не принима-
ют ни в одном из хороших домов Чарльстона, но тем не  менее,  выслушивая
его комплименты или протягивая ему для поцелуя руку,  она  проявляла  не
больше твердости духа, чем муха, летящая на запах меда. К тому же  он  -
рискуя, по его словам, жизнью - обычно привозил ей из  Нассау  различные
маленькие сувениры: пакетики с булавками и иголками,  пуговицы,  катушки
шелковых ниток и шпильки для волос. Все эти мелкие предметы стали теперь
почти недоступной роскошью: дамы закалывали волосы деревянными,  выстру-
ганными ножом шпильками ручного изготовления и носили пуговицы из  обтя-
нутых материей желудей, и у тетушки Питти не хватало моральной стойкости
отказаться от таких даров. Самый вид  пакета  с  каким-нибудь  сюрпризом
доставлял ей такую детскую радость, что не вскрыть этот пакет  она  была
просто не в силах. А вскрыв, конечно, уже не могла не принять подарка. А
приняв, уже не находила в себе достаточного мужества, чтобы сказать  да-
рителю, что его репутация не позволяет ему наносить визиты трем одиноким
женщинам, лишенным мужской опеки. Более того: всякий раз  при  появлении
капитана Батлера тетушка Питти начинала ощущать потребность в такой опе-
ке.
   - Никак не пойму, что в нем такого, - со вздохом беспомощно  говорила
она. - Но мне почему-то кажется, что я... вернее, что  он  мог  бы  быть
очень милым, привлекательным человеком, если бы... если бы я не чувство-
вала, что он в общем-то в глубине души не уважает женщин.
   Мелани была шокирована: после того как капитан Батлер выкупил ее  об-
ручальное кольцо, она считала его на редкость деликатным и тонко  воспи-
танным джентльменом. Он всегда был исключительно предупредителен по  от-
ношению к ней, она же держалась с ним несколько стесненно - главным  об-
разом потому, что с детства была очень застенчива в обществе  мужчин;  к
тому же она втайне испытывала к нему жалость, что немало  позабавило  бы
капитана Батлера, догадайся он об этом. Она прониклась  убеждением,  что
он потерпел крушение на романтической почве и это его ожесточило, а  лю-
бовь хорошей женщины могла бы его возродить. В  своей  мирной,  лишенной
треволнений жизни Мелани не приходилось лицом к лицу сталкиваться с  по-
роком, и ей трудно было поверить, что он существует. Доходившие  до  нее
сплетни о Ретте Батлере и некоей девушке из Чарльстона не могли не шоки-
ровать ее, но она не очень-то им верила, и, вместо того чтобы  отвратить
ее от этого человека, они приводили лишь к тому,  что  она,  преодолевая
свою застенчивость и негодуя на ужасную несправедливость света, станови-
лась к нему еще внимательнее.
   Скарлетт же в душе была согласна с тетушкой Питти. Она тоже была уве-
рена, что женский пол не пользуется уважением капитана Батлера  -  хотя,
быть может, он и делал исключение для Мелани. Скарлетт всегда чувствова-
ла себя раздетой, когда он окидывал ее оценивающим взглядом  от  макушки
до пят. О, она сумела бы поставить его на место, произнеси он  при  этом
хоть слово. Но он просто смотрел, и она читала в его откровенно  дерзком
взгляде, что он считает всех женщин как бы своей собственностью и  видит
их назначение в том, чтобы доставлять ему наслаждение,  ежели  он  этого
пожелает. И только когда он смотрел на Мелани, взгляд его  выражал  дру-
гое. Это уже не был холодно-оценивающий взгляд, в нем не таилось насмеш-
ки, и слова его, обращенные к Мелани, всегда звучали как-то по-особому -
с оттенком глубокого уважения, даже преданности и стремления услужить.
   - Не могу понять, почему вы с ней всегда  гораздо  любезнее,  чем  со
мной, - досадливо сказала Скарлетт, оставшись как-то раз с ним  наедине,
когда Мелани и тетушка Питтипэт пошли вздремнуть после обеда.
   На протяжении целого часа наблюдала она, как  Ретт  Батлер  терпеливо
держал на руках моток пряжи для вязания, помогая  Мелани  ее  сматывать,
заметила, с каким вежливо-непроницаемым лицом слушал он, как Мелани, си-
яя гордостью, пространно рассказывала про Эшли и про то, что его  произ-
вели в более высокий чин. Скарлетт знала, что Ретт Батлер отнюдь не раз-
деляет ее восторженного мнения об Эшли и ему ровным счетом наплевать  на
то, что Эшли получил звание майора. Тем не менее он что-то вежливо  под-
дакивал и делал уместные замечания по поводу проявленной Эшли храбрости.
   "А стоит мне только упомянуть имя Эшли, - с раздражением думала Скар-
летт, - как у него тут же полезут вверх брови и по губам  проползет  эта
его отвратительная многозначительная ухмылка!"
   - Я ведь красивее ее, - сказала Скарлетт. - Почему же вы с  ней  куда
любезнее, чем со мной?
   - Могу ли я позволить себе возомнить, что вы ревнуете?
   - О, пожалуйста, не воображайте!
   - Еще одна иллюзия разбита вдребезги! Если я "куда любезнее" с миссис
Уилкс, то лишь потому, что она этого заслуживает. Я мало встречал в сво-
ей жизни таких искренних, добрых и бескорыстных людей. Но, вероятно,  вы
не в состоянии оценить ее по достоинству. К тому же, несмотря  на  моло-
дость, она поистине благородная леди в самом лучшем смысле этого слова.
   - Вы что, хотите сказать, что я не благородная леди?
   - Если память мне не изменяет, мы еще  в  самом  начале  нашего  зна-
комства установили, что вы отнюдь не "леди".
   - Вы просто омерзительно грубый человек - зачем вы все это  ворошите?
Как можете вы ставить мне в вину эту детскую выходку? Это было так  дав-
но, я стала взрослой с тех пор и никогда и не вспомнила бы про это, если
бы не ваши постоянные намеки.
   - Я не верю, что это была просто детская выходка и что вы сильно  пе-
ременились с тех пор. Вы и сейчас совершенно так же, как тогда, способны
швыряться вазами, если вам что-нибудь не по нраву. Впрочем,  вам  теперь
почти всегда и во всем удается поступать по-своему. Так что необходимос-
ти бить антикварные предметы не возникает.
   - Вы... Знаете, вы кто?.. Господи, почему я не мужчина! Я бы  вызвала
вас на дуэль и...
   - И получили бы пулю в лоб. Я попадаю в десятицентовик  с  пятидесяти
шагов. Лучше уж держитесь за свое проверенное оружие -  улыбки,  глазки,
вазы и тому подобное.
   - Вы просто негодяй.
   - Быть может, вы рассчитываете, что ваши слова приведут меня  в  исс-
тупление? Очень жаль, но должен вас разочаровать. Я не  могу  сердиться,
коль скоро вы в своих поношениях недалеки от истины. Конечно, я негодяй.
А почему бы нет? Мы живем в свободной стране, и каждый имеет право  быть
негодяем, если ему так нравится. Это ведь только такие лицемерки с дале-
ко не чистой совестью, как вы, моя дорогая, приходят в  бешенство,  если
про них что-нибудь сказано не в бровь, а в глаз.
   Он говорил спокойно, улыбаясь, неторопливо растягивая  слова,  и  она
чувствовала свое бессилие перед ним. Это был единственный человек, кото-
рого она ничем не могла пронять. Ее привычное оружие - презрительная хо-
лодность, сарказм, оскорбительные слова, - ничто его не  задевало.  Сму-
тить его было невозможно. Она привыкла считать, что никто с таким  жаром
не доказывает свою правдивость, как лжец, свою  храбрость  -  как  трус,
свою учтивость - как дурно воспитанный человек, свою незапятнанную честь
- как подонок. Но только не Ретт Батлер. Он  со  смехом  признавался  во
всех своих пороках, дразнил ее и тем вызывал на  еще  большую  откровен-
ность.
   Все последние месяцы он появлялся внезапно и так же внезапно исчезал,
не оповестив о своем отъезде. Скарлетт никогда не знала, какие дела при-
водили его в Атланту, - ведь мало кто из контрабандистов находил  нужным
забираться так далеко от побережья. Они сгружали свой товар в Уилмингто-
не или в Чарльстоне, где их уже поджидал рой  торговцев  и  спекулянтов,
стекавшихся сюда со всех концов Юга на аукционы. Конечно,  она  была  бы
сильно польщена, если бы могла предположить, что он совершает эти поезд-
ки ради нее, но даже ей, с ее непомерным самомнением, такая мысль  пока-
залась бы неправдоподобной. Попытайся он хоть раз приволокнуться за ней,
прояви хотя бы намек на ревность к окружавшей ее толпе поклонников, пож-
ми ей украдкой руку, попроси у нее портрет или платочек на  память,  она
могла бы с торжеством подумать, что и он попался наконец в ее  сети.  Но
он оставался раздражающе нечувствителен к ее чарам, а главное, казалось,
видел насквозь все уловки, с помощью которых  она  старалась  повергнуть
его к своим ногам.
   Всякий раз, как капитан Батлер появлялся в Атланте, все женское насе-
ление города приходило в волнение - и не только потому,  что  имя  этого
человека было овеяно  романтическим  ореолом  отчаянно-дерзких  прорывов
блокады - ему сопутствовал еще и острый привкус чего-то дурного  и  зап-
ретного. Ведь об этом человеке шла такая плохая слава. И  репутация  его
становилась день ото дня все хуже, стоило городским кумушкам лишний  раз
посплетничать о нем, а сам он делался при этом все притягательнее в гла-
зах молоденьких девушек. А так как большинство из них  были  еще  весьма
невинны, им сообщалось только, что "этот человек очень  нечистоплотен  в
своих отношениях с женщинами", но как проявляет он эту  свою  "нечистоп-
лотность" на деле, оставалось для них тайной. Слышали они и такие,  тоже
шепотом сказанные слова: "Ни одна девушка не может  чувствовать  себя  с
ним в безопасности". И при этом казалось крайне удивительным, что  чело-
век с такой репутацией ни разу с тех пор, как он стал появляться  в  Ат-
ланте, не попытался хотя бы поцеловать руку  у  какой-нибудь  незамужней
особы женского пола. Впрочем, это делало его лишь еще более загадочным и
притягательным.
   Он становился самой популярной личностью в Атланте - не  считая,  ко-
нечно, героев войны. Теперь уже всем и во всех подробностях было извест-
но, как его исключили из Вест-Пойнта за попойки и за "что-то,  связанное
с женщинами". Чудовищно скандальная история с чарльстонской девицей, ко-
торую он скомпрометировал, и с ее братом, которого он застрелил на  дуэ-
ли, давно стала  всеобщим  достоянием.  Из  переписки  с  чарльстонскими
друзьями и знакомыми были почерпнуты новые факты:  выяснилось,  что  его
отец, очаровательный старый джентльмен - человек железного  характера  и
несгибаемой воли, - выгнал его из дома без гроша в  кармане,  когда  ему
едва сравнялось двадцать лет, и даже вычеркнул его имя из семейного  мо-
литвенника. После чего во время золотой лихорадки 1849 года блудный  сын
отправился в Калифорнию, затем побывал в Южной Америке и на  Кубе,  где,
по слухам, занимался делами какого-то весьма сомнительного свойства. Бы-
ли на его счету и драки из-за женщин, и несколько дуэлей, и связи с  мя-
тежниками в Центральной Америке, но самую печальную славу снискал он се-
бе в Атланте, когда там распространился слух, что он к тому же професси-
ональный игрок.
   Во всей Джорджии едва ли нашлась бы такая семья, в  которой  хотя  бы
один из ее мужских представителей или родственников не играл бы в азарт-
ные игры, спуская состояния, дома, землю, рабов. Но это совсем иное  де-
ло. Можно довести себя игрой до полной нищеты и остаться джентльменом, а
профессиональный игрок - всегда, при всех обстоятельствах - изгой.
   И не переверни война все представления вверх тормашками и не нуждайся
правительство Конфедерации в услугах капитана Батлера, никто  в  Атланте
не пустил бы его к себе на порог. А теперь даже самые чопорные блюстите-
ли нравов чувствовали: если они хотят быть патриотами, следует проявлять
большую терпимость. Люди наиболее сентиментальные высказывали  предполо-
жение, что паршивая овца, отбившаяся от  батлеровского  стада,  устыдясь
своей непутевой жизни, раскаялась и  делает  попытку  загладить  прежние
грехи. И особенно женщины считали своим долгом  поддерживать  эту  точку
зрения о столь неустрашимом контрабандисте.  Теперь  уже  все  понимали:
судьбу Конфедерации решает не только отвага солдат на  поле  боя,  но  и
умение контрабандистских судов ускользать от флота янки.
   Капитан Батлер пользовался славой лучшего лоцмана на всем Юге - дерз-
кого, бесстрашного, с железными нервами. Уроженец  Чарльстона,  он  знал
каждый залив, каждую отмель и каждый риф на всем побережье штата Кароли-
на по ту и по другую сторону от чарльстонского порта и в такой  же  мере
чувствовал себя как дома и в водах уилмингтонского порта. Он не  потерял
ни одного корабля и ни разу не выбросил за борт свой груз. В первые  дни
войны он возник неизвестно откуда с достаточной суммой денег в  кармане,
чтобы купить небольшое быстроходное судно, а теперь, когда контрабандные
товары приносили две тысячи процентов дохода с каждого  груза,  капитану
Батлеру принадлежало уже четыре судна. У него были искусные  лоцманы,  и
он им щедро платил, и темной ночью, выскользнув  из  чарльстонского  или
уилмингтонского порта, они везли хлопок в Нассау, в  Англию,  в  Канаду.
Текстильные фабрики Англии простаивали, рабочие-текстильщики мерли с го-
лоду, и каждый контрабандист, которому удавалось обвести  вокруг  пальца
флот северян, мог назначать свои цены на ливерпульском  рынке.  А  судам
капитана Батлера в равной мере сопутствовала удача - и когда они вывози-
ли из Конфедерации хлопок, и когда ввозили оружие, в котором Юг  испыты-
вал отчаянную нужду. И понятно, что женщины Юга  должны  были  забыть  и
простить такому храбрецу многие прегрешения!
   При встречах с ним люди оборачивались - его эффектная внешность прив-
лекала к себе внимание. Одевался он элегантно и всегда по последней  мо-
де, ездил на норовистом вороном жеребце и сорил деньгами направо и нале-
во. Военные мундиры конфедератов к тому времени сильно поистрепались, да
и штатская одежда, даже та, что приберегалась для парадных случаев,  но-
сила следы искусной починки и штопки, и капитан Батлер не  мог  не  быть
заметной фигурой на этом фоне. У Скарлетт не раз мелькала мысль, что  ни
на ком не видала она еще таких элегантных брюк, как на капитане Батлере,
- светло-коричневых, в черную и белую клеточку. Неописуемо красивы  были
и его жилеты, особенно один - белый, муаровый, расшитый крошечными розо-
выми бутончиками. И носил он эти роскошные одеяния  с  такой  элегантной
небрежностью, словно не отдавал себе отчета в их великолепии.
   Мало кто из дам мог устоять против его чар, когда он давал себе  труд
пускать их в ход, и кончилось тем, что даже  миссис  Мерриуэзер  сложила
оружие и пригласила Ретта Батлера в воскресенье на обед.
   Мейбелл Мерриуэзер намерена была обвенчаться со своим маленьким  зуа-
вом, как только он приедет домой на очередную побывку, и всякий раз  при
мысли об этом из глаз ее начинали обильно струиться слезы,  ибо  она  не
желала венчаться иначе как в белом атласном платье, а белого атласа  не-
возможно было достать нигде во всех Южных штатах, и даже одолжить у  ко-
го-нибудь из подруг такое платье Мейбелл не могла, ибо  все  подвенечные
уборы давно пошли на боевые стяги. Тщетны были  патриотические  укоризны
миссис Мерриуэзер, утверждавшей, что домотканое подвенечное платье - на-
иболее приличествующий невесте конфедерата туалет. Мейбелл хотела атлас-
ное. Она готова была - и даже горделиво и с охотой - отказаться от  шпи-
лек для волос, и пуговиц, и нарядных туфелек, и от чая, и от  конфет  во
имя Правого Дела, но венчаться она хотела в атласном платье.
   Узнав об этом от Мелани, Ретт Батлер привез из Англии несметное коли-
чество ярдов блестящего белого атласа и кружевную  подвенечную  вуаль  и
преподнес все это Мейбелл в качестве свадебного подарка. И сделал он это
в такой форме, что ни о какой оплате невозможно  было  даже  заикнуться.
Мейбелл пришла в неописуемый восторг и едва не чмокнула капитана Батлера
в щеку. Миссис Мерриуэзер понимала, что делать такой  ценный  подарок  -
тем более в форме материи на платье - вещь крайне неприличная, но  когда
Ретт Батлер в самых высокопарных выражениях стал заверять ее, что ни од-
но одеяние на свете недостаточно хорошо для невесты воина-героя, она  не
сумела найти слов для отказа. Тогда она пригласила дарителя на обед, по-
лагая, что такая уступка с ее стороны с лихвой покрывает  стоимость  по-
дарка.
   Капитан же Батлер не только подарил Мейбелл атлас на платье,  но  еще
снабдил ее весьма ценными указаниями по части подвенечного наряда.  Ока-
зывается, в Париже в этом сезоне вошли в моду очень пышные кринолины,  а
юбки стали короче. Их уже не украшают оборочками, а собирают ниспадающи-
ми фестонами, из-под которых выглядывают обшитые тесьмой нижние юбки. Он
сообщил также, что совсем не видел на улицах панталон, и  сделал  вывод,
что их уже "не носят". Впоследствии миссис  Мерриуэзер  говорила  миссис
Элсинг, что, позволь она ему распространяться на эту  тему  дальше,  он,
пожалуй, доложил бы ей во всех подробностях, какое  у  парижанок  нижнее
белье.
   Не обладай капитан Батлер такой  бесспорно  мужественной  внешностью,
его способность замечать и помнить мельчайшие подробности женских туале-
тов, шляп и причесок была бы заклеймена как недостойная  мужчины.  Когда
дамы осаждали его вопросами о том, что сейчас в моде, им, конечно,  было
немного не по себе, и все же они не могли от этого воздержаться.  Словно
матросы потерпевшего кораблекрушение судна, они чувствовали  себя  отор-
ванными от мира - во всяком случае, от мира моды, так мало модных журна-
лов попадало к ним вследствие блокады. И сообщи им капитан  Батлер,  что
парижанки теперь наголо бреют голову и носят меховые шапки, они могли бы
поверить и этому. Превосходная память  капитана  по  части  всевозможных
ухищрений женского туалета  являлась  для  них  непревзойденной  заменой
"Дамского журнала". Он замечал и хранил в памяти мельчайшие подробности,
столь дорогие женскому сердцу, и всякий раз  после  его  возвращения  из
плавания можно было услышать, как он объясняет окружившим его дамам, что
шляпки в этом году носят совсем маленькие, на самой макушке, и  украшают
их перьями, а не цветами, что королева Франции перестала надевать шиньон
по вечерам - волосы просто зачесываются наверх, оставляя открытыми  уши,
и укладываются в очень высокую прическу, и что декольте вечерних  туале-
тов снова стали соблазнительно глубокими.
   Месяц проходил за месяцем, а капитан Батлер по-прежнему оставался са-
мой популярной и романтической фигурой в  городе,  невзирая  на  прежнюю
дурную репутацию, невзирая на неясные слухи, что он занимается не только
контрабандой, но и спекуляцией продуктами. Кое-кто  из  недоброжелателей
утверждал, что после каждого его возвращения в Атланту цены на  продукты
подскакивают на пять долларов. Однако вопреки всем  толкам  и  пересудам
капитану Батлеру удалось бы сохранить свою популярность, если  бы  он  к
этому стремился. Но капитан вел себя так, словно, добившись признания  у
самых почтенных и суровых патриотов города, завоевав их уважение и  нес-
колько настороженную симпатию, он, из какого-то непонятного духа  проти-
воречия, поставил, казалось, теперь своей целью всеми способами  восста-
навливать их против себя, всячески давая понять, что все его  предыдущее
поведение было лишь комедией, играть которую ему прискучило.
   Казалось, Юг и все, что его олицетворяло, вызывало в нем лишь  холод-
ное презрение, а пуще всего - сама Конфедерация, и он не давал себе тру-
да это скрывать. Именно эти его высказывания по  адресу  Конфедерации  и
привели к тому, что его выслушивали сначала в некотором  замешательстве,
потом холодно, потом с яростным возмущением. 1862 год еще только  подхо-
дил к концу, а мужчины уже начали раскланиваться с капитаном Батлером  с
подчеркнутой отчужденностью, женщины при его  появлении  в  каком-нибудь
собрании старались не отпускать от себя дочерей.
   Ему же, по-видимому, доставляло удовольствие не только задевать  пат-
риотические чувства искренних и горячих приверженцев Конфедерации, но  и
выставлять себя в самом непривлекательном свете.  Выслушав  простодушную
похвалу своей храбрости в опасном деле провоза контрабанды, он самым лю-
безным тоном заявлял, что трусит при этих операциях  ничуть  не  меньше,
чем наши храбрые воины на передовой. Такой ответ приводил всех в большое
раздражение, ибо каждому южанину было известно, что в армии конфедератов
нет и не было трусов... Говоря о воинах-конфедератах, он называл  их  не
иначе как "наши храбрецы" или "наши герои в серых мундирах", старательно
вкладывая в это оскорбительно-иронический смысл. Когда какие-нибудь бой-
кие дамочки кокетливо выражали ему свою благодарность за то, что он  так
героически подвергает себя ради них опасности, он с поклоном заверял их,
что они заблуждаются, ибо он делал бы то же самое и  для  дам-северянок,
если бы это приносило ему такой же доход.
   В разговорах со Скарлетт он всегда держался подобного тона еще с пер-
вой встречи в Атланте на благотворительном  базаре,  но  теперь  оттенок
насмешки звучал в его словах, с кем бы он ни вел беседы. На все похвалы,
расточавшиеся ему за услуги, которые  он  оказывает  Конфедерации,  Ретт
Батлер неизменно отвечал, что для него прорваться сквозь блокаду - чисто
деловое предприятие. Если бы на правительственных  подрядах  можно  было
так же хорошо заработать, говорил он, поглядывая в сторону тех, кто  эти
подряды получал, он несомненно бросил бы свое рискованное занятие и стал
бы поставлять Конфедерации  недоброкачественное  обмундирование,  гнилые
кожи, смешанный с песком сахар и затхлую муку.
   Часто на его слова трудно было что-нибудь  возразить,  и  именно  это
особенно сильно всех бесило. Небольшие скандалы из-за  военных  поставок
уже имели место. В письмах с передовой солдаты постоянно  жаловались  на
обувь, которая разваливалась на ногах через неделю, на  упряжь,  которая
рвалась, стоило покрепче подтянуть подпругу, на порох, который не  восп-
ламенялся, на тухлое мясо и зараженную долгоносиком муку. Жители Атланты
старались уверить себя, что такой негодный товар поставляют из  Алабамы,
или Виргинии, или Теннесси, но только не из Джорджии. Ведь  люди,  полу-
чившие правительственные подряды, принадлежат к лучшим  домам  Джорджии.
Кто как не они делают щедрые пожертвования в фонды госпиталей  и  помощи
сиротам войны? Разве не они с таким воодушевлением распевают "Дикси" и с
самой неистовой свирепостью требуют - во всяком случае с трибуны - крови
янки? Волна ненависти к тем, кто наживался на  правительственных  подря-
дах, еще не взмыла вверх, и слова капитана Батлера были восприняты  лишь
как доказательство его чудовищной невоспитанности.
   Он не только задевал честь города, намекая на продажность людей,  за-
нимающих высокие посты, и пороча незапятнанную отвагу воинов, но находил
еще удовольствие в том, чтобы ставить досточтимых  граждан  в  затрудни-
тельное положение. Подобно шкодливому мальчишке, который не может  удер-
жаться, чтобы не проткнуть булавкой воздушный шарик, он не  мог  устоять
против желания поубавить спеси чванливым ханжам и ура-патриотам. Он бес-
пощадно разоблачал их невежество, лицемерие и фанатизм и делал это столь
искусно, проявляя к собеседнику вежливый и якобы  неподдельный  интерес,
что его жертва до тех пор не понимала, куда он клонит, пока не  оказыва-
лась в смешном положении самонадеянного пустобреха.
   Но Скарлетт и в те дни, когда город еще не отвернулся от Ретта Батле-
ра, уже не питала на его счет иллюзий. Она знала, что его изысканная га-
лантность и помпезные речи таят в себе глубоко скрытую иронию. Она пони-
мала, что он просто забавляется, играя  роль  отчаянно  смелого  патрио-
та-контрабандиста. Порой он даже, напоминал ей  мальчишек  -  друзей  ее
детства: неугомонных близнецов Тарлтонов с их неутолимой страстью к "ро-
зыгрышам"; дьявольски изобретательных Фонтейнов,  начиненных  всяческими
проделками; Калвертов, способных просидеть всю ночь напролет,  обдумывая
какую-нибудь очередную мистификацию. Но сходство было неполным: под мас-
кой небрежной беспечности Ретта Батлера угадывался злобный  умысел,  ка-
кая-то почти зловещая, хотя и неуловимая, мстительная жестокость.
   И все же он скорее импонировал ей в роли романтического контрабандис-
та, хотя она и видела насквозь его лицемерие. Ведь это  значительно  об-
легчало общение с ним, которое на первых порах было для  нее  столь  тя-
гостным. Поэтому, когда он внезапно сбросил маску и принялся -  намерен-
но, по-видимому, - восстанавливать против себя уже расположенных к  нему
горожан, это раздосадовало ее чрезвычайно. Раздосадовало потому, что ка-
залось ей глупым, и потому, что резкое осуждение, которому он начал под-
вергаться, бросало тень и на нее.
   И вот настал день, когда Ретт Батлер сжег за собой все мосты и  окон-
чательный остракизм неизбежно должен был стать его уделом. Это произошло
в доме миссис Элсинг на благотворительном музыкальном  вечере  в  пользу
выздоравливающих воинов. Дом был полон военных, приехавших  на  побывку,
служивых людей из милиции и войск внутреннего охранения, раненых из гос-
питалей, молоденьких девушек, вдов и матрон. В доме не осталось ни одно-
го свободного стула, и даже на лестнице и в холле толпились  гости.  Ог-
ромную чашу граненого хрусталя, которую дворецкий Элсингов держал в  ру-
ках, стоя у входа, дважды освобождали от груза серебряных монет, что са-
мо по себе указывало на успех затеи, ибо в эти дни серебряный доллар был
уже равен шестидесяти долларам в кредитных билетах Конфедерации.
   Каждая девушка, хоть в какой-то мере обладавшая музыкальными  способ-
ностями, пела или играла на фортепьяно, а живые картины вызвали бурю ап-
лодисментов. Скарлетт была в превосходном настроении; она не только  ис-
полнила вместе с Мелани трогательный дуэт "Когда на луг падет роса" и  -
на бис - более игривую песенку "Ах, боже, боже, дамы, это  был  не  Сте-
фан!", но на нее еще пал выбор воплотить Дух  Конфедерации  в  последней
живой картине.
   Она знала, что выглядит в высшей  степени  соблазнительно  в  строгом
греческом хитоне из белой кисеи, подпоясанном  красно-синим  кушаком,  с
звездно-полосатым флагом в одной руке и саблей с  золотым  эфесом,  ког-
да-то принадлежавшей Чарлзу, а еще ранее его отцу, - в другой,  простер-
той к коленопреклоненной фигуре капитана Кэйри Эшберна из Алабамы.
   Когда занавес опустился, она, не удержавшись, поискала глазами  Ретта
Батлера - ей хотелось увидеть, какое она произвела на него впечатление в
этой очаровательной живой картине. К великому ее разочарованию,  он  был
погружен в жаркий спор и, по-видимому, даже не смотрел представления. По
лицам окружавших его мужчин она поняла, что все они взбешены тем, что он
им говорит.
   Она направилась туда, где он стоял, и среди внезапно наступившей, как
это бывает иногда в многолюдных собраниях, тишины услышала  вопрос,  за-
данный напрямик Уилли Гиненом, офицером милиции:
   - Следует ли так понимать вас, сэр, что Дело, за которое отдают жизнь
наши герои, не является для вас священным?
   - Если вы завтра попадете под поезд, значит ли это, что железнодорож-
ная компания должна быть причислена к лику святых? - самым кротким тоном
спросил в свою очередь Ретт Батлер, словно и в самом деле желал получить
на это ответ.
   - Сэр... - произнес Уилли, и голос его сорвался, - если бы мы не  на-
ходились в этом доме...
   - Я дрожу при одной мысли о том, что могло бы тогда воспоследовать, -
сказал Ретт Батлер. - Ведь ваша храбрость, думается мне, слишком  широко
известна.
   Уилли густо покраснел, и разговор оборвался. Все были смущены. Уилли,
крепкий, здоровый парень призывного возраста, находился тем не  менее  в
тылу. Правда, он был единственный сын в семье, и кому-то  же  надо  было
служить в милиции и охранять порядок в штате. И все же, когда Ретт  Бат-
лер произнес слово "храбрость", в группе уже отлежавших в госпитале офи-
церов раздались смешки.
   "О господи! Не может он, что ли, держать язык на привязи! - с раздра-
жением подумала Скарлетт. - Портит всем вечер!"
   Доктор Мид грозно нахмурил брови.
   - Для вас, молодой человек, возможно, нет ничего священного, - сказал
он громовым голосом, каким всегда произносил свои речи. - Но для  верных
патриотов и патриоток Юга есть вещи поистине священные. Это - стремление
уберечь наш край от узурпаторов, это - Права Южных штатов и это...
   У Ретта Батлера был скучающий вид; он мягко, почти вкрадчиво  прервал
доктора.
   - Войны всегда священны для тех, кому приходится их вести,  -  сказал
он. - Если бы те, кто разжигает войны, не объявляли их священными, какой
дурак пошел бы воевать? Но какие бы лозунги ни выкрикивали ораторы, сго-
няя дураков на бойню, какие бы благородные ни ставили перед  ними  цели,
причина войн всегда одна. Деньги. Все войны, в сущности, -  драка  из-за
денег. Только мало кто это понимает. Все слишком оглушены фанфарами, ба-
рабанами и речами отсиживающихся в тылу трибунов. Иной раз их воинствен-
ный клич звучит так: "Спасем гроб нашего Христа от язычников!" Или  так:
"Долой папистов!" А в другом случае иначе: "Свобода!" Или: "Хлопок,  Ра-
бовладение и Права Юга!"
   "Ну при чем тут римский папа? - подумала Скарлетт. - А  тем  более  -
гроб Христов?"
   Она торопливо приближалась к кучке разгоряченных спором  людей,  и  в
эту минуту Ретт Батлер отвесил всем изящный поклон и направился к двери.
Она хотела было поспешить за ним, но миссис Элсинг ухватила ее за юбку.
   - Пусть уходит, - громко сказала она, и голос ее отчетливо  прозвучал
среди напряженной тишины зала. - Пусть уходит. Он изменник и  спекулянт!
Змея, которую мы пригрели на груди!
   Ретт Батлер, стоявший в холле со шляпой в  руке,  слышал  эти  слова,
открыто предназначавшиеся для его ушей. Он  обернулся  и  обвел  глазами
зал. Взгляд его беззастенчиво уперся в плоскую грудь миссис Элсинг. Нео-
жиданно он ухмыльнулся и, поклонившись, скрылся за дверью.
   Миссис Мерриуэзер возвращалась домой в коляске тетушки  Питти,  и  не
успели все четыре дамы занять свои места в экипаже, как  ее  негодование
вырвалось наружу:
   - Ну что, Питтипэт Гамильтон, надеюсь, вы теперь удовлетворены?
   - Что вы имеете в виду? - с беспокойством спросила тетушка Питти.
   - Я имею в виду поведение этого подонка Батлера, которого вы  у  себя
привечали.
   Обвинение это мгновенно привело тетушку Питти в  великое  волнение  и
расстройство, и у нее как-то вылетело из головы, что  миссис  Мерриуэзер
сама не раз принимала у себя капитана Батлера. Мелани и Скарлетт, наобо-
рот, это обстоятельство тотчас же пришло на ум, но, воспитанные в почте-
нии к старшим, они воздержались от упоминания о нем и только как по  ко-
манде опустили глаза на свои сложенные на коленях, затянутые  в  митенки
руки.
   - Он оскорбил Конфедерацию и всех нас, - заявила миссис Мерриуэзер, и
ее величественный бюст в расшитом бисером корсаже бурно  заколыхался.  -
Он посмел сказать, что мы сражаемся ради денег! Что наши вожди нам лгут!
Его надо отправить в тюрьму! Да, в тюрьму. Я буду  говорить  об  этом  с
доктором Мидом. Будь мистер Мерриуэзер жив, он бы нашел на него  управу!
И вот что я вам сказку, Питти Гамильтон: вы  не  должны  больше  пускать
этого негодяя к себе в дом!
   - О господи! - беспомощно пробормотала тетушка Питти, всем своим  ви-
дом показывая, что лучше бы ей умереть на месте. Она с мольбой поглядела
на Мелани и Скарлетт, но они сидели, опустив глаза долу. Тогда она с на-
деждой перевела взгляд на прямую, как доска, спину дядюшки  Питера.  Он,
конечно, не пропустил мимо ушей ни единого  слова,  и  она  ждала,  что,
обернувшись к ним, он, как всегда, возьмет дело в свои  руки  и  скажет:
"Ну, ну, мисс Долли, вы уж оставьте мисс Питти в покое". Но  Питер  даже
не шелохнулся. Он крепко недолюбливал капитана Батлера, и бедная тетушка
Питти это знала. Вздохнув, она пробормотала: - Что ж,  если  уж  вы  так
считаете, Долли...
   - Да, я так считаю, - твердо произнесла миссис Мерриуэзер. - Я вообще
не понимаю, что это на вас нашло, как могли вы его  принимать?  А  после
сегодняшнего вечера его ни в одном приличном доме не  пустят  на  порог.
Вам придется собраться с духом и указать ему на дверь.
   Она окинула пронзительным взглядом лица Мелани и Скарлетт.
   - Я надеюсь, что мои слова дошли и до ваших ушей, - продолжала она. -
Ведь это отчасти и ваша вина - вы были слишком любезны  с  ним.  Скажите
ему вежливо, но твердо, что после таких  изменнических  речей  его  при-
сутствие в вашем доме никому не доставит удовольствия.
   Скарлетт уже вся дрожала, как норовистая лошадка, почуявшая, что чуж-
дая рука пытается взять ее под уздцы. Но перечить она не  решалась,  бо-
ясь, что миссис Мерриуэзер может снова написать про нее Эллин.
   "Ах ты, старая карга! - думала она, заливаясь румянцем от  бушевавшей
в ней злости. - Знала бы ты, что я думаю о тебе и о твоей  манере  всеми
командовать!"
   - Вот уж не думала, что мне когда-нибудь доведется услышать такие ос-
корбительные слова о нашем священном Деле, - говорила миссис Мерриуэзер,
продолжая кипеть праведным гневом. - Всякого, кто не верит в  Конфедера-
цию, не верит, что наше Дело - святое и правое, следует вздернуть на ви-
селице! И я надеюсь, мои дорогие, что вы больше ни словом не обмолвитесь
с этим человеком. Господи помилуй, что это с вами, Мелли?
   Глаза Мелани казались огромными на побелевшем лице.
   - Я не перестану разговаривать с ним, - негромко проговорила она. - Я
не буду его обижать. И не откажу ему от дома.
   Миссис Мерриуэзер выпустила из легких воздух с таким  звуком,  словно
проткнула детский воздушный шарик. Тетушка  Питти  остолбенело  разинула
свой пухлый ротик, а дядюшка Питер повернулся на козлах и  уставился  на
Мелани.
   "Ну почему у меня не хватило духу сказать так? - с завистливым восхи-
щением подумала Скарлетт. - Как эта маленькая мышка осмелилась дать  от-
пор миссис Мерриуэзер?"
   У Мелани дрожали руки, но она торопливо продолжала  говорить,  словно
боясь, что мужество ее покинет:
   - Я не могу обидеть его, потому что... Конечно, он не должен был  го-
ворить этого  вслух,  он  оскорбил  людей,  поступил  крайне  неосмотри-
тельно... но... Эшли разделяет его взгляды. И я не могу отказать от дома
человеку, который думает так же, как и мой муж. Это было бы несправедли-
во.
   Миссис Мерриуэзер наконец обрела дар речи и выпалила:
   - Мелли Гамильтон! Столь бессовестной лжи я еще не слыхала  отродясь.
В семействе Уилксов не было трусов...
   - А разве я сказала, что Эшли трус? - У Мелани засверкали глаза. -  Я
сказала, что он думает так же, как и  капитан  Батлер,  только  выражает
свои взгляды по-другому. И разумеется, не говорит об этом всем и каждому
на музыкальных вечерах. Но он написал мне это в письме.
   Скарлетт, испытывая легкий укол совести, старалась вспомнить, что  же
было такого в письмах Эшли, что заставило Мелани сделать подобное  заяв-
ление, но содержание писем почти мгновенно улетучивалось у нее из  голо-
вы, как только она кончала читать. Она готова была подумать, что  Мелани
просто рехнулась.
   - Эшли писал мне, что нам не следовало ввязываться в войну с  северя-
нами. Что нас вовлекли в нее политические болтуны - обманули  высокопар-
ными словами и разожгли наши предрассудки, - торопливо продолжала  Мела-
ни. - Нет ничего на свете, говорит он, за что стоило  бы  платить  такой
ценой, какую мы заплатим за эту войну. Он говорит, что не  видит  в  ней
доблести - только грязь и страдания.
   "О! - подумала Скарлетт. - Это было в том письме! Разве он это  хотел
сказать?"
   - Я вам не верю, - решительно изрекла миссис Мерриуэзер. - Вы  непра-
вильно истолковали его слова.
   - Я никогда не ошибаюсь в отношении Эшли, - спокойно ответила Мелани,
хотя губы у нее дрожали. - Я всегда понимаю его с полуслова.  Он  думает
так же, как и капитан Батлер, только выражает это не в столь резкой фор-
ме.
   - Постыдились бы сравнивать такого благородного человека, как Эшли, с
этим подонком, капитаном Батлером! Вы, верно, сами считаете,  что  Дело,
за которое мы боремся, не стоит ломаного гроша!
   - Я... я сама еще не разобралась в своих чувствах, - неуверенно  про-
бормотала Мелани. Ее жар остыл, и она уже испугалась  своей  вспышки.  -
Я... я тоже готова отдать свою жизнь за наше Правое Дело, как готов  от-
дать ее Эшли. Но... я считаю... я считаю, что мы не должны мешать мужчи-
нам думать по-своему, потому что они умнее нас.
   - В жизни не слыхала подобной чепухи! - фыркнула миссис Мерриуэзер. -
Останови-ка лошадь, дядюшка Питер, ты проехал мой дом!
   Дядюшка Питер, стараясь не пропустить ни слова из разговора, происхо-
дившего у него за спиной, промахнул мимо дома миссис Мерриуэзер и теперь
начал осаживать лошадь. Миссис Мерриуэзер вышла из экипажа, ленты на  ее
чепце трепетали, как паруса под шквальным ветром.
   - Вы еще пожалеете! - сказала она.
   Дядюшка Питер хлестнул лошадь вожжой.
   - Как же вам, молодые барышни, не совестно доводить мисс Питти до та-
кого состояния, - укорил он их.
   - Ни до чего они меня не довели, - ко всеобщему изумлению  неожиданно
заявила тетушка Питти, неизменно лишавшаяся чувств даже при  куда  менее
волнующих обстоятельствах. - Мелли, милочка, я знаю,  ты  хотела  засту-
питься за меня, и я очень рада, что наконец ктото немножко сбил с  Долли
спесь. Больно уж привыкла всеми командовать. Как это ты  так  расхрабри-
лась? Но следовало ли тебе все-таки говорить все это про Эшли?
   - Но это же правда, - сказала Мелли и беззвучно заплакала. - И я нис-
колько не стыжусь того, что он так думает. Он считает, что эта война нам
не нужна, но он будет сражаться и, быть может,  погибнет,  а  для  этого
нужно куда больше мужества, чем сражаться за дело, в которое веришь.
   - Будет вам, мисс Мелли, не плачьте посреди улицы! - заворчал дядюшка
Питер, нахлестывая лошадь. - Народ бог весть что про вас подумает.  Сей-
час приедем домой, там и поплачете.
   Скарлетт молчала. Она даже не пожала руки Мелани, которую та подсуну-
ла под ее ладонь, ища утешения. Скарлетт читала письма Эшли с единствен-
ной целью - удостовериться в том, что он все еще любит ее. Теперь, после
слов Мелани, ей открылся новый смысл тех фраз, которые она небрежно про-
бегала глазами. Она была потрясена, узнав, что человек,  столь  во  всех
отношениях безупречный, как Эшли, может в чем-то сходиться во взглядах с
этим отщепенцем, Реттом Батлером. И она подумала: "Они оба знают  истин-
ную цену этой войне, только Эшли готов все же  сражаться  и  умереть,  а
Ретт - нет. Значит, у Ретта просто больше здравого смысла". От этих  ко-
щунственных мыслей ее на мгновение объял ужас. "Они оба  видят  страшную
правду, но Ретт предпочитает смотреть этой правде в глаза, и ему нравит-
ся говорить о ней людям и восстанавливать их против  себя,  а  Эшли  эта
правда дается с мукой".
   Все это совсем сбивало с толку.


   ГЛАВА XIII

   По наущению миссис Мерриуэзер доктор Мид принялся за дело, кое облек-
лось в форму письма в газету. Имя Ретта Батлера названо не  было,  но  в
кого пущена стрела, сомневаться не приходилось. Редактор, учуяв  общест-
венное значение назревшей драмы, поместил письмо на вторую полосу  газе-
ты, что само по себе было смелым новшеством, поскольку первые две полосы
неукоснительно отводились под объявления о купле-продаже  рабов,  мулов,
плугов, гробов, о домах - на продажу или внаем, -  о  лекарствах  от  не
подлежащих оглашению болезней, об абортивных средствах и о средствах для
восстановления утраченной мужской потенции.
   Письмо доктора сыграло роль запевалы в хоре возмущенных голосов, заз-
вучавших по всему Югу и клеймивших позором спекулянтов, барышников и об-
ладателей правительственных подрядов. После того как чарльстонский  порт
был практически полностью заблокирован  канонерками  северян,  состояние
дел в уилмингтонском порту - теперь уже главном порту южан - стало поис-
тине скандальным. Спекулянты с набитыми деньгами карманами буквально на-
воднили Уилмингтон; они скупали все грузы с кораблей и припрятывали  их,
чтобы взвинтить цены. И цены взлетали вверх. Из месяца в  месяц  товаров
становилось все меньше, потребности возрастали, росли и цены.  Гражданс-
кое население вынуждено было выбирать одно из двух: либо обходиться  без
самого необходимого, либо покупать по спекулятивным ценам, и все бедняки
и даже люди среднего достатка день ото дня испытывали все большие  лише-
ния. По мере роста цен деньги  Конфедерации  обесценивались,  а  стреми-
тельное падение курса влекло за  собой  дикую  погоню  за  всевозможными
предметами роскоши. Контрабандистам поручалось привозить насущно необхо-
димое, а предметами роскоши разрешалось торговать только в виде исключе-
ния, но теперь уже все контрабандные суда были забиты ценными  товарами,
вытеснившими то, что требовалось для нужд Конфедерации. И люди как одер-
жимые расхватывали предметы роскоши, спеша сбыть имевшиеся у них в нали-
чии деньги из боязни, что завтра цены подскочат еще выше, а деньги обес-
ценятся совсем.
   И в довершение всего, поскольку Уилмингтон с Ричмондом связывала все-
го одна железнодорожная колея, тысячи бочонков с мукой и банок с  копче-
ной грудинкой портились на промежуточных станциях из-за нехватки подвиж-
ного состава. Спекулянтам же каким-то чудом удавалось за двое суток дос-
тавлять свои вина, кофе и тафту из Уилмингтона в Ричмонд.
   Теперь уже открыто говорили о том, о чем раньше  украдкой  шептались:
Ретт Батлер не только продает по неслыханным ценам товар со своих  четы-
рех судов, но и скупает грузы у других  контрабандистов  и  придерживает
их, чтобы еще больше взвинтить цены. Говорили, что  он  стоит  во  главе
синдиката с капиталом в миллион долларов и штаб-квартирой в Уилмингтоне,
созданного для скупки контрабандных грузов прямо в порту,  что  синдикат
имеет десятки товарных складов как в Уилмингтоне, так и в Ричмонде;  все
они доверху набиты продуктами и одеждой, и все это не  выбрасывается  на
рынок, чтобы еще больше вздуть цены. Теперь уже  не  только  гражданские
лица, но и военные начинали ощущать лишения, и озлобление  против  Ретта
Батлера и других спекулянтов росло.
   "Среди лиц, находящихся на службе в  торговом  флоте  Конфедерации  и
прорывающих блокаду наших портов, есть немало отважных патриотов, -  пи-
сал доктор в своем письме, - бескорыстных людей, рискующих ради  сущест-
вования Конфедерации своей жизнью и состоянием. Их имена бережно хранят-
ся в сердцах всех преданных Делу южан, и разве кто-нибудь  пожалеет  для
них того скудного денежного вознаграждения, которое они  получают  ценой
риска? Это бескорыстные джентльмены, и мы их чтим. О них я не говорю.
   Но есть другие - есть негодяи, скрывающие под личиной  борцов  против
блокады свое стремление к наживе, и я призываю весь наш  народ,  сражаю-
щийся за самое Правое Дело, ведущий справедливейшую  из  войн,  обрушить
свой праведный гнев и мщение на головы этих хищных стервятников, везущих
нам атласы и кружева, когда наши воины погибают  от  отсутствия  хинина,
нагружающих свои суда вином и чаем, в то время как наши герои корчатся в
муках из-за отсутствия морфия. Я призываю проклятия на головы этих  вам-
пиров, сосущих кровь солдат, сражающихся под знаменами Роберта Ли,  этих
отщепенцев, по милости которых самое слово "контрабандист"  стало  отда-
вать зловонием для каждого истинного патриота. Можем ли мы терпеть в на-
шей среде этих гиен, разгуливающих в надраенных сапогах, когда наши пар-
ни шагают босиком в атаку? Можем ли мы и далее сносить, что они опивают-
ся шампанским и объедаются страсбургскими пирогами, в то время как  наши
солдаты дрожат от холода у лагерного костра и  жуют  тухлую  свинину?  Я
призываю каждого патриота-конфедерата вышвырнуть их вон!"
   Атланта прочла письмо, вняла вещаниям своего оракула и, верная Конфе-
дерации, поспешила вышвырнуть Ретта Батлера вон.
   Из всех домов, двери которых были открыты ему  в  прошлом  году,  дом
мисс Питтипэт оставался почти единственным, где его продолжали принимать
и теперь, в 1863 году. И если бы не Мелани, то, вероятно, и в  этот  дом
ему был бы закрыт доступ. Всякий раз при известии о его появлении в  го-
роде тетушка Питти падала в обморок. Ей хорошо было известно, что  гово-
рят ее друзья по поводу его визитов к ней, но у нее по-прежнему не  хва-
тало духу отказать ему в гостеприимстве. Стоило Ретту Батлеру  появиться
в Атланте, как тетушка Питти сурово сжимала свой пухленький ротик и  за-
являла во всеуслышание, что она встанет в дверях и не даст ему  пересту-
пить порог. Но вот он появлялся перед ней с маленьким пакетиком в  руках
и неизменным комплиментом на устах, превозносил ее красоту и обаяние,  и
решимость бедняжки таяла как воск.
   - Просто не знаю, что и делать, - жалобно вздыхала она. - Он  смотрит
на меня, и я умираю от страха при мысли, что он может натворить, если  я
откажу ему от дома. Про него такое говорят! Как вы думаете  -  он  может
меня ударить? Или... или... О, если бы Чарли был жив! Скарлетт, вы долж-
ны сказать ему, чтобы он больше не приходил, - сказать в самой  вежливой
форме. О боже! Я, право, думаю, что вы слишком поощряете его, и весь го-
род об этом говорит, и если ваша матушка узнает, что  она  подумает  обо
мне? Мелли, ты не должна быть с ним так мила. Держись с  ним  холодно  и
отчужденно, и он поймет. Ах, Мелли, как ты  считаешь,  может  быть,  мне
следует написать Генри, чтобы он поговорил с капитаном Батлером?
   - Нет, я этого не считаю, - сказала Мелани. - И я, конечно,  тоже  не
буду с ним груба. Я считаю, что все ведут себя с капитаном Батлером, как
перепуганные курицы. Я не верю всем гадостям, которые говорят  про  него
миссис Мерриуэзер и доктор Мид. Он не стал бы прятать пищу от  умирающих
с голоду людей. Кто как не он дал мне сто долларов для сирот? Я уверена,
что он не менее преданный патриот, чем любой из нас,  и  просто  слишком
горд, чтобы защищаться от нападок. Вы же знаете, как упрямы  могут  быть
мужчины, если их разозлить.
   Но тетушка Питти этого не знала и вообще не  очень-то  разбиралась  в
мужчинах, и она беспомощно разводила своими маленькими пухлыми  ручками.
Скарлетт же давно примирилась  со  склонностью  Мелани  видеть  во  всех
только хорошее. Мелани, конечно, дурочка, но тут уж ничего не поделаешь.
   Скарлетт знала, что Ретт Батлер далеко не патриот, но ей было на  это
наплевать, хотя она даже под страхом смерти никогда бы в этом не призна-
лась. Для нее гораздо большее значение имело то, что он привозил  ей  из
Нассау маленькие подарки - разные мелкие сувениры,  которые  можно  было
принимать, не нарушая правил приличия. Когда цены так непомерно  возрос-
ли, как, спрашивается, будет она обходиться без шпилек, без булавок, без
конфет, если откажет капитану Батлеру от дома? Нет, куда  проще  перело-
жить всю ответственность на тетю Питти - ведь она же в  конце-то  концов
глава дома, дуэнья и оплот их нравственных устоев. Скарлетт  знала,  что
про визиты Ретта Батлера и про нее в городе идут сплетни, но  она  знала
также, что Мелани Уилкс непогрешима в глазах Атланты и, пока Мелани  бе-
рет под свою защиту капитана  Батлера,  на  его  визиты  будут  смотреть
сквозь пальцы.
   Тем не менее жизнь могла бы быть много приятнее, если бы капитан Бат-
лер отрекся от своих еретических суждений. Ей не пришлось бы, прогулива-
ясь с ним по Персиковой улице, всякий раз испытывать конфуз оттого,  что
все так открыто его игнорируют.
   - Даже если вы в самом деле так думаете, то зачем об этом говорить? -
упрекала она его. - Думали бы себе все, что вам угодно,  только  держали
бы язык за зубами, и как бы все было славно.
   - Таков ваш метод, моя зеленоглазая лицемерка?  Ах,  Скарлетт,  Скар-
летт! Мне казалось, вы будете вести себя более  отважно.  Мне  казалось,
ирландцы говорят то, что думают, и посылают всех к дьяволу. Скажите отк-
ровенно: вам-то самой всегда ли легко держать язык за зубами?
   - Да... понятно, нелегко, - неохотно согласилась Скарлетт. -  Разуме-
ется, можно околеть от тоски, когда они с утра до ночи лопочут  о  нашем
Правом Деле. Но, бог ты мой, как вы не понимаете, Ретт Батлер, ведь если
я в этом признаюсь, все перестанут со мной разговаривать и я  на  танцах
останусь без кавалеров!
   - Ах, конечно, конечно, а танцевать необходимо любой ценой. Что ж,  я
преклоняюсь перед вашим самообладанием, но, увы, не наделен им  в  такой
же мере. И не могу рядиться в романтический  плащ  героя-патриота,  дабы
удобнее жилось. И без меня хватает дураков,  которые  из  патриотических
побуждений готовы рискнуть последним центом и выйдут  из  войны  нищими.
Они не нуждаются в том, чтобы я примкнул к ним - ни для укрепления  пат-
риотизма, ни для пополнения списка нищих. Пусть сами  носят  свой  ореол
героев. Они заслужили его - на этот раз я говорю вполне  серьезно,  и  к
тому же этот ореол - единственное, пожалуй, что через год-два у них  ос-
танется.
   - Просто отвратительно, что вы можете хотя бы в шутку говорить  такие
вещи, когда всем прекрасно известно, что  Англия  и  Франция  не  сегод-
ня-завтра выступят на нашей стороне, и тогда...
   - Господи, Скарлетт! Да вы, никак, стали читать газеты! Я просто  по-
ражен. Никогда не делайте этого больше. Крайне вредное занятие для женс-
кого ума. К вашему сведению, я был в Англии всего месяц назад и могу вам
сообщить, что Англия никогда не придет на  помощь  Конфедерации.  Англия
никогда не выступает на стороне побежденного. Потому-то она и Англия.
   К тому же толстая немка, восседающая на английском престоле,  чрезвы-
чайно богобоязненная особа и не одобряет рабства. Пусть  уж  лучше  анг-
лийские ткачи подохнут с голоду из-за отсутствия хлопка, лишь бы,  упаси
боже, не шевельнуть пальцем в защиту рабства. А что касается Франции, то
нынешнее бледное подобие Наполеона слишком занят внедрением французов  в
Мексику, ему не до нас - скорее даже на руку, что мы увязли в этой  вой-
не: она мешает нам выгнать его солдат из Мексики... Нет,  Скарлетт,  на-
дежда на помощь извне - это все газетные измышления, рассчитанные на то,
чтобы поддержать дух южан. Конфедерация обречена. Она, как верблюд,  жи-
вет сейчас за счет своего горба, но это не может длиться  вечно.  Я  еще
полгодика попыхчу, прорывая блокаду, а потом закрою лавочку. Дольше рис-
ковать нельзя. Я продам мои суда какому-нибудь дураку-англичанину, кото-
рый возьмется за дело вместо меня. Так или иначе, меня это мало беспоко-
ит. У меня уже достаточно денег в английских банках и золота. А  никчем-
ных бумажек я не держу.
   И, как всегда, это звучало очень убедительно. Другие могли бы назвать
его речи изменническими, но Скарлетт в них угадывала  правду  и  здравый
смысл. И вместе с тем она понимала, что это очень дурно, что она  должна
бы оскорбиться и вознегодовать. Однако ничего такого она на  самом  деле
не испытывала, но притвориться, конечно, могла, дабы почувствовать  себя
более респектабельной и настоящей леди.
   - Я склонна думать, что доктор Мид был прав в отношении вас,  капитан
Батлер. Единственный способ для вас обелить себя - это  завербоваться  в
армию, как только вы продадите свои суда. Вы были в Вест-Пойнте и...
   - Вы говорите совсем как баптистский проповедник, вербующий новобран-
цев. А если я не стремлюсь обелять себя? Какой мне смысл сражаться  ради
сохранения общественного уклада, который сделал меня изгоем? Мне  доста-
вит удовольствие поглядеть, как он рухнет.
   - Понятия не имею, что это за уклад - о чем вы  говорите?  -  сказала
она резко.
   - Вот как? А ведь вы - часть его, так же как и я был когда-то, и могу
побиться об заклад, что и вам он не больше по душе, чем  мне.  Почему  я
стал паршивой овцой в моей семье? По одной-единственной причине:  потому
что не хотел и  не  мог  жить,  сообразуясь  с  законами  Чарльстона.  А
Чарльстон - это олицетворение Юга, его сгусток. Вы, верно, еще не позна-
ли до конца, какая это смертная тоска. От вас требуют, чтобы  вы  делали
тысячу каких-то ненужных вещей только потому, что так делалось всегда. И
по той же причине тысячу совершенно безвредных вещей вам делать не  доз-
воляется. А сколько при этом всевозможных нелепостей! Последней  каплей,
переполнившей чашу их терпения, был мой отказ жениться на некоей девице,
о чем вы, вероятно, слышали. Почему я должен был жениться на беспросвет-
ной дуре только из-за того, что по воле случая не смог  засветло  доста-
вить ее домой? И почему я должен был позволить ее бешеному братцу прист-
релить меня, если  стреляю  более  метко,  чем  он?  Конечно,  настоящий
джентльмен дал бы себя продырявить и тем стер бы пятно с родового  герба
Батлеров. Ну, а я... я предпочел остаться в живых. Итак, я жив и получаю
от этого немало удовольствия... Когда я думаю  о  своем  брате,  живущем
среди достопочтенных чарльстонских тупиц  и  благоговеющем  перед  ними,
вспоминаю его тучную жену, его неизменные балы в день святой  Цецилии  и
его бескрайние рисовые плантации, я испытываю  удовлетворение  от  того,
что покончил с этим навсегда. Весь уклад жизни нашего Юга, Скарлетт, та-
кой же анахронизм, как феодальный строй средних веков. И достойно  удив-
ления, что этот уклад еще так долго продержался.  Он  обречен  и  сейчас
идет к своему концу. А вы хотите, чтобы я  прислушивался  к  краснобаям,
вроде доктора Мида, которые уверяют меня, что мы защищаем справедливое и
святое дело! Вы хотите, чтобы при звуках барабана я пришел в неописуемый
экстаз, схватил мушкет и побежал в Виргинию, дабы  сложить  там  голову?
Что дает вам основание считать меня таким непроходимым идиотом? Я не  из
тех, кто лижет плетку, которой его отстегали. Юг и я  квиты  теперь.  Юг
вышвырнул меня когда-то из своих владений, предоставив  мне  подыхать  с
голоду. Но я не подох и нажил столько денег на предсмертной агонии  Юга,
что это вполне вознаградило меня за утрату родовых прав.
   - Вы корыстолюбивы и чудовищны, - сказала Скарлетт, но  без  должного
жара. Многое из того, что он говорил, пролетало мимо ее  ушей,  как  это
случалось всякий раз, когда разговор не касался непосредственно ее  осо-
бы, но кое-что в его словах все  же  показалось  ей  толковым.  Действи-
тельно, в светском кругу к людям предъявляется очень много глупых требо-
ваний. Вот она должна почему-то притворяться, что схоронила свое  сердце
в могиле вместе с мужем, хотя это вовсе не так. И как все были шокирова-
ны, когда она вздумала потанцевать на благотворительном балу! И до  чего
же противно они поднимают брови, стоит ей  только  сказать  или  сделать
что-нибудь чуточку не так, как все! И тем не менее ее злило, когда  Ретт
принимался высмеивать те самые обычаи, которые особенно сильно раздража-
ли ее. Она слишком долго жила среди людей, приученных к вежливому  прит-
ворству, и потому чувствовала себя не в своей тарелке, как только кто-то
облекал ее мысли в слова.
   - Корыстолюбив? О нет - просто дальновиден. Впрочем, может быть,  это
почти одно и то же. Во всяком случае, люди не столь дальновидные, как я,
вероятно,  назовут  это  так.  Любой  преданный  конфедерат,  имевший  в
шестьдесят первом году тысячу долларов наличными, спокойно  мог  сделать
то, что сделал я, но мало кто был  достаточно  корыстолюбив,  чтобы  ис-
пользовать предоставляющиеся возможности. Вот к примеру: сразу после па-
дения форта Самтер, когда еще не была установлена блокада,  я  купил  по
бросовым ценам несколько тысяч тюков хлопка и отправил их в Англию.  Они
и по сей день там, в пакгаузах Ливерпуля. Я их не продал. Я буду держать
их до тех пор, пока английские фабрики, когда им потребуется хлопок,  не
дадут мне за них ту цену, которую я назначу. И я не слишком  буду  удив-
лен, если мне удастся получить по доллару за фунт,
   - Получите, когда рак свистнет.
   - Уверен, что получу. Хлопок уже идет по семьдесят два цента за фунт.
Когда война кончится, я буду богатым человеком, Скарлетт, потому  что  я
дальновиден - прошу прощения: корыстолюбив. Я уже  говорил  вам  как-то,
что большие деньги можно сделать в двух случаях:  при  созидании  нового
государства и при его крушении. При созидании это процесс более  медлен-
ный, при крушении - быстрый. Запомните это. Быть может,  когда-нибудь  и
пригодится.
   - Очень вам признательна за добрый совет, - произнесла Скарлетт с са-
мой ядовитой иронией, какую только сумела вложить в эти слова. - Но я  в
нем не нуждаюсь. Разве мой отец нищий? У него больше денег, чем мне нуж-
но, и к тому же Чарли оставил мне наследство.
   - Боюсь, что французские аристократки рассуждали точно  так  же,  как
вы, пока их не посадили на тележки.
   Не раз и не два доводилось Скарлетт слышать от Ретта Батлера, что  ее
траурный наряд выглядит нелепо, раз она принимает участие во всех светс-
ких развлечениях. Ему нравились яркие цвета, и ее черные платья и черный
креп, свисавший с чепца до полу, и раздражали  его  и  смешили.  Но  она
упорствовала и оставалась верна своим мрачным черным  платьям  и  вуали,
понимая, что, сняв траур раньше положенного срока, навлечет на себя  еще
больше пересудов. Да и как объяснит она это матери?
   Ретт Батлер заявил ей без обиняков, что черная вуаль делает ее  похо-
жей на ворону, а черные платья старят на десять  лет.  Столь  нелюбезное
утверждение заставило ее броситься к зеркалу: неужто она и в самом  деле
в восемнадцать лет выглядит на двадцать восемь?
   - Никак не думал, что у вас так мало самолюбия и вам хочется походить
на миссис Мерриуэзер! - говорил он, стараясь ее раздразнить. - И так ма-
ло вкуса, чтобы демонстрировать свою скорбь, которой вы вовсе не испыты-
ваете, с помощью этой безобразной вуали. Предлагаю пари. Через два меся-
ца я стащу с вашей головы этот чепец и этот креп и водружу на нее творе-
ние парижских модисток.
   - Еще чего! Нет, нет, и перестаньте об этом говорить, - сказала Скар-
летт, уязвленная его намеками о Чарлзе. А Ретт Батлер, снова собиравший-
ся в путь - в Уилмингтон и оттуда - в Европу, ушел, усмехаясь.
   И вот как-то ясным летним утром, несколько недель спустя, он появился
снова с пестрой шляпной картонкой в руке и,  предварительно  убедившись,
что в доме, кроме Скарлетт, никого нет, открыл перед ней  эту  картонку.
Там, завернутая в папиросную бумагу, лежала  шляпка,  при  виде  которой
Скарлетт вскричала:
   - Боже, какая прелесть! - и выхватила ее из картонки.
   Она так давно не видела и тем паче не держала в руках новых  нарядов,
так изголодалась по ним, что шляпка эта показалась ей  самой  прекрасной
шляпкой на свете. Она была из темно-зеленой тафты, подбита  бледно-зеле-
ным муаром и завязывалась под подбородком такими же бледно-зелеными лен-
тами шириной в ладонь. А вокруг полей этого творения моды кокетливейшими
завитками были уложены зеленые страусовые перья.
   - Наденьте ее, - улыбаясь, сказал Ретт Батлер.
   Скарлетт метнулась к зеркалу, надела шляпку,  подобрала  волосы  так,
чтобы видны были сережки, и завязала ленты под подбородком.
   - Идет мне? - воскликнула она, повертываясь из стороны  в  сторону  и
задорно вскинув голову, отчего перья на  шляпке  заколыхались.  Впрочем,
она знала, что выглядит очаровательно, еще прежде, чем прочла  одобрение
в его глазах. Она и вправду была прелестна, и в зеленых отсветах  перьев
и лент глаза ее сверкали, как два изумруда.
   - О Ретт! Чья это шляпка? Я куплю ее. Я заплачу за нее все, что у ме-
ня сейчас есть, все до последнего цента.
   - Это ваша шляпка, - сказал он. - Какая женщина, кроме вас, может но-
сить эти зеленые цвета? Не кажется ли вам, что я довольно хорошо  запом-
нил оттенок ваших глаз?
   - Неужели вы делали ее для меня по заказу?
   - Да, и вы можете прочесть на картонке: "Рю де ла Пэ" - если это  вам
что-нибудь говорит.
   Ей это не говорило ровным счетом ничего, она просто стояла  и  улыба-
лась своему отражению в зеркале. В эти мгновения для нее вообще  не  су-
ществовало ничего, кроме сознания, что она неотразима в этой  прелестной
шляпке - первой, которую ей довелось надеть за истекшие два года. О, ка-
ких чудес может она натворить в этой шляпке! И вдруг улыбка ее померкла.
   - Разве она вам не нравится?
   - О, конечно, это не шляпа, а... сказка... Но покрыть  это  сокровище
черным крепом и выкрасить перья в черный цвет - об этом  даже  помыслить
страшно!
   Он быстро шагнул к ней, его проворные пальцы мгновенно развязали бант
у нее под подбородком, и вот уже шляпка снова лежала в картонке.
   - Что вы делаете? Вы сказали, что она моя!
   - Нет, не ваша, если вы намерены превратить ее  во  вдовий  чепец.  Я
постараюсь найти для нее другую очаровательную леди с зелеными  глазами,
которая сумеет оценить мой вкус.
   - Вы этого не сделаете! Я умру, если вы отнимете ее у меня! О,  Ретт,
пожалуйста, не будьте гадким! Отдайте мне шляпку.
   - Чтобы вы превратили ее в такое же страшилище, как все остальные ва-
ши головные уборы? Нет.
   Скарлетт вцепилась в картонку. Позволить ему отдать  какой-то  другой
особе это чудо, сделавшее ее моложе и привлекательнее  во  сто  крат?  О
нет, ни за что на свете! На мгновение мелькнула мысль  о  том,  в  какой
ужас придут тетушка Питти и Мелани. Потом она подумала об  Эллин,  и  по
спине у нее пробежала дрожь. Но тщеславие победило.
   - Я не стану ее переделывать. Обещаю. Ну, отдайте же!
   Ироническая усмешка тронула его губы. Он протянул ей картонку и смот-
рел, как она снова надевает шляпку и охорашивается.
   - Сколько она стоит? - внезапно спросила она, и лицо ее опять потуск-
нело. - У меня сейчас только пятьдесят долларов, но в будущем месяце...
   - В пересчете на конфедератские деньги она должна бы  стоить  что-ни-
будь около двух тысяч долларов, - сказал Ретт Батлер и снова широко  ух-
мыльнулся, глядя на ее расстроенное лицо.
   - Так дорого... Но может быть, если я дам вам сейчас пятьдесят долла-
ров, а потом, когда получу...
   - Мне не нужно ваших денег, - сказал он. - Это подарок.
   Скарлетт растерялась. Черта, отделявшая допустимое  от  недопустимого
во всем, что касалось подарков от мужчин, была проведена очень тщательно
и абсолютно четко.
   "Только конфеты и цветы, моя дорогая, - не раз наставляла ее Эллин. -
Ну, еще, пожалуй, иногда книгу стихов, или альбом, или маленький флакон-
чик туалетной воды. Вот и все, что настоящая леди может принять в  пода-
рок от джентльмена. Никаких ценных подарков, даже от жениха. Ни под  ка-
ким видом нельзя принимать украшения и предметы дамского туалета -  даже
перчатки, даже носовые платки. Стоит хоть раз принять такой  подарок,  и
мужчины поймут, что ты не леди, и буду позволять себе вольности".
   "О господи! - думала Скарлетт, глядя то на свое отражение в  зеркале,
то на непроницаемое лицо Ретта Батлера. - Сказать ему,  что  я  не  могу
принять его подарок? Нет, я не в состоянии. Это же божество, а не  шляп-
ка! Лучше уж... лучше уж пусть позволит себе  вольности...  какие-нибудь
маленькие, конечно". Придя в ужас от собственных мыслей, она густо  пок-
раснела.
   - Я... я дам вам пятьдесят долларов...
   - Дадите - я выброшу их в канаву. Нет, лучше закажу мессу за спасение
вашей души. Я не сомневаюсь, что вашей душе не повредят несколько месс.
   Она невольно рассмеялась, и отражение в зеркале смеющегося личика под
зелеными полями шляпки внезапно само все за нее решило.
   - Чего вы пытаетесь от меня добиться?
   - Я пытаюсь соблазнять вас подарками, чтобы все ваши  детские  предс-
тавления о жизни выветрились у вас из головы и вы стали  воском  в  моих
руках, - сказал он. - "Вы не должны принимать  от  джентльменов  ничего,
кроме конфет и цветов, моя дорогая", - передразнил он  воображаемую  ду-
энью, и она невольно расхохоталась.
   - Вы хитрый, коварный, низкий человек, Ретт Батлер. Вы прекрасно  по-
нимаете, что эта шляпка слишком хороша, что против нее невозможно  усто-
ять.
   Он откровенно любовался ею, но во взгляде его, как всегда, была  нас-
мешка.
   - Что мешает вам сказать мисс Питти, что вы дали мне кусочек тафты  и
зеленого шелка и набросали фасон шляпки, а я выжал из вас за это пятьде-
сят долларов?
   - Нет. Я скажу, что сто долларов, и слух об этом разнесется по  всему
городу, и все позеленеют от зависти и будут осуждать  меня  за  расточи-
тельность. Но, Ретт, вы не должны привозить мне таких дорогих  подарков.
Вы ужасно добры, только я, право же, не могу больше ничего от вас прини-
мать.
   - В самом деле? Ну так вот: я буду привозить вам подарки до тех  пор,
пока это доставляет мне удовольствие и пока мне будут попадаться на гла-
за какие-нибудь предметы, способные придать вам еще больше очарования. Я
привезу вам на платье темно-зеленого муара в тон этой шляпке. И  предуп-
реждаю вас - я вовсе не так добр. Я соблазняю  вас  шляпками  и  разными
безделушками и толкаю в пропасть. Постарайтесь не забывать, что я ничего
не делаю без умысла и всегда рассчитываю получить что-то взамен. И всег-
да беру свое.
   Взгляд его темных глаз был прикован к ее лицу, к ее  губам.  Скарлетт
опустила глаза, ее  опалило  жаром.  Сейчас  он  начнет  позволять  себе
вольности, как и предупреждала Эллин. Сейчас он ее поцелует, то есть бу-
дет пытаться поцеловать, а она в своем смятении еще  не  знала,  как  ей
следует поступить. Если она не позволит ему, он может содрать  шляпку  с
ее головы и подарить какой-нибудь девице. А если  она  позволит  невинно
чмокнуть ее разок в щечку, то он, пожалуй, привезет ей еще  какие-нибудь
красивые подарки в надежде снова сорвать поцелуй. Мужчины, как ни стран-
но, придают почему-то огромное значение поцелуям. И  очень  часто  после
одного поцелуя совершенно теряют голову, влюбляются и, если  вести  себя
умно и больше ничего им не позволять, начинают вытворять такое,  что  на
них бывает забавно смотреть. Увидеть Ретта Батлера у своих ног, услышать
от него признание в любви, мольбы о поцелуе, об улыбке... О да, она  по-
дарит ему этот поцелуй.
   Но он не сделал никакой попытки ее поцеловать. Она украдкой поглядела
на него из-под ресниц и пробормотала, желая его поощрить:
   - Так вы всегда берете свое? Что же вы надеетесь получить от меня?
   - Поглядим.
   - Ну, если вы думаете, что я выйду за вас замуж,  чтобы  расплатиться
за шляпку, то не надейтесь, - храбро заявила она, надменно вскинув голо-
ву и тряхнув страусовыми перьями.
   Он широко улыбнулся, сверкнув белыми зубами под темной полоской усов.
   - Мадам, вы себе льстите! Я не хочу жениться на вас, да и ни  на  ком
другом. Я не из тех, кто женится.
   - Ах, вот как! - воскликнула она,  совершенно  озадаченная,  понимая,
что, значит, теперь уж он непременно начнет позволять себе вольности.  -
Но и целовать меня я вам тоже не позволю.
   - Зачем же вы тогда так смешно выпячиваете губки?
   - О! - воскликнула она, невольно глянув в зеркало и увидев, что  губы
у нее и в самом деле сложились как для поцелуя. - О! - повторила она  и,
теряя самообладание, топнула ногой. - Вы - чудовище! Вы  самый  отврати-
тельный человек на свете, и я не желаю вас больше знать!
   - Если это действительно так, вам следует прежде всего растоптать эту
шляпку. Ого, как вы разгневались! И, между прочим, вам это очень к лицу,
о чем вы, вероятно, сами знаете. Ну же, Скарлетт,  растопчите  шляпку  -
покажите, что вы думаете обо мне и о моих подарках!
   - Только посмейте прикоснуться к шляпку - воскликнула Скарлетт, ухва-
тившись обеими руками за бант и отступая на шаг.
   Ретт Батлер, тихонько посмеиваясь, подошел к ней и, взяв ее за  руки,
сжал их.
   - Ох, Скарлетт, какой же вы еще ребенок,  это  просто  раздирает  мне
сердце, - сказал он. - Я поцелую вас, раз вы, по-видимому, этого  ждете.
- Он наклонился, и она почувствовала легкое  прикосновение  его  усов  к
своей щеке. - Вам не кажется, что теперь вы должны для соблюдения прили-
чий дать мне пощечину?
   Гневные слова готовы были сорваться с ее  губ,  но,  подняв  на  него
взгляд, она увидела такие веселые искорки в темной глубине его глаз, что
невольно расхохоталась. Что за несносный человек - почему  он  вечно  ее
дразнит? Если он не хочет жениться на ней и даже не хочет ее поцеловать,
то что же ему от нее нужно? Если он не влюблен в нее, то зачем так часто
приходит и приносит ей подарки?
   - Так-то лучше, - сказал он. - Я  оказываю  на  вас  плохое  влияние,
Скарлетт, и, будь у вас хоть немножко благоразумия, вы бы выставили меня
за дверь... Если, конечно, сумели бы. От меня ведь не так  просто  отде-
латься. Я приношу вам вред.
   - Вред?
   - Разве вы сами не видите? После нашей встречи  на  благотворительном
базаре вы стали вести себя совершенно скандально и  главным  образом  по
моей вине. Кто подбил вас пойти танцевать? Кто  заставил  вас  признать,
что наше доблестное священное Дело вовсе не доблестное и  не  священное?
Кто выудил у вас еще одно признание: что надо быть дураком,  чтобы  идти
умирать за громкие слова? Кто помог вам дать старым ханжам столько  пищи
для сплетен? Кто подстрекает вас снять траур  на  несколько  лет  раньше
срока? И кто, наконец, склонил вас принять подарок, который ни одна леди
не может принять, не потеряв права называться леди?
   - Вы льстите себе, капитан Батлер. Я вовсе не  делала  ничего  такого
скандального, а если и делала, то без вашей помощи.
   - Сомневаюсь, - сказал он. Лицо его внезапно стало сурово и мрачно. -
Вы и по сей день были бы убитой горем вдовой Чарлза  Гамильтона,  и  все
превозносили бы вашу самоотверженную заботу о раненых. А впрочем, в кон-
це-то концов...
   Но Скарлетт его уже не слушала: она стояла перед зеркалом и  снова  с
упоением рассматривала себя, решив, что сегодня же после  обеда  наденет
шляпку, когда понесет в госпиталь цветы для выздоравливающих офицеров.
   До ее сознания не дошла скрытая в его словах правда. Она не  отдавала
себе отчета в том, что Ретт Батлер вырвал ее из оков вдовства, что  бла-
годаря ему она обрела ту свободу, которая позволяла ей снова царить сре-
ди незамужних девиц в то время, как для нее все эти утехи  давно  должны
были остаться позади. Не замечала она и того, как под его влиянием  ухо-
дила все дальше и дальше от всего, чему наставляла  ее  Эллин.  Перемены
ведь совершались исподволь. Пренебрегая то одной маленькой  условностью,
то другой, она не улавливала между этими поступками связи, и  тем  более
ей совсем было невдомек, что они имеют какое-то отношение к Ретту Батле-
ру. Она даже не сознавала, что, подстрекаемая им, идет  наперекор  стро-
жайшим запретам Эллин, нарушает приличия и забывает суровые правила  по-
ведения настоящей леди.
   Она понимала только, что эта шляпка ей к лицу, как ни одна другая  на
свете, что она не стоила ей ни цента и что Ретт Батлер, должно быть, все
же влюблен в нее, хотя и не хочет в этом признаться. И  тут  же  приняла
решение найти способ вырвать у него это признание.
   На следующий день Скарлетт, стоя перед зеркалом с расческой в руке  и
шпильками в зубах, пыталась соорудить себе новую прическу,  которая,  по
словам Мейбелл, только что вернувшейся из поездки к мужу в Ричмонд, была
в столице последним криком моды. Прическа называлась "Крысы, мыши и кош-
ки" и представляла немало трудностей для  освоения.  Волосы  разделялись
прямым пробором и укладывались тремя рядами локонов разной  величины  по
обе стороны от пробора. Самые крупные, ближе к пробору -  были  "кошки".
Укрепить "кошек" и "крыс" оказалось делом нетрудным, но "мыши" никак  не
хотели держаться, и шпильки выскакивали, приводя  Скарлетт  в  отчаяние.
Тем не менее она твердо решила добиться своего, так как  ждала  к  ужину
Ретта Батлера, и от его внимания никогда не ускользало, если  ей  удава-
лось как-то обновить свой наряд или прическу.
   Сражаясь с пушистыми, непокорными локонами и покрываясь от усилий ис-
париной, она услышала легкие быстрые шаги внизу в холле  и  поняла,  что
Мелани вернулась из госпиталя. Но Мелани летела по лестнице, прыгая  че-
рез ступеньки, и рука Скарлетт с зажатой в пальцах  шпилькой  замерла  в
воздухе. Что-то случилось - Мелани всегда двигалась степенно, как и  по-
добает соломенной вдове. Скарлетт поспешила к двери,  распахнула  ее,  и
Мелани, перепуганная, с пылающими щеками, вбежала в  комнату,  глядя  на
Скарлетт молящими глазами нашкодившего ребенка.
   По лицу ее струились слезы, капор болтался на лентах за спиной,  кри-
нолин еще продолжал колыхаться. Она что-то сжимала в руке, и по  комнате
распространялся сладковатый удушливый запах дешевых духов.
   - О Скарлетт! - воскликнула Мелани, захлопывая за собой дверь и падая
на кровать. - Тетя Питти дома? Ее нет? О, слава богу, Скарлетт, я в  та-
ком ужасе, я этого не переживу! Мне казалось, я сейчас упаду в  обморок,
о Скарлетт, дядюшка Питер грозится все рассказать тете Питти!
   - Что рассказать?
   - То, что я разговаривала с этой... мисс... миссис... - Мелани приня-
лась обмахивать лицо платочком. - С этой женщиной с рыжими  волосами,  с
Красоткой Уотлинг!
   - Бог с тобой, Мелли! - Скарлетт была так шокирована,  что  не  могла
больше вымолвить ни слова.
   Красотка Уотлинг была та самая рыжеволосая женщина, которая привлекла
внимание Скарлетт на улице в день ее приезда в Атланту, а  теперь  стала
уже самой известной личностью в городе. Следом за солдатами в город хлы-
нули проститутки, но Красотка Уотлинг рыжей копной своих волос и  сверх-
модными кричащими туалетами затмевала их всех. Ее не  часто  можно  было
увидеть на Персиковой улице или в других благопристойных кварталах, если
же она там появлялась, порядочные женщины спешили перейти на другую сто-
рону, чтобы поскорее отдалиться от нее на приличное расстояние. А Мелани
с ней разговаривала? Немудрено, что дядюшка Питер был потрясен.
   - Я умру, если тетя Питти узнает! Ты же понимаешь, она  подымет  крик
на весь город, и я погибла, - рыдала Мелани. - А я не виновата!  Я...  я
просто не могла убежать от нее. Это было бы так чудовищно грубо.  Мне...
мне стало жалко ее, Скарлетт. Ты не будешь считать меня  слишком  испор-
ченной?
   Но моральная сторона вопроса меньше  всего  волновала  Скарлетт.  Как
большинство невинных, хорошо воспитанных молодых женщин, она была  полна
жадного любопытства по отношению к проституткам.
   - А чего она от тебя хотела? Как она изъясняется?
   - Ой, говорит она ужасно безграмотно! Но она так старалась выражаться
изысканно, бедняжка! Я вышла из госпиталя, смотрю, а  дядюшки  Питера  с
коляской нет, ну я и решила прогуляться пешком. А как только поравнялась
с эмерсоновским палисадником, вижу - она стоит там и  выглядывает  из-за
живой изгороди! Какое счастье, что Эмерсонов нет в городе - они в Мейко-
не! А она и говорит: "Извините, миссис Уилкс, можно мне с вами  перемол-
виться словечком?" Не понимаю, откуда она может знать мое имя?  Конечно,
я должна была бы убежать от нее со всех ног, но, понимаешь, Скарлетт,  у
нее было такое грустное лицо и... ну, вроде как умоляющее. И на ней было
черное платье и черный капор, и она совсем не  была  накрашена,  словом,
выглядела вполне прилично, если бы не эти ее рыжие волосы. И не успела я
даже ничего ей ответить, как она говорит: "Я знаю, что не должна бы бес-
покоить вас, но я пыталась поговорить с этой старой индюшкой, миссис Эл-
синг, а она выгнала меня из госпиталя".
   - Она так и сказала - "индюшкой"?  -  очень  довольная,  переспросила
Скарлетт и расхохоталась.
   - Пожалуйста, не  смейся.  Это  вовсе  не  смешно.  Оказывается,  эта
мисс... эта женщина хочет что-то сделать для госпиталя - можешь ты такое
вообразить? Она предложила свои услуги - приходить по утрам ухаживать за
ранеными, и миссис Элсинг, понятно, едва не лишилась чувств и  приказала
ей немедленно удалиться. И тогда та сказала: "Я тоже хочу быть полезной.
Я тоже конфедератка, и может, почище вас!" И  понимаешь,  Скарлетт,  она
просто тронула меня этим своим желанием помочь. Значит, она не такая  уж
испорченная, если хочет помочь нашему Делу. Или ты считаешь, что  это  я
испорченная?
   - Господи, Мелани, ну какое это имеет значение - испорченная  ты  или
нет! Что она еще сказала?
   - Она сказала, что смотрела на дам, которые приходят в  госпиталь,  и
решила... решила, что у меня доброе лицо, и вот остановила меня. У нее с
собой были какие-то деньги, и она хотела, чтобы я взяла их для нужд гос-
питаля и ни одной душе не проговорилась, от кого они. Она  сказала,  что
миссис Элсинг нипочем не позволит принять их, если узнает,  что  это  за
деньги. Что за деньги - понимаешь? Вот тут я чуть не лишилась чувств!  И
так растерялась, так хотела скорей уйти, что сказала: "Да, да,  конечно,
как это мило с вашей стороны!" или что-то еще, столь же идиотское, а она
улыбнулась и сказала: "Вот это по-христиански", - и сунула этот  грязный
платок мне в руку. Фу! Слышишь, какой аромат?
   И Мелани протянула Скарлетт мужской платок - сильно надушенный и  до-
вольно грязный, - в который было завязано несколько монет.
   - Потом она все за что-то благодарила и сказала, что будет  приносить
мне деньги каждую неделю, и тут как раз подъехал дядюшка Питер и  увидел
меня! - Мелани разрыдалась и уткнулась головой в подушку. - А  когда  он
узрел, с кем я стою, он, - подумай, Скарлетт! - он стал кричать на меня.
Никогда еще в жизни никто так на меня не кричал. Он сказал: "Сей же  ми-
нут полезайте в коляску!" Ну, конечно, я села в коляску, и всю дорогу до
самого дома он честил меня на чем свет стоит, и не давал сказать ни сло-
ва в оправдание, и заявил, что расскажет все тете Питти. Скарлетт, прошу
тебя, спустись вниз и попроси его ничего ей не  говорить.  Если  тетушка
узнает хотя бы то, что я лицом к лицу столкнулась  с  этой  женщиной  на
улице, это ее убьет. Скарлетт, ты попросишь?
   - Хорошо, попрошу. Но сначала давай  посмотрим,  сколько  там  денег.
Узелок тяжелый.
   Она развязала платок и высыпала на постель горсть золотых монет.
   - Скарлетт, тут пятьдесят долларов! И все золотом! - совершенно  пот-
рясенная, воскликнула Мелани, пересчитав блестящие  желтые  кружочки.  -
Как ты думаешь, это допустимо - воспользоваться такими...  Ну,  добытыми
таким путем... деньгами для наших воинов? Мне кажется,  господь  поймет,
что она хотела только добра, и не осудит нас за эти  бесчестные  деньги?
Как вспомню о том, сколько у госпиталя нужд...
   Но Скарлетт ее не слушала. Она смотрела на грязный платок, и  чувство
унижения и злоба закипали в ее душе. В углу платка была вышита монограм-
ма: "Р.К.Б.". А в верхнем ящике ее комода хранился  платок  с  такой  же
точно монограммой. Не далее как вчера Ретт Батлер обернул  этим  платком
стебли полевых цветов, которые они вместе собирали. Она  хотела  вернуть
ему платок вечером за ужином.
   Так, значит, Ретт таскается к этой твари Уотлинг и не жалеет  на  нее
денег? Вот из какого кармана поступило пожертвование на госпиталь! Золо-
то, нажитое на контрабанде. И этот человек еще имеет  наглость  смотреть
порядочным женщинам в глаза, после того как он был с этой тварью! И  по-
думать только, что она могла поверить, будто он в нее влюблен! Теперь-то
уж ясно, что это сплошное вранье.
   Дурные женщины и все, что их окружало, были для Скарлетт  чем-то  от-
талкивающим и вместе с тем таинственным. Она знала, что мужчины посещают
таких женщин, преследуя при этом цели, о которых ни одна воспитанная ле-
ди не отважится даже намекнуть, а уж если намекнет, то только шепотом, в
самых туманных выражениях. И она всегда считала, что только грубые, нео-
тесанные мужики могут посещать таких женщин. До этой минуты ей и в голо-
ву не приходило, что порядочные мужчины - те, с которыми она встречается
в приличных домах, с кем она танцует, - могут позволить себе такое.  Это
давало ее мыслям совершенно неожиданное направление, и перед ней  откры-
валось нечто пугающее. Может быть, все мужчины так поступают? Уже доста-
точно отвратительно то, что они принуждают своих жен проделывать с  ними
непристойности, но чтобы еще бегать к этим гадким женщинам и платить  им
за подобные услуги! Нет, все мужчины омерзительны, а  Ретт  Батлер  хуже
всех!
   Она бросит этот платок ему в лицо и укажет на дверь, и  никогда,  ни-
когда больше не перемолвится с ним ни единым словом. Впрочем, нет, этого
ни в коем случае нельзя делать - он же никак, ни под каким видом не дол-
жен знать, что она может хотя бы подозревать о существовании таких  жен-
щин, а тем более о том, что он их посещает. Ни одна леди не должна приз-
наваться в этом.
   "Ох! не будь я леди, я бы уж такое сказала этому подонку!"  -  в  бе-
шенстве подумала она.
   И, скомкав платок в руке, Скарлетт спустилась в кухню к дядюшке Пите-
ру. Проходя мимо плиты, она бросила платок в огонь и в бессильной ярости
смотрела, как его пожирает пламя.


   ГЛАВА XIV

   К началу лета 1863 года в сердцах южан снова запылала надежда. Невзи-
рая на все трудности, лишения, спекуляцию и прочие бедствия, невзирая на
болезни, страдания и смерть, которыми был отмечен почти каждый  дом,  Юг
снова и даже с большей уверенностью, чем прошлым летом, восклицал:  "Еще
одна победа - и войне конец!" Янки оказались крепким  орешком,  но  этот
орешек начинал трещать.
   Рождество 1862 года было счастливым для Атланты, да и для всего  Юга.
Конфедерация одержала ошеломляющую победу при Фредериксберге - убитых  и
раненых янки насчитывались тысячи. Святки на Юге проходили при  всеобщем
ликовании: в ходе войны  наметился  перелом.  Необстрелянные  новобранцы
превратились теперь в закаленных бойцов, генералы на деле проявили  свой
пыл, и ни у кого не было сомнений в том, что с началом весенней кампании
янки будут окончательно разгромлены.
   Пришла весна, и бои возобновились. В мае  Конфедерация  одержала  еще
одну крупную победу - при Чанселорсвилле. Юг ревел от восторга.
   Еще более воодушевляющее впечатление произвел прорыв кавалерии  севе-
рян в Джорджию, обернувшийся триумфом  Конфедерации.  Люди  долго  после
этого смеялись и хлопали друг друга по спине,  приговаривая:  "Да,  сэр,
уж: ежели старина Натан Бедфорд Форрест налетит на них, им  лучше  сразу
улепетывать!". В конце апреля полковник Стрейт со своей кавалерией в ты-
сячу восемьсот всадников внезапно ворвался в Джорджию с  намерением  за-
нять Ром, расположенный всего в шестидесяти милях севернее  Атланты.  Он
лелеял заманчивый план: перерезать главную железную дорогу между  Атлан-
той и Теннесси, затем свернуть к югу на Атланту и уничтожить все военные
заводы и арсеналы, сосредоточенные в этом городе, от которого теперь за-
висела судьба Конфедерации.
   Это был дерзкий план, и в случае удачи он мог бы обойтись  Конфедера-
ции недешево, но опять выручил Форрест. Со своей кавалерией,  равной  по
численности одной трети сил противника, - но поглядели бы  вы,  что  это
были за всадники! - он бросился в погоню,  заставил  противника  принять
бой, прежде чем тот успел добраться до Рома, и не  давал  ему  покоя  ни
днем, ни ночью, пока не взял всех в плен!
   Весть об этом достигла Атланты почти одновременно с сообщением о  по-
беде при Чанселорсвилле, и город ликовал и помирал со смеху. Победа  при
Чанселорсвилле была, разумеется, крупной военной удачей, но  захваченная
в плен конница Стрейта выставляла янки просто на всеобщее посмешище.
   "Да, сэр, лучше уж им не связываться со стариной Форрестом", -  поте-
шались в Атланте, снова и снова пересказывая друг другу эту новость.
   Удача теперь явно сопутствовала Конфедерации, и люди радовались столь
благоприятному повороту фортуны. Правда, янки под командованием генерала
Гранта с середины мая осаждали Виксберг. Правда, Юг понес  невосполнимую
потерю, когда Несокрушимый Джексон был смертельно ранен  при  Чанселорс-
вилле. Правда, Джорджия потеряла одного из своих храбрейших и  талантли-
вейших сыновей в лице генерала Т. - Р. - Р. Кобба,  убитого  в  сражении
при Фредериксберге. Но после таких поражений, как при  Фредериксберге  и
Чанселорсвилле, янки уже не смогут долго продержаться. Они вынуждены бу-
дут сложить оружие, и этой жестокой войне придет конец.
   В первых числах июля пронесся слух, вскоре подтвердившийся  депешами,
что войска генерала Ли вступили в Пенсильванию. Генерал Ли на территории
неприятеля! Ли наступает! Эта битва будет последней!
   Атланта волновалась, торжествовала и жаждала мщения. Теперь  янки  на
собственной шкуре почувствуют, каково это - вести войну на своей  земле.
Теперь они узнают, каково это - когда твои плодородные земли  вытоптаны,
дома сожжены, кони и скот угнаны, старики и юноши взяты  под  стражу,  а
женщинам и детям угрожает голодная смерть!
   Всем было хорошо известно, что творили янки в Миссури, в Кентукки,  в
Теннесси, в Виргинии. Даже малые ребятишки, дрожа от ненависти и страха,
могли бы поведать об ужасах, содеянных янки на покоренных землях. В  Ат-
ланте уже было полно беженцев из восточных районов Теннесси, и город уз-
навал из первых рук о перенесенных ими страданиях. Там, как во всех пог-
раничных с Северными штатами областях, сторонники  Конфедерации  были  в
меньшинстве, и война обернулась к ним самой страшной своей стороной, ибо
сосед доносил на соседа и брат убивал брата.  Все  беженцы  требовали  в
один голос, чтобы Пенсильванию превратили в пылающий костер, и даже  де-
ликатнейшие старые дамы не могли при этом скрыть своего  мрачного  удов-
летворения.
   Когда же стали поступать сообщения,  что  Ли  издал  приказ:  частная
собственность пенсильванцев неприкосновенна, мародерство будет  караться
смертью, а все реквизированное имущество армия будет оплачивать, - репу-
тация генерала едва не пошатнулась, несмотря на весь его огромный  авто-
ритет. Запретить солдатам пользоваться добром, припрятанным  на  складах
этого преуспевающего штата? О ком он печется, генерал Ли? А наши мальчи-
ки разутые, раздетые, голодные, без лошадей!
   Торопливое письмо Дарси Мида доктору было первой ласточкой,  долетев-
шей до Атланты в эти дни начала июля. Оно переходило из рук  в  руки,  и
возмущение росло.
   "Па, не можешь ли ты раздобыть мне пару сапог? Уже  вторую  неделю  я
хожу босиком и потерял всякую надежду, что меня обуют. Будь  у  меня  не
такие здоровущие ноги, я мог бы снять сапоги с какого-нибудь убитого ян-
ки, как делают многие из наших ребят, но мне не попалось еще  ни  одного
янки, чьи сапоги были бы мне впору. А если раздобудешь, не отправляй  по
почте. Кто-нибудь все равно присвоит их, и я даже никого не могу за  это
винить. Посади Фила в поезд, пусть он мне их привезет. Я тебе скоро  на-
пишу, где меня найти. Пока я знаю только, что мы движемся на север. Сей-
час мы в Мериленде, и все говорят, что нас направляют в Пенсильванию.
   Па, я думал, что мы отплатим янки их же монетой, но  генерал  сказал:
"Нет!", а лично я готов стать к стенке за удовольствие подпалить дом ка-
кого-нибудь янки. Сегодня, па, мы промаршировали  через  такие  огромные
кукурузные плантации, каких я отродясь не видывал. У нас такой  кукурузы
не растет. Признаться, мы немножко поживились там украдкой, ведь все  мы
здорово голодны, а генералу от этого не убудет, поскольку он  ничего  не
узнает. Впрочем, незрелая кукуруза не слишком-то пошла  нам  на  пользу.
Все ребята и без того мучаются животом, а от кукурузы им стало еще хуже.
Ранение в ногу не так тяжело в походе, как понос. Па, пожалуйста, поста-
райся раздобыть мне сапоги. Я теперь уже капитан, а капитан должен иметь
хотя бы сапоги, даже если у него нет нового мундира и эполет".
   Но так или иначе войска вступили уже в Пенсильванию,  и  только  это,
собственно, и имело значение. Еще одна победа, и войне конец, и у  Дарси
Мида будет столько сапог, сколько его душе потребно, и наши ребята  про-
маршируют обратно домой, и наступят счастливые дни для всех. Серые глаза
миссис Мид подергивались влагой, когда она рисовала себе своего сына-во-
ина, возвратившегося наконец под родной кров, чтобы больше  никогда  его
не покидать.
   Однако третьего июля телеграфные сообщения с севера внезапно  прекра-
тились, и молчание это длилось до следующего полудня, когда в штаб стали
поступать отрывочные, сумбурные  сведения.  В  Пенсильвании,  около  ма-
ленького городка под названием Геттисберг, произошло большое сражение, в
которое генерал Ли бросил всю свою армию. Сведения были неточны и сильно
запаздывали, так как бои шли на неприятельской  территории  и  сообщения
поступали сначала в Мериленд, оттуда передавались в Ричмонд и уж затем -
в Атланту.
   Напряжение возрастало, и по городу начал  расползаться  страх.  Неиз-
вестность страшнее всего. Семьи, не знавшие, где  именно  воюют  их  сы-
новья, молили бога, чтобы они не оказались в Пенсильвании,  те  же,  чьи
близкие были в одном полку с Дарси Мидом, стиснув  зубы,  заявляли,  что
рады выпавшей на долю этих храбрецов чести участвовать в великой  битве,
которая нанесет янки последнее и окончательное поражение.
   В доме тетушки Питтипэт три женщины избегали смотреть  друг  другу  в
глаза, не умея скрыть поселившийся в их душах страх. Эшли служил в одном
полку с Дарси.
   Пятого июля поступили дурные вести, но не с северного, а с  западного
фронта. После долгой и ожесточенной осады пал Виксберг, и вся долина ре-
ки Миссисипи от Сент-Луиса до Нового Орлеана была  теперь  фактически  в
руках янки. Армия конфедератов оказалась  расколотой  надвое.  В  другое
время такое тяжелое известие произвело бы в Атланте смятение  и  вызвало
горестный плач. Но сейчас всем было уже не до Виксберга. Мысли всех были
прикованы к Пенсильвании и к генералу Ли, который вел  там  бои.  Потеря
Виксберга - это еще не катастрофа, если Ли удастся  одержать  победу  на
Востоке. Там - Филадельфия, Нью-Йорк, Вашингтон. Потеря этих городов па-
рализует Север и возместит с лихвой поражение на Миссисипи.
   Тяжко, медленно тянулись часы, и черная туча бедствия нависла над го-
родом, заслонив собою даже блеск солнца, и люди невольно поглядывали  на
небо, словно дивясь безмятежной голубизне там, где они  ожидали  увидеть
грозовые облака. И повсюду - на крылечках, на тротуарах, даже на  мосто-
вой - женщины стали собираться кучками, стараясь подбодрить друг  друга,
уверяя друг друга, что отсутствие вестей - это хорошая весть, и не  поз-
воляя себе пасть духом. Но зловещие слухи, что генерал Ли убит, сражение
проиграно и потери убитыми и ранеными неисчислимы, словно обезумевшие от
страха летучие мыши, носились над притихшим в ожидании городом. И как ни
старались люди не верить этим слухам, охваченные  паникой  толпы  народа
устремились со всей округи в город, осаждая редакции газет и военные уч-
реждения, добиваясь известий  с  фронта,  любых  известий,  пусть  самых
страшных.
   Толпы заполнили вокзал - в надежде узнать что-нибудь от прибывающих с
поездами; толпы собирались у телеграфного агентства, у штаба, перед  за-
пертыми дверями редакций газет. Люди стояли странно молчаливые, но коли-
чество их все росло и росло. Почти не слышно было голосов. Одиноко проз-
вучит порой чей-то дрожащий старческий голос и замрет, не вызвав отклика
в толпе, лишь усугубив тягостное молчание, когда в ответ  ему  раздастся
уже стократно повторявшееся: "Никаких  телеграфных  известий  с  Севера,
идут бои". По краям толпы появлялось все больше и больше женщин в коляс-
ках, некоторые подходили и пешком, толпа густела, воздух становился  все
удушливее от пыли, поднятой бесчисленным количеством ног. Женщины молча-
ли, но их бледные, напряженные лица были выразительнее самой  душеразди-
рающей мольбы.
   В городе почти не оставалось дома, который не отдал бы  фронту  отца,
сына, брата, мужа или возлюбленного. И известие о смерти могло прийти  в
любую семью. Его ждали все. Но поражения не ждал никто. Такую мысль  все
отметали прочь. Быть может, в эту самую минуту их мужья и сыновья умира-
ют на выжженных солнцем травянистых склонах пенсильванских холмов.  Быть
может, сейчас ряды южан падают как подкошенные под градом пуль, но Дело,
за которое они отдают жизнь, должно победить. Быть может, они будут гиб-
нуть тысячами, но, словно из-под земли, тысячи и тысячи новых  воинов  в
серых мундирах станут на их место с мятежным кличем на устах. Откуда они
возьмутся, эти воины, никто не знал. Но все знали - знали так же твердо,
как то, что есть на небесах бог, справедливый  и  карающий:  генерал  Ли
умеет творить чудеса, и виргинская армия непобедима.
   Скарлетт, Мелани и мисс Питтипэт сидели в коляске с опущенным  верхом
перед зданием редакции "Дейли экземинер", укрываясь от солнца зонтиками.
У Скарлетт так дрожали руки, что зонтик подпрыгивал у нее  над  головой.
Тетушка Питтипэт от волнения дергала носом, как кролик, но Мелани  сиде-
ла, словно мраморное изваяние, и только глаза ее, казалось, с каждой ми-
нутой темнели и становились все огромней. На протяжении двух  часов  она
произнесла всего несколько слов, когда, достав из ридикюля  флакончик  с
нюхательными солями, протянула его тетушке Питтипэт и  впервые  в  жизни
сказала без обычной нежности и сочувствия в голосе:
   - Понюхайте, если вам дурно. А если тем не менее  вам  станет  совсем
дурно - ничего не поделаешь, придется дядюшке Питеру отвезти вас  домой,
но предупреждаю: я отсюда не уеду, пока не узнаю о... пока не  узнаю.  И
Скарлетт останется со мной, я ее не отпущу.
   А Скарлетт и не собиралась уезжать, не собиралась  сидеть  дома,  где
она не сможет первой узнать о судьбе Эшли. Если бы  даже  тетушка  Питти
стала отдавать богу душу, Скарлетт все равно не двинулась  бы  с  места.
Где-то там сражался Эшли, быть может, умирал, и только здесь, в редакции
газеты, могла она узнать о нем правду.
   Она окидывала взглядом толпу, выискивая знакомых и соседей: вон  мис-
сис Мид в сбившемся на сторону капоре крепко вцепилась в локоть  пятнад-
цатилетнего Фила; вон сестры Маклюр - губы у них дрожат, обнажая лошади-
ные зубы; вон миссис Элсинг сидит  прямая,  как  истинная  спартанка,  и
только выбившиеся из шиньона седые локоны выдают ее скрытое волнение;  а
рядом с ней Фэнни Элсинг, бледная как смерть. (Быть не может, чтобы Фэн-
ни так тревожилась за своего брата Хью! Неужто она  проводила  на  войну
любимого, о котором никто не подозревает?) Вон миссис Мерриуэзер в своей
коляске успокаивающе похлопывает по руке Мейбелл, которая уже столь явно
брюхата, что сколько бы она ни куталась в шаль, все равно неприлично по-
казываться на людях в таком виде. А ей-то чего уж: так  тревожиться?  Ни
разу не сообщалось о том, чтобы луизианские войска перебрасывали в  Пен-
сильванию. Вероятнее всего, ее волосатый маленький зуав пребывает сейчас
в полной безопасности в Ричмонде.
   В толпе произошло движение, люди расступились, и Ретт  Батлер  верхом
начал осторожно продвигаться к коляске тетушки  Питтипэт.  "В  храбрости
ему не откажешь, - мелькнуло у Скарлетт в голове. - Его же тут  в  любую
минуту могут просто растерзать за то, что он не надел формы". Он прибли-
жался, и она подумала, что могла бы сама, первая, выцарапать ему  глаза.
Как смеет он появляться здесь, холеный, сытый, на этой великолепной  ло-
шади, в отличном белом полотняном костюме, в сверкающих сапогах, с доро-
гой сигарой во рту, в то время как Эшли и все наши парни, босые,  голод-
ные, изнемогая от жары, погибая от дизентерии, сражаются с янки!
   Злые  взгляды  сопровождали  его  неторопливое  продвижение.  Старики
что-то ворчали себе в бороды, а никогда не отличавшаяся робостью  миссис
Мерриуэзер, слегка приподнявшись на сиденье, отчетливо произнесла  самым
ядовитым и оскорбительным тоном:
   - Спекулянт!
   Не обращая ни малейшего внимания ни на кого,  Ретт  Батлер  приподнял
шляпу, приветствуя тетушку Питтипэт и Мелани, подъехал к коляске, накло-
нился к Скарлетт и прошептал ей на ухо:
   - Не кажется ли вам, что сейчас самое время доктору Миду  разразиться
одной из своих знаменитых речей на тему о победе, реющей, подобно  расп-
ластавшему крылья орлу, над нашими знаменами?
   Нервы Скарлетт были натянуты до предела. Резко  повернувшись  на  си-
денье, она, как рассвирепевшая кошка, уже готова была выпустить когти  и
зашипеть, но Ретт жестом остановил ее.
   - Я приехал сообщить вам, дамы, - громко произнес он, - что с передо-
вой уже начали поступать первые списки убитых и раненых.
   Толпа всколыхнулась; среди стоявших достаточно близко, чтобы  расслы-
шать его слова, пробежал гул, кто-то уже поворачивался, собираясь бежать
на Уайтхоллстрит в штаб, но Ретт  Батлер,  приподнявшись  на  стременах,
предостерегающе вскинул вверх руку.
   - Не расходитесь! - крикнул он. - Списки отправлены в газеты, их  уже
печатают. Стойте здесь.
   - О, капитан Батлер! - вскричала Мелани, повернувшись к нему. В  гла-
зах у нее стояли слезы. - Спасибо, что вы приехали сообщить  нам!  Когда
будут вывешены списки?
   - Это может произойти с минуты на минуту, мадам. Сообщения  поступили
полчаса назад. Дежурный майор не хотел ничего оглашать, пока  списки  не
будут напечатаны, - боялся, что толпа ворвется в редакцию. Да вот,  гля-
дите!
   Одно из окон редакции распахнулось, и оттуда высунулась чья-то рука с
пачкой длинных, узких, перепачканных сведшей типографской краской гранок
с тесными строчками имен и фамилий. Толпа ринулась к окну, все  вырывали
гранки друг у друга, те, кому удалось их схватить,  старались  выбраться
из толпы, чтобы иметь возможность прочесть, стоявшие  сзади  напирали  с
криками: "Пропустите меня!"
   - Подержи! - сказал Ретт Батлер, соскакивая с седла и бросая  поводья
дядюшке Питеру. Решительно расталкивая толпу, он двинулся вперед и через
минуту возвратился к коляске с пачкой гранок в руке.  Одну  он  протянул
Мелани, остальные начал раздавать дамам из стоявших поблизости экипажей:
миссис Мид, миссис Мерриуэзер, миссис Элсинг, сестрам Маклюр.
   - Да читай же, Мелли! - вне себя крикнула Скарлетт, задыхаясь от вол-
нения. У Мелани так дрожали руки, что она не могла  разобрать  прыгавшие
перед глазами строчки.
   - Возьми, - еле слышно прошептала Мелли, и Скарлетт выхватила  гранку
у нее из рук. - Где тут "У"? А вот, в самом низу, все так  смазано,  еле
можно разобрать.
   - Уайт... - прочитала Скарлетт, и голос ее дрогнул. - Уилкенс,  Уинн,
Фебулон... О, Мелли! Его здесь нет! Нет!  О,  тетя  Питти,  успокойтесь!
Мелли, достань нюхательные соли! Помоги ей, Мелли!
   Мелли, заливаясь слезами от счастья, поддерживала запрокинувшуюся го-
лову тетушки Питти и совала ей под нос флакончик с нюхательными  солями.
Скарлетт подхватила старую даму с другой стороны. Сердце ее пело от  ра-
дости. Эшли жив! Его даже не ранило. Господь бог его хранит...
   Она услышала негромкий стон и, обернувшись, увидела, что Фэнни Элсинг
уронила голову на грудь матери, выпустив гранку из  рук.  Миссис  Элсинг
прижимала к себе дочь, тонкие губы ее дрожали. Она негромко сказала  ку-
черу: "Домой! Быстрей!" Скарлетт бросила взгляд на список: имени Хью Эл-
синга там не значилось. Значит, у Фэнни был любимый, и  он  убит.  Толпа
почтительно расступилась перед коляской миссис Элсинг, следом  тронулась
маленькая плетеная тележка, - мисс Фейс Маклюр с каменным лицом  правила
лошадью, губы ее были так плотно сжаты, что впервые  полностью  прикрыли
зубы. Мисс Хоуп, без кровинки в лице, прямая как палка, сидела  рядом  с
сестрой, судорожно вцепившись рукой в ее юбку. Обе они  казались  совсем
старыми женщинами. Их обожаемый младший брат Даллас ушел в мир иной, ос-
тавив своих незамужних сестер одних на белом свете.
   - Мелли! Мелли! - радостно кричала Мейбелл. - Рене жив! И Эшли  тоже!
О, какое счастье! - Шаль соскользнула с ее плеча, выставив  на  всеобщее
обозрение огромный живот, но ни она, ни миссис Мерриуэзер уже не обраща-
ли на это внимания. - О, миссис Мид! Рене... -  Голос  ее  оборвался.  -
Мелли, взгляни! О, миссис Мид, бога ради... Дарси?..
   Миссис Мид сидела, опустив голову, глядя в колени, и не шевельнулась,
когда ее окликнули, но по лицу юного Фила, сидевшего  рядом,  все  можно
было прочесть, как по открытой книге.
   - Ну, мамочка, мама! - беспомощно повторял он. Миссис Мид подняла го-
лову и встретила взгляд Мелани.
   - Не нужны ему больше сапоги, - сказала она.
   - О, моя дорогая! - воскликнула Мелли и разрыдалась.  Опустив  голову
тетушки Питти на плечо Скарлетт, Мелани выпрыгнула из коляски  и  броси-
лась к миссис Мид.
   - Мама, но у тебя остался я, - твердил Фил, делая  неуклюжую  попытку
утешить мать. - И если бы только ты отпустила меня, я бы  поубивал  всех
этих янки...
   Миссис Мид вцепилась ему в плечо, словно желая показать, что  никогда
ни на секунду не отпустит его от себя, и пробормотала  сдавленным  голо-
сом:
   - Нет! - И захлебнулась слезами.
   - Фил Мид, сейчас же замолчите! - прошипела Мелани, поднимаясь в  ко-
ляску и прижимая миссис Мид к груди. - Вы считаете, что очень  облегчите
своей матери жизнь, если ей придется хоронить и вас  тоже?  Отродясь  не
слышала более глупого способа утешать! Быстрей везите нас домой!
   Фил взял вожжи, а Мелани обернулась к Скарлетт:
   - Как только отвезешь тетушку Питти, приезжай к миссис  Мид.  Капитан
Батлер, не можете ли вы послать за доктором - он в госпитале.
   Коляска покатила сквозь поредевшую толпу. Некоторые  женщины  залива-
лись слезами радости, но большинство стояли оглушенные, еще  не  осознав
до конца, какой на них обрушился удар. Скарлетт склонилась над  расплыв-
шимися типографскими строчками, быстро пробегая их глазами, ища, не  по-
падется ли имя кого-нибудь из друзей. Теперь, узнав,  что  Эшли  уцелел,
она уже могла думать и о других. О, какой длинный перечень  имен!  Какой
тяжкий урон для Атланты, для всей Джорджии!
   Силы небесные! "Калверт, Рейфорд, лейтенант". Рейф! Внезапно  всплыло
далекое-далекое воспоминание: она и Рейф, сговорившись, бегут  из  дома,
но с наступлением ночи решают вернуться, потому что проголодались и  бо-
ятся темноты.
   "Фонтейн, Джозеф К., рядовой". Маленький злючка Джо! А  Салли  только
что разрешилась от бремени!
   "Манро, Лафайетт, капитан". А Лаф обручился с Кэтлин Калверт. Бедняж-
ка Кэтлин! Потерять сразу двоих - и брата и любимого! А Салли-то еще тя-
желей - и брата и мужа!
   Нет, это слишком ужасно! Скарлетт не решалась заглянуть дальше в спи-
сок. Тетушка Питти вздыхала и всхлипывала у нее на плече, и Скарлетт без
особых церемоний отпихнула ее в угол коляски и снова стала читать.
   Господи, нет, не может быть - фамилия Тарлтон три раза подряд... Вер-
но, наборщик напутал в спешке... Нет. Все трое. "Тарлтон, Брейтон,  лей-
тенант", "Тарлтон, Стюарт, капрал", "Тарлтон, Томас,  рядовой".  А  Бойд
погиб еще в первый год войны и похоронен где-то  там,  в  Виргинии.  Все
четверо тарлтонских мальчиков погибли на войне.  И  Том,  и  длинноногие
бездельники-близнецы - эти отчаянные болтуны с их нелепым пристрастием к
"розыгрышам", и Бойд, грациозный, как профессиональный танцор, и с  язы-
ком острым, как жало.
   У нее не было сил читать дальше. Она боялась увидеть  в  этом  списке
имена кого-нибудь еще из тех мальчиков, с которыми росла, танцевала, ко-
кетничала, целовалась... Слезы душили ее, но не могли  пролиться,  горло
сдавило словно железным обручем.
   - Я сочувствую вам, Скарлетт, - произнес Ретт Батлер. Она подняла  на
него глаза. Она совсем забыла, что он все еще здесь. - Там  много  ваших
друзей?
   Она кивнула, не сразу найдя в себе силы заговорить.
   - Почти в каждой семье графства... И все... все трое братьев  Тарлто-
нов.
   Лицо его было сосредоточенно и сумрачно, в глазах не мелькала обычная
усмешка.
   - И это еще не конец, - сказал он. - Это только первые сводки, и  они
не полны. Завтра поступят новые, более длинные списки. - Он понизил  го-
лос, чтобы его не услышали в проезжавших мимо экипажах.  -  Генерал  Ли,
по-видимому, проиграл это сражение, Скарлетт. В штабе говорили,  что  он
отступил в Мериленд.
   Она поглядела на него с испугом. Но не весть о поражении  Ли  привела
ее в смятение. Более длинные списки? Завтра? Она была так счастлива,  не
найдя имени Эшли в списке, что как-то совсем не  подумала  о  завтрашнем
дне. Завтра! Господи, он, может быть, уже мертв сейчас, а она узнает  об
этом только завтра или даже через неделю!
   - Ох, Ретт, кому она нужна, эта война! Ведь янки могли бы просто  ку-
пить у нас негров, им бы это было легче... Да наконец, мы могли  бы  от-
дать их даже даром, лишь бы не воевать.
   - Дело не в неграх, Скарлетт. Негры просто предлог. Войны будут всег-
да, потому что так устроены люди. Женщины - нет. Но мужчинам нужна война
- о да, не меньше, чем женская любовь.
   Знакомая усмешка снова искривила его губы, лицо опять стало  непрони-
цаемым. Он приподнял свою широкополую шляпу.
   - Прощайте. Я отправляюсь на розыски доктора Мида. Сейчас он едва  ли
сумеет оценить иронию судьбы, сделавшей меня вестником гибели его  сына.
Но впоследствии, боюсь, ему будет невыносима мысль, что весть  о  смерти
героя он услышал из уст спекулянта.
   Скарлетт уложила тетушку Питти в постель, приготовила ей стакан  гро-
га, поручила ее заботам Присей и кухарки и направилась  к  дому  доктора
Мида. Миссис Мид и Фил ждали у себя наверху возвращения доктора, а Мела-
ни сидела в гостиной с исполненными сочувствия соседями, и они перегова-
ривались приглушенными голосами. Вооружившись иголкой и ножницами, Мелли
старательно перешивала для миссис Мид траурное платье,  позаимствованное
у миссис Элсинг. Весь дом уже пропах  едким  запахом  краски:  на  кухне
всхлипывающая кухарка кипятила платье миссис Мид в большой  лохани,  на-
полненной черной краской домашнего изготовления.
   - Как она? - шепотом спросила Скарлетт.
   - Ни единой слезы, - отвечала Мелани. - Когда женщина не  может  пла-
кать, это страшно. Я не понимаю, как мужчины умеют  все  переносить,  не
давая воли слезам. Но, конечно, они сильнее и мужественнее  нас.  Миссис
Мид твердит, что поедет в Пенсильванию одна, чтобы  привезти  его  тело.
Доктор не может покинуть госпиталь.
   - Одна? Это ужасно. А почему Филу не поехать с ней?
   - Она боится, что может за ним не уследить и он сбежит там на  фронт.
Он же такой рослый, а сейчас уже берут и шестнадцатилетних.
   Соседи один за другим начали расходиться, боясь встретиться с  докто-
ром, когда он вернется домой, и Скарлетт вместе с  Мелани  принялась  за
шитье. Мелани держалась спокойно, хотя лицо ее было печально и на  шитье
порой капала слеза. По-видимому, она думала о том, что бои еще  идут  и,
быть может, Эшли уже нет в живых, и Скарлетт, у которой сжималось  серд-
це, была в нерешительности - передать ли Мелани слова Ретта Батлера, по-
черпнув горькое утешение в зрелище ее страданий, или промолчать? В конце
концов она решила не говорить. Совсем ни к чему давать Мелани повод  ду-
мать, что она слишком обеспокоена судьбой Эшли. Все были  так  поглощены
своими тревогами, что, слава богу, никто - ни Мелани, ни тетушка Питти -
не заметил ничего странного в ее поведении.
   В полном молчании Скарлетт и Мелани продолжали шить. Но вот за окнами
раздался шум, и, приподняв занавеску, Скарлетт увидела доктора Мида.  Он
спешился и направился к дому. Он шел сгорбившись, так низко опустив  го-
лову, что седая борода веером распласталась по груди. Медленно  войдя  в
дом, он снял шляпу, положил свою сумку и молча поцеловал  обеих  женщин.
Потом стал тяжело подыматься по лестнице. Через минуту из верхних комнат
- длинноногий, длиннорукий, неуклюжий - выбежал Фил. Мелани  и  Скарлетт
взглядом предложили ему посидеть с ними, но он  выскочил  на  крыльцо  и
опустился на верхнюю ступеньку, уронив голову в колени, закрыв лицо  ру-
ками.
   Мелли вздохнула.
   - Он сходит с ума, оттого что они не пускают его на фронт.  Пятнадца-
тилетний мальчишка! Ах, Скарлетт, как бы я хотела иметь такого сына, как
он!
   - Чтобы его убили на войне? - сказала Скарлетт, думая о Дарси.
   - Лучше иметь сына и потерять, чем не иметь совсем, - сказала Мелли и
сглотнула слезы. - Ты не можешь этого понять, Скарлетт, потому что у те-
бя есть Уэйд, а я. ...О, Скарлетт, как я хочу иметь ребенка! Ты,  верно,
считаешь, что не следует открыто говорить об этом, но  что  делать,  раз
это правда, и каждая женщина только о том мечтает, и ты сама это знаешь.
   Скарлетт едва не фыркнула, но вовремя сдержалась.
   - Если богу будет угодно... взять у меня Эшли, я, наверно, сумею  это
перенести, хотя мне легче было бы умереть самой. Бог даст мне силы пере-
нести эту утрату. Но как перенести то, что он мертв, а у меня  даже  нет
от него ребенка, который послужил бы мне утешением в горе! Ах, Скарлетт,
какая ты счастливица! Правда, ты потеряла Чарли, но у тебя  остался  его
сын. А у меня, если я потеряю Эшли, не останется  ничего.  Прости  меня,
Скарлетт, но иной раз я так завидую тебе...
   - Завидуешь мне? - воскликнула Скарлетт, чувствуя легкий укол  совес-
ти.
   - Потому что у тебя есть сын, а у меня нет. Порой я даже начинаю  во-
ображать, будто Уэйд - мой сын. Это так ужасно - не иметь ребенка.
   - Вот чушь какая! - с облегчением произнесла  Скарлетт.  Она  скосила
глаза на хрупкую фигурку  и  залившееся  краской  лицо,  склоненное  над
шитьем. Мелани может, конечно, мечтать о ребенке, но она совсем не  соз-
дана для того, чтобы рожать. Узкие бедра, плоская грудь и  рост,  как  у
двенадцатилетней девчонки. Мысль о том, что Мелани может понести,  поче-
му-то вызвала у Скарлетт чувство гадливости. И это пробуждало еще другие
мысли, множество других мыслей, которые были  уже  совсем  непереносимы.
Стоило Скарлетт подумать о том, что у Мелани может быть ребенок от Эшли,
и у нее возникало такое чувство, словно ее ограбили.
   - Ты не сердись, что я так сказала 'про Уэйда. Ты же  знаешь,  как  я
его люблю. Не сердишься?
   - Не будь идиоткой, - сухо промолвила  Скарлетт.  -  Лучше  выйди  на
крыльцо, поговори с Филом. Он плачет.


   ГЛАВА XV

   Армия конфедератов, отброшенная назад в Виргинию - сильно  поредевшая
после поражения при Геттисберге, измотанная, - была  расквартирована  на
зиму по берегам реки Рапидан, и перед наступлением святок  Эшли  приехал
домой на побывку. Буря чувств, которую эта встреча,  первая  после  двух
лет разлуки, пробудила в душе Скарлетт, потрясла и  испугала  ее  самое.
Когда-то, в Двенадцати Дубах, на свадьбе Эшли и Мелани ей казалось,  что
нельзя любить сильнее и мучительнее, чем любила она его в те  мгновения.
Теперь она поняла, что в ту далекую ночь ее горе было подобно горю изба-
лованного ребенка, у которого отняли любимую игрушку. Теперь она жила  с
вечной мечтой о нем в сердце и с вечной печатью на устах, и ее чувство к
нему обострилось и окрепло.
   Этот Эшли Уилкс, в линялом, залатанном мундире, с выгоревшими от  па-
лящего летнего солнца волосами, был совсем не похож на  того  беспечного
юношу с мечтательным взглядом, в которого она так отчаянно влюбилась на-
кануне войны. Не похож - и еще более притягателен. Раньше он был  строен
и белокож, теперь стал худ и смугл, а длинные кавалерийские усы придава-
ли ему мужественный вид закаленного в боях красавца воина.  Он  стоял  -
майор армии конфедератов Эшли Уилкс - подтянутый в своем  видавшем  виды
мундире, с револьвером в порыжевшей кобуре на боку, кончик потертых  но-
жен легонько постукивал о высокий сапог, исцарапанные шпоры тускло  поб-
лескивали. Привычка командовать уже оставила на нем свой отпечаток, при-
дав его облику уверенный и властный вид и проложив жесткую складку в уг-
лах рта. Было что-то новое, непривычное в его осанке, в решительном раз-
вороте плеч, а в глазах появился чуждый ему прежде холодок. Мягкую  неп-
ринужденную грацию движений сменила настороженность  и  быстрота  дикого
животного или человека, чьи нервы постоянно натянуты как струна. И  была
при этом какая-то усталая опустошенность в его взгляде и суровость  -  в
резких линиях скул и смуглых запавших щек... Он был по-прежнему  красив,
ее Эшли, но только стал совсем другим.
   Скарлетт собиралась поехать на святки домой, но когда  пришла  телег-
рамма от Эшли, никакая сила на земле,  даже  не  допускающий  возражений
приказ Эллин, не заставил бы ее покинуть Атланту.  Если  бы  Эшли  решил
провести отпуск в Двенадцати Дубах, она поспешила бы в Тару, чтобы  быть
ближе к нему, но Эшли написал своим, чтобы они приехали повидаться с ним
в Атланту, и мистер Уилкс, Милочка и Индия были уже в городе.  И  теперь
уехать домой и не увидеться с Эшли после двух лет разлуки?  Не  услышать
его голоса, от которого так сладко замирает сердце? Не  прочесть  в  его
взгляде, что он ее не забыл? Да никогда! Ни за что на свете,  даже  ради
мамы!
   Эшли приехал домой за четыре дня до сочельника с небольшой  компанией
своих земляков, также отпущенных на побывку, - совсем небольшой  группой
уцелевших после Геттисберга. Среди них был Кэйд Калверт - исхудалый, из-
мученный неуемным кашлем; братья Манро - пузырившиеся  от  радости,  что
получили наконец увольнительную, первую за три года, и Алекс и Тони Фон-
тейны - вдохновенно пьяные, шумные и задиристые. Всем им предстояло  два
часа ждать пересадки, и это подвергало  серьезному  испытанию  изобрета-
тельность оставшихся трезвыми членов компании - как удержать братьев  от
драки друг с другом и с первым встречным на вокзале?  И  кончилось  тем,
что Эшли почел за лучшее взять их с собой к тетушке Питтипэт.
   - Казалось бы, в Виргинии у нас не было недостатка в драках, - с  го-
речью сказал Кэйд Калверт, глядя на взъерошенных, как  бойцовые  петухи,
братьев, первыми подошедших к ручке взбудораженной и польщенной  тетушки
Питти. - Так нет же. Не успели мы прибыть в Ричмонд, как  они  уже  были
пьяны в дым и каждую минуту лезли в драку. Их тут же забрал патруль,  и,
не сумей Эшли дипломатично улестить начальника,  просидели  бы  они  все
святки за решеткой.
   Но Скарлетт его почти не слушала - она не помнила  себя  от  радости,
что Эшли снова здесь, рядом. Как могло хоть раз за эти  два  года  пока-
заться ей, что кто-то из мужчин тоже красив, мил, обаятелен?  Как  могла
она допускать их ухаживания, когда на свете существует Эшли? Вот он сно-
ва возле нее, их разделяет только этот ковер, и она готова  была  всякий
раз расплакаться от счастья, когда бросала взгляд на кушетку, где он си-
дел с Мелани по одну руку, Индией по другую и Милочкой, прильнувшей сза-
ди к его плечу. Ах, если бы и она имела право сидеть вот  так,  рядом  с
ним, просунув руку ему под локоть! Если бы она могла каждую минуту  дот-
рагиваться до его рукава, чтобы еще и еще раз убедиться, что он действи-
тельно здесь, держать его за руку, смахивать его платком слезы  радости,
набегавшие на глаза, словом, делать все то, что Мелани, не стыдясь, про-
делывала при всех. Радость заставила Мелани забыть свою  сдержанность  и
застенчивость, она не выпускала руки мужа и открыто -  взглядами,  улыб-
кой, слезами - вся растворялась в любви к  нему.  А  Скарлетт  была  так
счастлива, что впервые в жизни не испытывала ревности. Эшли  возвратился
домой.
   Время от времени она прикладывала руку к щеке, еще хранившей  прикос-
новение его губ, и улыбалась ему. Конечно, не ее  он  поцеловал  первой.
Мелли повисла у него на шее, лепеча что-то бессвязное  и  плача,  сжимая
его в объятиях, и казалось, она никогда уже больше не расцепит  оплетав-
ших его рук. А за ней и Милочка и Индия тоже повисли на нем, чуть не си-
лой вырывая его из объятий супруги. Потом Эшли почтительно и неясно  об-
нял и поцеловал отца, к которому был искренне и глубоко привязан,  затем
тетушку Питти, подпрыгивавшую от волнения на месте на своих  неправдопо-
добно крошечных ножках. И тут наконец дошла очередь до Скарлетт, которую
уже окружили все офицеры, добиваясь разрешения ее поцеловать.
   - О, Скарлетт! Вы прелестны, прелестны! - сказал Эшли и поцеловал  ее
в щеку.
   В это мгновение все, что она приготовилась сказать ему  при  встрече,
вылетело у нее из головы. И лишь много часов  спустя  возникла  мысль  о
том, что Эшли не поцеловал ее в губы. И тогда она принялась  лихорадочно
гадать, как бы он поступил, если бы эта встреча произошла наедине.  Нак-
лонился бы к ней, приподнял чуть-чуть и держал бы так, долго-долго, при-
жав к себе? И оттого, что эта мысль наполняла ее счастьем, она поверила,
что было бы именно так. Но впереди целая неделя, и  все  это  еще  может
произойти! Она сумеет улучить минутку, чтобы остаться с ним  наедине.  И
тогда она спросит его: "Вы помните наши прогулки верхом по  глухим  тро-
пинкам, которых не знал никто? А помните, какая луна  была  в  ту  ночь,
когда мы сидели на ступеньках Тары и вы читали мне эту поэму? (Ой, а как
же, кстати, она называлась?) А помните, как я подвернула ногу,  и  вы  в
сумерках несли меня домой на руках?"
   Да разве мало было такого, о чем она может начать разговор  со  слов:
"А помните?.." Какой рой воспоминаний можно пробудить в его душе  о  тех
изумительных днях, когда они, беззаботные как дети, бродили по  лесам  и
полям, о тех счастливых днях, когда Мелани Гамильтон еще  не  появлялась
на сцене. И быть может, тогда ей удастся прочесть в его  глазах  отблеск
возрождающегося чувства, который скажет ей, что, несмотря  на  преграду,
ставшую между ними в лице Мелани, он по-прежнему любит ее, любит так  же
пылко, как в тот далекий день помолвки, когда признание сорвалось с  его
губ. Она не давала себе труда задуматься над тем, что же будет дальше  -
как они тогда должны поступить, если Эшли без обиняков признается  ей  в
любви? Ей было бы достаточно этого признания... Да,  она  готова  ждать.
Пусть Мелани плачет сейчас от счастья, сжимая его руку. Придет и ее час.
В конце концов разве такая женщина, как Мелани,  понимает  что-нибудь  в
любви?
   - Дорогой мой, - сказала Мелани, когда первое волнение улеглось. - Ты
похож на оборванца. Кто чинил тебе мундир и почему на нем синие заплаты?
   - А мне казалось, что у меня очень бравый вид, - сказал Эшли, огляды-
вая себя в зеркале. - Ты только сравни меня с этими бродягами, и я сразу
подымусь в твоих глазах. Мой мундир залатал Моз, и, по-моему, сделал это
как нельзя более искусно, учитывая, что он до войны ни разу не держал  в
руках иголки. Что касается синих заплат, то, когда  приходится  выбирать
между дырками на штанах и кусочками ткани, вырезанными из  формы  повер-
женного врага, тут нет места для раздумий. А если я и похож: на оборван-
ца, благодари свою счастливую звезду, что твой супруг не пришел  к  тебе
босиком. На прошлой неделе мои  сапоги  окончательно  развалились,  и  я
явился бы домой, обмотав ноги мешковиной, если бы мы, на  наше  счастье,
не подстрелили двух лазутчиков. Сапоги одного из них пришлись мне впору.
   И он вытянул свои длинные ноги в поношенных сапогах,  давая  всем  на
них полюбоваться.
   - А сапоги другого лазутчика еле-еле на меня налезли, - сказал  Кэйд.
- Они на два номера меньше, и я уже чувствую, что скоро отдам в них богу
душу. Но зато вернусь домой франтом.
   - И эта жадная свинья не захотел уступить их никому из нас, -  сказал
Тони. - А нам, Фонтейнам, с нашими маленькими аристократическими  ножка-
ми, они были бы в самый раз. Ну как, разрази меня гром, появлюсь я перед
матерью в этих опорках? До войны она никому из наших негров не позволила
бы надеть такие.
   - Не огорчайся, - сказал Алекс, приглядываясь к сапогам Кэйда.  -  Мы
стащим их с него в поезде, когда поедем домой. Показаться матери в опор-
ках - это еще куда ни шло, но дьявол... прошу прощенья, мадам,  я  хотел
сказать, что мне совсем не улыбается появиться перед Димити Манро в баш-
маках, из которых большие пальцы торчат наружу.
   - Постой, но это же мои сапоги, я попросил их первый, - сказал  Тони,
мрачнея и поглядывая на брата с угрозой. И тут  Мелани,  боясь,  как  бы
спор не перерос в одну из знаменитых фонтейновских драк, вмешалась и по-
ложила конец распре.
   - У меня была роскошная борода, которой я хотел похвалиться перед ва-
ми, дамы, - удрученно сказал Эшли, потирая щетинистый  подбородок  с  не
заявившими еще следами от порезов бритвой. - Да, да, первоклассная боро-
да, и уж если я говорю это сам, значит, можете мне поверить:  ни  борода
Джефа Стюарта, ни борода Натана Бедфорда Форреста  не  шли  ни  в  какое
сравнение с моей. Но когда мы прибыли в Ричмонд, эти негодяи, - он пока-
зал на Фонтейнов, - решили, что раз уж они сбрили бороды, значит,  долой
и мою. Они повалили меня и обрили силой, каким-то чудом не отхватив  мне
при этом головы. И только вмешательство Звана и Кэда спасло мои усы.
   - Вот те на! Миссис Уилкс, вы должны быть мне благодарны. Если бы  не
я, вы бы нипочем не узнали вашего мужа и не пустили бы его даже  на  по-
рог, - сказал Алекс. - Ведь мы побрили его в благодарность за то, что он
поговорил с начальником караула и вызволил нас из тюрьмы. Вы только сло-
во скажите, и я тотчас сбрею ему и усы в вашу честь.
   - Нет, нет, благодарю вас, - поспешно сказала Мелани, испуганно  цеп-
ляясь за Эшли, поскольку ей казалось, что эти два черных от  загара  па-
ренька способны на любую отчаянную выходку. -  Мне  очень  нравятся  его
усы.
   - Вот что значит любовь! - в один голос сказали оба Фонтейна,  перег-
лянулись и с глубокомысленным видом покачали головой.
   Когда Эшли, взяв коляску тетушки Питти, поехал  на  вокзал  проводить
товарищей, Мелани взволнованно схватила Скарлетт за руку.
   - В каком ужасном состоянии у него форма! Как ты  думаешь,  он  очень
удивится, когда я преподнесу ему мундир? Как жаль, что у меня не хватило
материи и на бриджи!
   Упомянув о мундире, Мелани наступила Скарлетт на любимую мозоль. Ведь
Скарлетт так бы хотелось самой преподнести Эшли этот рождественский  по-
дарок. Серое офицерское сукно ценилось теперь буквально на вес золота, и
Эшли носил форму из домотканой шерсти. Даже грубые  сорта  тканей  стали
редкостью, и многие солдаты надели снятую с пленных янки форму, перекра-
шенную в темно-коричневый цвет краской из ореховой скорлупы.  Но  Мелани
необычайно повезло - судьба послала ей серого сукна на мундир: чуть  ко-
ротковатый, правда, но все же мундир. Работая в госпитале сиделкой,  она
ухаживала за одним юношей из Чарльстона и, когда он умер, отрезала у не-
го прядь волос и послала его матери вместе со скудным содержанием карма-
нов этого бедняги, прибавив от себя несколько строк о его последних  ча-
сах и умолчав о перенесенных им страданиях. Между  женщинами  завязалась
переписка, и, узнав, что у Мелани муж на фронте, мать покойного  послала
ей приготовленный для сына кусок серого сукна вместе с медными пуговица-
ми. Это было великолепное сукно, плотное, шелковистое, явно  контрабанд-
ное и явно очень дорогое. Сейчас оно уже находилось  в  руках  портного,
который, подгоняемый Мелани, должен был закончить мундир к утру  первого
дня Рождества. Скарлетт не пожалела бы никаких денег еще на  один  кусок
материи, чтобы форма была полной, но в Атланте раздобыть что-либо подоб-
ное было невозможно.
   Скарлетт тоже приготовила рождественский подарок для Эшли, но велико-
лепие мундира затмевало его, делая просто жалким. Это был небольшой фла-
нелевый мешочек с принадлежностями для починки  обмундирования  -  двумя
катушками ниток, маленькими ножницами и пачкой драгоценных иголок,  при-
везенной Реттом из Нассау; к этому она присоединила три льняных  носовых
платка, полученных из того же источника. Но ей  хотелось  подарить  Эшли
что-нибудь интимное, что-нибудь из таких вещей, какие только жены  дарят
мужьям: рубашку, перчатки, шляпу. Особенно шляпу. Это маленькое  плоское
кепи выглядело так нелепо у него на голове!  Кепи  вообще  не  нравились
Скарлетт. Правда, Несокрушимый Джексон вместо широкополой шляпы тоже но-
сил кепи, но от этого они не становились элегантней. Правда,  в  Атланте
продавались грубые войлочные шляпы, но они выглядели еще  более  нелепо,
чем кепи.
   Мысль о шляпах заставила Скарлетт вспомнить про Ретта Батлера. Вот  у
кого много шляп: широкополые летние, высокие касторовые для  торжествен-
ных случаев, маленькие охотничьи шапочки и фетровые  шляпы  с  широкими,
мягкими полями - светло-коричневые, черные, голубые. На что ему  столько
шляп? А ее драгоценный Эшли ездит под дождем в этом своем кепи, и  капли
стекают ему за воротник.
   "Я выпрошу у Ретта его новую черную фетровую шляпу, - решила  она.  -
Обошью ее по краям серой лентой, вышью на тулье инициалы Эшли,  и  полу-
чится очень красиво".
   Она задумалась на минуту. Это будет не так просто - выпросить у Ретта
шляпу без всяких объяснений. Но не может же она сказать ему,  что  шляпа
нужна ей для Эшли. Он поднимает брови с этим своим  мерзким  выражением,
которое появляется у него на лице, стоит ей только упомянуть имя Эшли, и
почти наверняка откажется выполнить ее просьбу. Не беда,  она  придумает
какую-нибудь жалостливую историю про раненого из госпиталя,  оставшегося
без шляпы, а Ретту совсем не обязательно знать правду.
   Весь день она использовала всевозможные уловки, чтобы улучить  минуту
и побыть с Эшли наедине, но Мелани не оставляла его ни на мгновение,  да
и Милочка и Индия ходили за ним по пятам по всему дому, и их  бесцветные
глаза под бесцветными ресницами сияли от счастья. Даже сам  Джон  Уилкс,
явно гордившийся сыном, был лишен возможности спокойно потолковать с ним
с глазу на глаз.
   Все это продолжалось и за ужином, когда Эшли буквально засыпали  воп-
росами о войне. О войне! Кому это интересно? Скарлетт  казалось,  что  и
Эшли самому не хотелось углубляться в эту тему. Он говорил много,  ожив-
ленно, часто смеялся и полностью завладел вниманием всех присутствующих,
чего, как помнилось Скарлетт, никогда прежде не делал, но вместе  с  тем
рассказывал о войне мало и скупо. Он шутил, вспоминая  забавные  истории
про своих товарищей, посмеивался над  маскировками,  с  юмором  описывал
длинные переходы под дождем, с пустым желудком и очень  живо  изобразил,
как выглядел генерал Ли, когда он после поражения при  Геттисберге  поя-
вился перед ними на коне и вопросил: "Вы все из  Джорджии,  джентльмены?
Ну, без вас, джорджианцы, нам не преуспеть!"
   У Скарлетт мелькнула мысль, что Эшли так без умолку, так  лихорадочно
все говорит и говорит только для того, чтобы помешать задавать ему  воп-
росы, на которые он не хочет отвечать. Когда она замечала, как он  опус-
кает глаза или отводит  их  в  сторону  под  пристальным,  встревоженным
взглядом отца, в ее сердце тоже закрадывалась  неясная  тревога:  почему
Эшли такой, что у него на душе? Но эта тревога тут же рассеивалась,  ибо
Скарлетт была слишком переполнена радостью и страстным желанием остаться
с Эшли вдвоем.
   Однако радость эта начала меркнуть, и Скарлетт почувствовала  холодок
в душе, когда все собравшиеся в кружок у камина стали понемногу  зевать,
и мистер Уилкс с дочерьми отбыл в гостиницу, а Эшли и Мелани, мисс  Пит-
типэт и Скарлетт, предводительствуемые дядюшкой Питером со свечой в  ру-
ке, поднялись по лестнице наверх. До этой минуты Скарлетт казалось,  что
Эшли принадлежит ей, только ей, хотя им и не  удалось  перемолвиться  ни
словом наедине. Но когда они остановились, прощаясь, на галерее в холле,
Скарлетт заметила, как Мелани вдруг вся залилась краской и у нее  задро-
жали руки, словно от волнения или испуга, как она смущенно опустила гла-
за, а лицо ее сияло. Она так и не подняла глаз, когда Эшли уже распахнул
перед ней дверь спальни, - только быстро скользнула внутрь. Эшли  тороп-
ливо пожелал всем спокойной ночи и скрылся, не поглядев на Скарлетт.
   Дверь за ними захлопнулась, а Скарлетт все еще стояла в оцепенении, и
ее внезапно охватило чувство безысходности. Эшли больше  не  принадлежал
ей. Теперь он принадлежит Мелани. И пока Мелани жива, он будет удаляться
с ней в спальню и дверь за ними будет  захлопываться,  отъединяя  их  от
всего мира.
   И вот уже подошло время Эшли возвращаться назад в Виргинию - к долгим
походам по раскисшим дорогам, к привалам на тощий желудок  на  снегу,  к
страданиям, лишениям и опасностям - туда, где  его  стройное  тело,  его
гордая белокурая голова в любое мгновение могли быть уничтожены, растоп-
таны, как букашки под чьей-то небрежной стопой. Неделя призрачного, мер-
цающего счастья, каждый час которой был прекрасен и наполнен  до  краев,
осталась позади.
   Они пролетели быстро, эти дни, напоенные ароматом  сосновых  веток  и
рождественской елки, в трепетном свете елочных свечей, в сверкании блес-
ток и мишуры, - пролетели как во сне, где каждая минута жизни равна  од-
ному сердцебиению. В эти головокружительные  дни  радость  сплеталась  с
болью, и Скарлетт жадно старалась не упустить ни единого мгновения, что-
бы потом, когда Эшли уже не будет с нею, из месяца в месяц перебирать их
в памяти, черпая в них утешение, снова и снова вспоминать каждую мелочь:
пение, смех, танцы, какие-то маленькие услуги, оказанные  ею  Эшли,  его
желания, предвосхищенные ею, улыбки в ответ  на  его  улыбки,  молчание,
когда он говорит, а она следит за ним глазами, чтобы  каждая  линия  его
стройного тела, каждое движение бровей, каждая складка в углах  губ  не-
изгладимо запечатлелись в памяти: ведь неделя проносится так  быстро,  а
война длится целую вечность.
   Скарлетт сидела на диване в гостиной, держа в руках  свой  прощальный
подарок и жарко молясь богу, чтобы Эшли, распростившись с Мелани,  спус-
тился вниз один и небеса послали бы ей наконец хоть несколько  мгновений
с ним наедине. Она напряженно ловила каждый доносившийся из верхних ком-
нат звук, но дом был странно тих, и в этой  тишине  она  слышала  только
свое громкое прерывистое дыхание. Тетушка Питти  плакала,  уткнувшись  в
подушку у себя в спальне: полчаса назад Эшли заходил к ней  попрощаться.
Из спальни Мелани сквозь плотно притворенную дверь не доносилось ни пла-
ча, ни приглушенных голосов. Скарлетт казалось, что Эшли скрылся за этой
доверью бог весть как давно, и горечь переполняла ее сердце, оттого  что
он так долго прощается с женой, когда мгновения летят неудержимо  и  так
краток срок, остававшийся до его отъезда.
   Она старалась вспомнить то, что готовилась сказать ему всю эту  неде-
лю. Но ей так и не удалось улучить минуту,  чтобы  перемолвиться  с  ним
словом наедине, и она понимала, что теперь, вероятно, такого случая  уже
не представится.
   Многое звучало так глупо в ее собственных ушах: "Вы будете  себя  бе-
речь, Эшли, обещаете?", "Смотрите не промочите ноги.  Схватить  простуду
так легко", "Не забывайте обвертываться газетами под рубашкой,  чтоб  не
продуло". Но были ведь и другие, куда более важные  слова,  которые  она
хотела ему сказать и которые хотела от него услышать или  хотя  бы  про-
честь в его глазах, если он их не произнесет.
   Так много нужно сказать, а время истекает!  И  даже  оставшиеся  нес-
колько минут будут украдены у нее, если Мелани пойдет проводить  его  до
дверей и потом до экипажа. А ведь минула целая неделя, и теперь эта воз-
можность упущена. Но Мелани вечно находилась возле Эшли,  не  сводила  с
него исполненного обожания взора, дом был пилон  родственников,  друзей,
соседей, и никогда, с самого утра до поздней ночи, Эшли ни на минуту  не
был предоставлен самому себе. А потом дверь спальни  затворялась,  и  он
оставался там вдвоем с Мелани. И ни разу за всю  эту  неделю  ни  единым
словом, ни взглядом не выдал он себя, не дал Скарлетт понять, что питает
к ней какие-либо иные чувства, кроме чисто братской любви и  долголетней
дружбы. Она просто не могла допустить, что он уедет, быть может, навсег-
да, а она так и не узнает, любит ли он ее по-прежнему. Ведь даже если он
будет убит, мысль о его любви послужит ей тайной отрадой и утешением  до
конца ее дней.
   Прошла, казалось ей, вечность, и наконец она услышала в комнате у се-
бя над головой шаги, затем шум отворившейся и захлопнувшейся двери. Эшли
спускался по лестнице. Один! Господи,  благодарю  тебя!  Мелани,  должно
быть, так удручена горем, что не нашла в себе сил спуститься вниз.  Сей-
час несколько драгоценных мгновений он будет с ней один на один.
   Он медленно спускался по лестнице, шпоры  его  позвякивали,  сабля  с
глухим стуком ударялась о сапог. Когда он вошел в гостиную,  взгляд  его
был мрачен. И хотя он попытался улыбнуться, такое напряжение было в  его
бледном, почти бескровном лице, словно он страдал от невидимой раны. При
его появлении она встала. Мелькнула горделивая мысль о том, что он самый
красивый воин на свете. Кобура, ремень, шпоры, ножны-все на нем  блесте-
ло, усердно начищенное дядюшкой Питером. Правда, новый мундир  сидел  не
слишком ладно, так как портной спешил, и кое-какие швы выглядели  криво.
Новое лоснящееся серое сукно мундира плачевно не гармонировало с  вытер-
тыми, залатанными грубошерстными бриджами и  изношенными  сапогами,  но,
будь на нем даже серебряные доспехи, он все равно не стал  бы  от  этого
прекраснее в ее глазах.
   - Эшли, - торопливо начала Скарлетт, - можно я поеду проводить вас на
вокзал?
   - Прошу вас, не надо. Меня провожают сестры и отец.  И  мне  приятнее
будет вспоминать, как мы прощались здесь, чем в холодной сутолоке вокза-
ла. А воспоминания - вещь драгоценная.
   Она мгновенно отказалась от своего намерения. Если Милочка  и  Индия,
которые ее терпеть не могут, поедут его провожать, они, конечно, не  да-
дут ей с ним поговорить.
   - Тогда я не поеду, - сказала она. - Но у меня есть для вас еще  один
подарок, Эшли.
   Чуточку оробев теперь, когда настал момент вручить ему этот  подарок,
она развернула бумагу и достала длинный желтый кушак из плотного китайс-
кого шелка с тяжелой бахромой по концам. Ретт Батлер  несколько  месяцев
назад привез ей из Гаваны желтую шелковую шаль, пестро расшитую синими и
красными цветами и птицами, и всю эту неделю она прилежно спарывала  вы-
шивку, а потом раскроила шаль и сшила из нее длинный кушак.
   - Скарлетт! Какой красивый кушак! И это вы его сшили?  Тогда  он  мне
дорог вдвойне. Повяжите меня им сами, дорогая. Все позеленеют от  завис-
ти, когда увидят меня в моем новом мундире да еще с таким кушаком.
   Скарлетт обернула блестящую шелковую ленту вокруг  его  тонкой  талии
поверх кожаного ремня и завязала "узлом любви". Пусть новый мундир сшила
ему Мелани, этот кушак - ее тайный дар, дар Скарлетт.  Он  наденет  его,
когда пойдет в бой, и кушак будет служить ему постоянным напоминанием  о
ней. Отступив на шаг, она окинула Эшли восхищенным взглядом, гордясь  им
и думая, что даже Джеф Стюарт с его пером и развевающимися концами куша-
ка не мог бы выглядеть столь ослепительно, как ее возлюбленный Эшли.
   - Очень красиво, - повторил он, перебирая в пальцах бахрому. -  Но  я
догадываюсь, что вы пожертвовали для меня своим платком или шалью. Вы не
должны были делать этого, Скарлетт. Изящные вещи теперь достать нелегко.
   - О, Эшли, да я готова...
   Она хотела сказать: "Если бы потребовалось, я бы  вырвала  сердце  из
груди, чтобы подарить вам!" - но сказала только:
   - Я готова все для вас сделать!
   - Это правда? - спросил он, и лицо  его  просветлело.  -  А  ведь  вы
действительно можете сделать для меня кое-что, Скарлетт,  и  это  в  ка-
кой-то мере снимет тяжесть с моей души, когда я буду далеко от вас.
   - Что же я должна сделать? - спросила она радостно, готовая сотворить
любое чудо.
   - Скарлетт, поберегите Мелани, пока меня не будет.
   Поберечь Мелани?
   Сердце ее упало. Разочарование было слишком велико.  Так  вот  какова
его последняя просьба к ней, а она-то готова была пообещать  ему  что-то
необычайное и прекрасное! В ней вспыхнула злоба. В  это  мгновение  Эшли
должен был принадлежать ей, только ей. Мелани здесь не было, и все же ее
бледная тень незримо стояла между ними. Как мог он произнести имя Мелани
в этот миг прощания? Как мог он отважиться на такую просьбу?
   Но он не прочел разочарования, написанного на  ее  лице.  Как  прежде
когда-то, он смотрел на нее, но словно бы ее не видел, -  у  него  опять
был этот странно отсутствующий взгляд.
   - Да, не оставляйте ее, позаботьтесь о ней. Она такая хрупкая, а сама
совсем этого не понимает. Она подорвет свои силы этой работой в госпита-
ле, бесконечным шитьем. А у нее ведь очень слабое здоровье,  и  она  так
застенчива. И кроме тети Питтипэт, дяди Генри и вас, у  нее  совсем  нет
близких родственников, никого на всем белом свете, если не считать  Бэр-
ров, но они в Мейконе, и притом это троюродные братья и сестры.  А  тетя
Питти - вы же знаете, Скарлетт, - она дитя. И дядя Генри-старик.  Мелани
очень любит вас, и не только потому, что вы были женой Чарли, но и пото-
му... потому что вы - это вы. Она любит вас, как сестру. Скарлетт, я  не
сплю ночей, думая о том, что будет с Мелани, если меня убьют и ее некому
будет поддержать! Можете вы пообещать мне?
   Она даже не слышала вновь обращенной к ней просьбы - так испугали  ее
эти страшные слова: "Если меня убьют".
   Изо дня в день читала она списки убитых и раненых, читала  их,  холо-
дея, чувствуя, что жизнь ее будет кончена, если с Эшли  что-нибудь  слу-
чится. Но никогда, никогда не покидала ее внутренняя уверенность в  том,
что даже в случае полного разгрома армии конфедератов судьба  будет  ми-
лостива к Эшли. И вдруг он произнес сейчас эти страшные  слова!  Мурашки
побежали у нее по спине,  и  страх,  неподвластный  рассудку,  суеверный
страх обуял ее. Вера в предчувствия,  особенно  в  предчувствие  смерти,
унаследованная от ирландских предков, пробудилась  в  ней,  а  в  широко
раскрытых серых глазах Эшли она прочла такую глубокую грусть  -  словно,
казалось ей, он уже ощущал присутствие смерти у себя за плечом и  слышал
леденящий душу вопль Бэнши - привидения-плакальщика из ирландских народ-
ных сказаний.
   - Вы не должны говорить о смерти! Даже думать так вы не  должны!  Это
дурная примета! Скорее прочтите молитву!
   - Нет, это вы помолитесь за меня и  поставьте  свечу,  -  сказал  он,
улыбнувшись в ответ на ее испуганную пылкую мольбу.
   Но она была так потрясена ужасными картинами, нарисованными ее  вооб-
ражением, что не могла вымолвить ни слова. Она видела Эшли  мертвым,  на
снегу, где-то там далеко, далеко, на полях Виргинии. А он продолжал  го-
ворить, и такая печаль и обреченность были в его голосе,  что  страх  ее
еще возрос, заслонив все - и гнев, и разочарование.
   - Но ведь именно потому я и обращаюсь к вам с просьбой,  Скарлетт.  Я
не знаю, что будет со мной, что будет с каждым из нас. Но когда наступит
конец, я буду далеко и, если даже останусь жив, не смогу ничего  сделать
для Мелани.
   - Когда... когда наступит конец?
   - Да, конец войны... и конец нашего мира.
   - Но, Эшли, не думаете же вы, что янки нас побьют? Всю эту неделю  вы
говорили нам, как непобедим генерал Ли...
   - Всю эту неделю я говорил неправду, как говорят ее все офицеры,  на-
ходящиеся в отпуску. Зачем я буду раньше времени пугать  Мелани  и  тетю
Питти? Да, Скарлетт, я считаю, что янки взяли нас за  горло.  Геттисберг
был началом конца. В тылу об этом еще не знают. Здесь не  понимают,  как
обстоит дело на фронте, но многие наши солдаты  уже  сейчас  без  сапог,
Скарлетт, а зимой снег в Виргинии глубок. И когда я вижу их обмороженные
ноги, обернутые мешковиной и тряпками, и кровавые следы на снегу,  в  то
время как на мне пара крепких сапог, я чувствую, что должен  отдать  ко-
му-нибудь из них свои сапоги и тоже ходить босиком.
   - Ох, Эшли, пообещайте мне, что вы этого не сделаете!
   - Когда я все это вижу, а потом смотрю на янки, я понимаю, что  всему
конец.  Янки,  Скарлетт,  нанимают  себе  солдат  в   Европе   тысячами.
Большинство солдат, взятых нами в плен в последние дни, не знают ни сло-
ва по-английски. Это немцы, поляки и неистовые  ирландцы,  изъясняющиеся
на гаэльском языке. А когда мы теряем солдата, нам уже некого  поставить
на его место. И когда у нас разваливаются сапоги, нам негде взять новые.
Нас загнали в щель, Скарлетт. Мы не можем сражаться со всем светом.
   Неистовые мысли вихрем проносились в голове  Скарлетт:  "Пропади  она
пропадом. Конфедерация! Пусть рушится весь мир, лишь бы  вы  были  живы,
Эшли! Если вас убьют, я умру!"
   - Я надеюсь, Скарлетт, что вы не передадите никому моих  слов.  Я  не
хочу вселять в людей тревогу. Я бы никогда не позволил себе  встревожить
и вас, моя дорогая, но я должен был объяснить, почему я прошу вас  поза-
ботиться о Мелани. Она такая слабенькая, хрупкая, а  вы  такая  сильная,
Скарлетт. Для меня будет большим утешением знать, что вы не оставите ее,
если со мной что-нибудь случится. Вы обещаете мне?
   - Обещаю! - воскликнула она. В это мгновение,  когда  ей  показалось,
что смерть стоит за его плечом, она готова была пообещать ему все,  чего
бы он ни попросил. - Но Эшли, Эшли, я не могу расстаться с  вами!  Я  не
могу быть мужественной!
   - Вы должны быть мужественной, - сказал он, и  какой-то  новый,  едва
уловимый оттенок почудился ей в его словах. Голос его стал глуше,  и  он
говорил торопливее, словно владевшее им  внутреннее  напряжение  спешило
излиться в мольбе. - Вы должны быть мужественны. Иначе где же мне  взять
силы все выдержать.
   Она пытливо и обрадовано вглядывалась в его лицо, ища в нем подтверж-
дения тому, что и его тоже убивает разлука с ней и у  него  тоже  сердце
рвется на части. Но лицо его оставалось таким же замкнутым  и  напряжен-
ным, как в ту минуту, когда он появился на лестнице после прощания с Ме-
лани, и она ничего не могла прочесть в его глазах. Он  наклонился,  сжал
ее лицо в своих ладонях и легко коснулся губами лба.
   - Скарлетт! Скарлетт! Вы так прекрасны, так добры и так сильны! Прек-
расно не только ваше милое личико. В вас все совершенно - ум, тело,  ду-
ша.
   - О, Эшли! - пролепетала она, блаженно  затрепетав  от  прикосновения
его рук, от его слов. - Вы, один только вы на всем свете...
   - Я, мне кажется, знаю вас лучше, чем другие, - во всяком случае, мне
приятно так думать, - и вижу то прекрасное, что скрыто  в  вас,  но  ус-
кользает от внимания тех, кто привык  судить  слишком  поверхностно  или
слишком поспешно.
   Он умолк, руки его упали, но взгляд был прикован к  ее  лицу.  Затаив
дыхание, чуть привстав от напряжения на цыпочки, она ждала.  Ждала,  что
он произнесет три магических слова. Но он молчал. Она лихорадочно впива-
лась взглядом в его лицо, губы ее дрожали... Она поняла, что  больше  он
не прибавит ничего.
   Этого вторичного крушения всех ее надежд она уже не могла вынести.
   - Ох, ну вот! - пролепетала она совсем по-детски  и  упала  на  стул.
Слезы брызнули у нее из глаз. И тут она услышала зловещий шум за  окном,
который безжалостно подтвердил ей неизбежность предстоящей разлуки.  Так
язычник, заслышав плеск  воды  под  веслами  ладьи  Харона,  проникается
чувством безмерного отчаяния и обреченности. Дядюшка Питер,  закутавшись
в одеяло, подогнал к крыльцу коляску, чтобы отвезти Эшли на вокзал.
   - Прощайте! - тихо произнес Эшли, взял со стола широкополую  фетровую
шляпу, которую ей всеми правдами и неправдами удалось раздобыть у Ретта,
и шагнул в погруженный во мрак холл. На пороге он обернулся  и  поглядел
на нее долгим, почти исступленным взглядом, словно стремясь  запечатлеть
весь ее облик до мельчайших деталей и унести с собой. Она видела его ли-
цо сквозь туманную завесу слез, в горле у нее стоял комок. Она понимала,
что он уходит, уходит от нее, от ее забот о нем, из спасительной  гавани
этого дома, из ее жизни, уходит, быть может, навсегда, так и  не  сказав
ей тех слов, которых она столь страстно ждала. Дни промелькнули один  за
другим, словно лопасти мельничного колеса под неотвратимым напором воды,
и теперь было уже поздно. Спотыкаясь, как слепая,  бросилась  она  через
всю гостиную в холл и вцепилась в концы его кушака.
   - Поцелуйте меня! - прошептала она. - Поцелуйте меня на прощание.
   Его руки мягко обхватили ее плечи, его голова склонилась к  ее  лицу.
Она ощутила прикосновение его губ к своим губам и крепко  обвила  руками
его шею. На какой-то краткий, быстротечный миг он с силой  прижал  ее  к
себе. Она почувствовала, как напряглось его тело. Затем, выронив из  рук
шляпу, он расцепил обвивавшие его шею руки.
   - Нет, Скарлетт, не надо, - глухо произнес он и так  стиснул  ее  за-
пястья, что ей стало больно.
   - Я люблю вас, - задыхаясь,  пробормотала  она.  -  Я  всегда  любила
только вас. Никогда никого больше не любила. Я  вышла  замуж  за  Чарлза
просто... просто вам назло. О, Эшли, я люблю вас! Я готова идти пешком в
Виржинию, лишь бы быть возле вас! Я бы стряпала для вас,  и  чистила  бы
вам сапоги, и ухаживала бы за вашей лошадью... О, Эшли, скажите, что  вы
любите меня! Я буду жить этим, пока не умру!
   Он наклонился, поднял шляпу, и она увидела его лицо. Вся  его  отчуж-
денность, замкнутость исчезли. Это было самое несчастное лицо на  свете.
Она поняла, что он любит ее и ее любовь дает ему радость и повергает его
в безмерное отчаяние и стыд.
   - Прощайте, - хрипло проговорил он.
   Скрипнула отворенная дверь, порыв ледяного ветра ворвался в дом,  ко-
лыхнув занавески на окнах. По телу Скарлетт пробежала дрожь. Она смотре-
ла Эшли вслед: он бегом направился к коляске, его сабля тускло поблески-
вала в лучах бледного зимнего солнца, концы кушака весело развевались на
ветру.


   ГЛАВА XVI

   Миновали январь и февраль с холодными дождями,  резким  пронизывающим
ветром и все растущей безнадежностью и унынием в сердцах. После  пораже-
ния при Геттисберге и Виксберге линия фронта армии южан была прорвана  в
центре. С упорными боями войска северян заняли почти весь штат Теннесси.
Но даже это новое поражение не сломило духа южан. Беспечная заносчивость
уступила место угрюмой решимости, и конфедераты  по-прежнему  продолжали
утверждать, что нет, дескать, худа без добра.  Ведь  дали  же  северянам
крепко по шее, когда они в сентябре попытались закрепить свою  победу  в
Теннесси прорывом в Джорджию.
   Здесь, в северо-западном углу штата, под Чикамаугой, впервые  за  всю
войну произошло большое сражение уже на земле Джорджии. Янки заняли Чат-
танугу и горными тропами вторглись в Джорджию, но были отброшены назад и
понесли большие потери.
   Атланта со своими железными дорогами сыграла немалую роль в этой зна-
менитой победе южан при Чикамауге. По железным дорогам, ведущим из  Вир-
гинии в Атланту и оттуда - дальше на север, в Теннесси, войска  генерала
Лонгстрита были переброшены к местам сражений. На протяжении сотен  миль
железнодорожный путь был очищен от всех гражданских  перевозок,  и  весь
подвижной состав юго-востока был использован для военных нужд.
   Атланта наблюдала, как через город за часом час и за составом  состав
проходили поезда с пассажирскими вагонами, товарными вагонами и платфор-
мами, загруженными шумными, распевающими песни солдатами. Они ехали  без
пищи и без сна, без своих лошадей, без  продовольственных  и  санитарных
служб и прямо из вагонов, без малейшей передышки шли в бой. И янки  были
отброшены из Джорджии назад в Теннесси.
   Это была огромная победа, и жители Атланты с удовлетворением  и  гор-
достью сознавали, что их железные дороги сделали эту победу возможной.
   Юг с нетерпением ждал хороших вестей из Чикамауги -  они  были  нужны
позарез, чтобы не потерять бодрости духа предстоящей зимой.  Теперь  уже
никто не стал бы отрицать, что янки умеют драться и у них, что ни  гово-
ри, хорошие полководцы. Грант был настоящий мясник, ему было  наплевать,
сколько он уложит солдат, лишь бы одержать победу, и победы  он  одержи-
вал. Имя Шеридана вселяло страх в сердца южан.  И  наконец,  существовал
еще один человек, некто Шерман, чье имя упоминалось все чаще и  чаще.  О
нем заговорили во время сражений в Теннесси и на Западе, и слава о  нем,
как о решительном и беспощадном воине, росла.
   Ни один из них, разумеется, не мог сравниться с генералом Ли. Вера  в
генерала и его войско была по-прежнему крепка.  Уверенность  в  конечной
победе непоколебима. Но война слишком затянулась. Слишком много  полегло
на поле боя, слишком много было раненых, калек, слишком много вдов,  си-
рот. А впереди еще долгая, жестокая битва, и значит - будут еще  убитые,
еще раненые, еще вдовы и сироты.
   И в довершение всех бед среди  гражданского  населения  стало  прояв-
ляться недоверие к власть имущим. Некоторые газеты уже открыто  выражали
свое недовольство президентом Дэвисом и его планом ведения войны. Внутри
правительства Конфедерации существовали разногласия,  между  президентом
Дэвисом и генералами происходили трения.  Стремительно  росла  инфляция.
Армии не хватало мундиров и сапог, а медикаментов и амуниции и  подавно.
Железным дорогам требовались новые вагоны взамен старых и  новые  рельсы
взамен взорванных противником. Генералы посылали с поля боя депеши, тре-
буя свежих пополнений, а их становилось все меньше и меньше. И  тут  еще
как на грех некоторые губернаторы штатов -  и  в  том  числе  губернатор
Джорджии Браун - отказались посылать войска милиции  за  пределы  штата.
Эти войска насчитывали тысячи боеспособных солдат, в которых остро  нуж-
далась армия, но правительство тщетно пыталось их получить.
   Новое падение стоимости доллара повлекло  за  собой  новое  повышение
цен. Говядина, свинина и сливочное масло стоили уже тридцать пять долла-
ров фунт, мука - тысячу четыреста долларов мешок, сода  -  сто  долларов
фунт, чай - пятьсот долларов фунт. А теплая одежда в тех случаях,  когда
ее удавалось раздобыть, продавалась уже по таким недоступным ценам,  что
жительницы Атланты, чтобы защититься  от  ветра,  утепляли  свою  старую
одежду с помощью тряпок и газет. Ботинки стоили от двухсот до  восьмисот
долларов пара - в зависимости от того, были ли они из настоящей кожи или
из искусственной, получившей название "картона". Дамы носили гетры, сши-
тые из старых шалей или ковриков. Подметки делались из дерева.
   В сущности. Север держал Юг в осадном положении, хотя не все еще  от-
четливо это понимали. Американские канонерки туго затянули петлю на гор-
ле всех южных портов, и крайне редко какому-нибудь судну удавалось прор-
вать блокаду.
   Южные штаты всегда жили за счет продажи своего хлопка, покупая на вы-
рученные деньги все, чего не производили сами. Теперь они  не  могли  ни
продавать, ни покупать. У Джералда О'Хара  в  Таре  под  навесами  возле
хлопкоочистительной фабрики скопился урожай хлопка за три года, но толку
от этого было мало. Сто пятьдесят тысяч долларов выручил бы он за него в
Ливерпуле, но надежды вывезти его в Ливерпуль не было никакой.  Джералд,
уже привыкший считать себя человеком  богатым,  теперь  задумывался  над
тем, как ему прокормить семью и своих рабов до конца зимы.
   И большинство южных плантаторов находились в столь же трудном положе-
нии. Петля блокады затягивалась все туже и туже, лишая южан  возможности
сбывать свое белое золото на английском рынке и  ввозить  на  вырученные
деньги все, в чем была нужда. А земледельческий Юг, ведя войну с индуст-
риальным Севером, нуждался теперь во многом - в  таких  вещах,  покупать
которые он никогда и не помышлял в мирные дни.
   Все это создавало исключительно благоприятные условия для  барышников
и спекулянтов, и они не преминули ими воспользоваться. По мере того  как
пища и одежда становились все менее доступными, а цены росли, обществен-
ное возмущение спекулянтами выражалось все громче и озлобленней. В  пер-
вые месяцы 1864 года не выходило ни одной газеты, в которой не  было  бы
передовой статьи, полной уничижительных нападок на  спекулянтов  -  этих
стервятников, этих кровопийц - и призывающей правительство разделаться с
ними твердой рукой. Правительство старалось как могло, но все его усилия
оставались бесплодными, ибо у правительства и без того хлопот был  полон
рот.
   Но никто не подвергался таким ожесточенным нападкам, как Ретт Батлер.
Когда борьба с блокадой стала делом слишком опасным, он продал свои суда
и открыто занялся спекуляцией продовольствием. Слухи о его  деятельности
в Ричмонде и Уилмингтоне доходили до Атланты и заставляли всех, кто при-
нимал его когда-то в своих гостиных, сгорать со стыда.
   И все же, невзирая на эти невзгоды и треволнения, население  Атланты,
насчитывавшее до войны десять тысяч, увеличилось за эти  годы  вдвое.  И
даже сама блокада в какой-то мере содействовала повышению престижна  Ат-
ланты. Прибрежные города с незапамятных времен  занимали  господствующее
положение на Юге - как по части торговли, так и во всех прочих отношени-
ях. Однако после того как южные порты были блокированы и многие портовые
города захвачены противником или подвергнуты осаде. Юг уже не мог  ждать
спасения ни от кого - ему оставалось рассчитывать только на самого себя.
Для победы в войне многое теперь зависело  от  положения  во  внутренних
территориях Юга, и в центре событий оказалась Атланта. Население Атланты
переносило не менее тяжкие лишения, чем жители всех других областей Кон-
федерации, так же жестоко страдало от болезней и вымирало,  но  значение
самого города в результате войны не упало, а возросло. Сердце Конфедера-
ции - город Атланта - билось надежно и сильно, и по его железным дорогам
- артериям страны - продолжал безостановочно  литься  поток  составов  с
рекрутами, снаряжением, провиантом.
   В другие времена Скарлетт пребывала бы в  безмерном  огорчении  из-за
своих поношенных платьев и заплатанных туфель, но теперь это ее не слиш-
ком волновало, поскольку единственный человек, чье мнение было ей небез-
различно, не мог ее увидеть. Ближайшие два месяца были, пожалуй,  самыми
счастливыми в ее жизни за все последние годы. Когда ее руки  обвили  шею
Эшли, разве не услышала она глухие, взволнованные удары  его  сердца?  А
этот исполненный отчаяния и муки взгляд - он сказал ей больше, чем могли
бы поведать уста. Эшли любит ее. Теперь ее уже не терзали больше  сомне-
ния, и эта уверенность приносила ей такую радость, что сердце ее смягчи-
лось к Мелани. У нее появилось даже чувство жалости к ней  -  жалости  с
легким оттенком презрения к ее ограниченности и слепоте.
   "Когда кончится война... - говорила она себе. - Когда  она  кончится,
тогда..."
   Но порой возникала другая мысль, вонзая в сердце холодное жало  стра-
ха: "Тогда... а что тогда?" Но она отгоняла ее от себя. Когда война  бу-
дет позади, все как-то решится. Раз Эшли любит ее, он просто  не  сможет
продолжать жить с Мелани.
   Но развод же невозможен. И конечно, Эллин и Джералд - рьяные католики
- никогда не допустят ее брака с разведенным человеком. Ведь это означа-
ло бы отлучение от церкви! Раздумывая над этим, Скарлетт пришла к  реше-
нию: если встанет выбор между церковью и Эшли, она выберет Эшли. Но  бо-
же, какой поднимется скандал! Разведенных не только отлучают от церкви -
их перестают принимать в обществе. Они становятся изгоями. Ну что ж, ра-
ди Эшли она пойдет и на это. Ради него она готова принести в жертву все.
   Когда война кончится, все так или иначе образуется. Если  Эшли  любит
ее, любит по-настоящему сильно, он найдет выход. Она заставит его  найти
выход. И день ото дня в ней крепла уверенность в том, что он ее любит и,
когда янки будут наконец разбиты, сумеет  так  или  иначе  все  уладить.
Правда, Эшли сказал, что янки берут верх. Но Скарлетт считала,  что  это
чепуха. Он был истерзан, подавлен, когда говорил с ней. Впрочем, мысль о
том, победят янки или нет, мало заботила ее. Лишь бы война поскорее кон-
чилась и Эшли возвратился домой.
   А в марте, когда непогода и слякоть заставляли всех сидеть по  домам,
судьба нанесла Скарлетт жестокий удар. Мелани, стыдливо опустив голову и
отводя в сторону сияющие гордостью и счастьем глаза, сообщила  Скарлетт,
что она ждет ребенка.
   - По мнению доктора Мида, это будет в конце августа или в начале сен-
тября, - сказала она. - Я догадывалась, но до сегодняшнего дня  не  была
уверена. О, Скарлетт, как это чудесно, правда? Я  так  завидовала  тебе,
что у тебя есть Уэйд, я так хотела иметь ребенка. И ужасно боялась,  что
у меня никогда не будет детей, а я хочу, чтобы их была дюжина!
   Скарлетт расчесывала волосы, собираясь лечь спать, и ее рука  застыла
в воздухе, когда Мелани произнесла эти слова.
   - Боже милостивый! - пробормотала она, еще не до конца осознав значе-
ние услышанного. Затем в памяти воскресла захлопнувшаяся за Мелани и Эш-
ли дверь спальни, и такая боль пронзила ее, словно в сердце  ей  всадили
нож - словно Эшли был ее мужем и она узнала о его  неверности.  Ребенок.
Ребенок Эшли. Как же он мог, когда он любит не Мелани, а ее, Скарлетт?
   - Я знала, что ты будешь изумлена, - не переводя дыхания,  продолжала
лепетать Мелани. - Не правда ли, это изумительно? О, Скарлетт, я  просто
не знаю, как написать об этом Эшли! Если  бы  можно  было  сказать  ему,
или... или, еще лучше, ничего не говорить, пусть бы он  сам  мало-помалу
заметил... догадался... ты же понимаешь...
   - Боже милостивый! - повторила Скарлетт, готовая разрыдаться, и,  вы-
ронив расческу, ухватилась за мраморную доску туалетного столика,  чтобы
не упасть.
   - Дорогая, что с тобой, не волнуйся так! Ты же знаешь, родить ребенка
вовсе не так уж страшно. Ты сама это говорила. Не тревожься за  меня.  Я
ужасно тронута твоим участием. Правда, доктор Мид сказал, что я... что у
меня, - Мелани покраснела, - узкий таз, но он надеется, что все будет  в
порядке. И... скажи, Скарлетт, ты сама написала Чарли, когда узнала нас-
чет Уэйда, или это сделала твоя мать, или, может быть, мистер О'Хара?  О
дорогая, если бы моя мама была жива и могла написать Эшли! Я  просто  не
представляю себе, как я...
   - Замолчи! - вне себя выкрикнула Скарлетт. - Замолчи!
   - О, Скарлетт!.. Господи, какая я дура! Прости  меня.  Знаешь,  когда
человек счастлив, он всегда становится эгоистом. Я вдруг  совсем  как-то
забыла про Чарли...
   - Замолчи! - повторила Скарлетт, стараясь овладеть собой и  пряча  от
Мелани лицо. Никогда, никогда не должна Мелани догадаться  или  хотя  бы
заподозрить, какие чувства ее обуревают.
   А у Мелани, деликатнейшего из всех земных созданий,  слезы  выступили
на глазах от стыда за свое жестокосердие. Как посмела она  воскресить  в
душе Скарлетт ужасные воспоминания о том, что малютка Уэйд  появился  на
свет, когда бедняга Чарлз уже несколько месяцев лежал в могиле! Как мог-
ла она быть такой бесчувственной!
   - Дай я помогу тебе раздеться, дорогая! - смиренно проговорила она. -
И приглажу щеткой волосы.
   - Оставь меня в покое, - с каменным лицом произнесла Скарлетт. И  Ме-
лани удалилась вся в слезах, предаваясь мукам самобичевания. Скарлетт не
плакала, ложась в постель, но гордость ее была глубоко уязвлена, надежды
рухнули, ее снедала зависть к счастливым супружеским папам.
   Она думала о том, что не сможет больше жить под одной кровлей с  жен-
щиной, которая носит в своем чреве ребенка Эшли, и  ей  нужно  вернуться
домой, к родному очагу. Ей казалось, что она не сможет теперь  поглядеть
в глаза Мелани и не выдать своей тайны. И наутро она  встала  с  твердым
решением сразу же после завтрака собраться в дорогу. Но когда они сидели
за столом - Скарлетт в угрюмом молчании, тетушка  Питти  в  растрепанных
чувствах и Мелани с несчастным видом, - принесли телеграмму.
   Моз, слуга Эшли, сообщал Мелани:
   "Я искал его повсюду и не нашел. Прикажете возвращаться домой?"
   Никто не понимал, что значит эта телеграмма, - они смотрели  друг  на
друга расширенными от страха глазами, и всякая мысль  об  отъезде  сразу
вылетела у Скарлетт из головы. Не закончив завтрака, они покатили в  го-
род, - телеграфировать командиру полка, в котором служил Эшли, но на те-
леграфе их уже ждала телеграмма самого полковника:
   "С прискорбием извещаю: майор Уилкс, не возвратившийся три дня  назад
с разведывательной операции, числится пропавшим без вести. Будем держать
вас в известности".
   Мрачным было их возвращение домой: тетушка Питти плакала и сморкалась
в носовой платок, Мелани сидела бледная, прямая, неподвижная потрясенная
Скарлетт забилась в угол коляски. Войдя в  дом,  Скарлетт,  пошатываясь,
поднялась по лестнице к себе в спальню, схватила четки и, упав на  коле-
ни, попыталась обратиться с молитвой к богу. Но слова молитвы не шли  ей
на ум. Душа ее была объята ужасом - страшная мысль сверлила  мозг:  гос-
подь отвернулся от нее за ее грех. Она полюбила  женатого  мужчину,  она
пыталась увести его от жены, и господь отнял у него жизнь,  чтобы  пока-
рать ее. Ей хотелось молиться, но она не решалась поднять глаза к  небе-
сам. Ей хотелось плакать, но глаза ее были сухи. Слезы  жгли  ей  грудь,
душили ее, но не могли пролиться.
   Отворилась дверь, и вошла Мелани. Ее бледное лицо в ореоле темных во-
лос было как вырезанное из белой бумаги сердечко, в огромных глазах зас-
тыл страх. Она походила на заблудившегося во мраке ребенка.
   - Скарлетт, - сказала она, протягивая к ней руки, - Ты  должна  прос-
тить меня за мои вчерашние слова. ведь ты теперь все, что у меня  остае-
тесь. О, Скарлетт, я чувствую, что моего бесценного нет в живых!
   Кто знает, как это  произошло,  но  Скарлетт  уже  держала  Мелани  в
объятиях, а та бурно рыдала, и детские груди ее трепетали. А  потом  обе
они лежали на постели, тесно прильнув друг к другу в  горе,  и  Скарлетт
плакала тоже - плакала, уткнувшись в плечо Мелани, и лица их были влажны
от смешавшихся слез. Слезы истощали душу, но когда  они  не  могли  про-
литься, было еще тяжелее. Эшли мертв, мертв, думала Скарлетт,  и  это  я
убила его, моя любовь тому причиной! Новый приступ рыданий сотряс ее те-
ло, и Мелани, невольно находя утешение в ее слезах, еще крепче обхватила
ее руками за шею.
   - По крайней мере, - прошептала она, - по крайней мере у  меня  будет
от него ребенок.
   "А у меня, - подумала Скарлетт, под бременем своего горя  очистившись
от таких мелких чувств, как ревность, - а у  меня  не  осталось  ничего.
Только этот его взгляд, при прощании".
   Первое сообщение гласило: "Пропал без вести, предположительно  убит".
Так значилось в списке потерь. Мелани отправила полковнику Слоану дюжину
телеграмм, и наконец от него пришло исполненное сочувствия письмо, в ко-
тором полковник сообщал, что Эшли ушел в разведку со своим кавалерийским
отрядом и не вернулся. Поступали донесения о небольших схватках  с  про-
тивником на пограничной линии, и убитый горем Моз, рискуя жизнью, отпра-
вился на розыски тела Эшли, но найти его не мог.  Мелани,  неестественно
спокойная теперь, перевела ему телеграфом деньги и  велела  возвратиться
домой.
   Когда в последующем списке потерь появились слова: "пропал без вести,
предположительно находится в плену", в погруженном в скорбь доме  затеп-
лилась надежда, люди ожили. Мелани невозможно было увести из конторы те-
леграфа, и она ходила встречать каждый поезд в чаянии  получить  письмо.
Беременность протекала тяжело, здоровье ее пошатнулось, но она не желала
подчиняться предписаниям доктора Мида и оставаться в постели. Лихорадоч-
ное беспокойство и возбуждение владели ею, и она не знала ни минуты  по-
коя. Далеко за полночь, лежа в постели, Скарлетт слышала ее шаги  а  со-
седней комнате.
   Однажды насмерть перепуганный дядюшка Питер привез Мелани  под  вечер
домой из города: полумертвая, она сидела в  коляске,  и  ее  поддерживал
Ретт Батлер. Ей сделалось дурно на телеграфе, и случайно оказавшийся там
Ретт, заметив какое-то волнение в кучке людей, увидел ее и отвез  домой.
Он отнес ее на руках в спальню и положил в постель на подушки, а  взвол-
нованные домочадцы суетились вокруг с  одеялами,  горячими  кирпичами  и
виски.
   - Миссис Уилкс, - спросил Ретт напрямик, - вы ждете ребенка?
   Услыхав такой вопрос, Мелани при других обстоятельствах  снова  лиши-
лась бы чувств, но сейчас она была слишком больна, слишком слаба,  слиш-
ком убита горем. Даже в беседах с близкими приятельницами она стеснялась
упоминать о своей беременности, а посещения доктора Мида  были  для  нее
каторгой. И казалось просто невообразимым, что она слышит этот вопрос из
уст мужчины, а тем более Ретта Батлера. Но распростертая на постели, ос-
лабевшая и несчастная, она смогла только кивнуть. А потом, когда она уже
кивнула, все как-то перестало казаться ей таким ужасным, потому что мис-
тер Батлер был необычайно добр и внимателен.
   - В таком случае вы должны больше думать о себе. Все  ваши  терзания,
хлопоты и беготня по городу никак делу не помогут, а ребенку могут  пов-
редить. С вашего позволения я использую свои связи в  Вашингтоне,  чтобы
узнать о судьбе мистера Уилкса. Если он в плену,  его  имя  должно  чис-
литься в федералистских списках, если же  нет...  Что  ж,  неизвестность
ведь хуже всего. Но дайте мне слово, миссис Уилкс, что будете беречь се-
бя, иначе, клянусь богом, я и пальцем не пошевелю.
   - Как вы добры! - пролепетала Мелани. - И как только могут  люди  так
дурно отзываться о вас! - И тут  же  поняв  ужасную  бестактность  своих
слов, подавленная к тому же чудовищным неприличием всего  происходящего,
она беззвучно расплакалась. И когда Скарлетт с горячим кирпичом,  завер-
нутым во фланелевую тряпицу, взлетела по лестнице, она увидела, что Ретт
Батлер тихонько поглаживает руку Мелани.
   Слово свое он сдержал. Какие пришлось ему нажимать для этого пружины,
узнать им было не дано. Спросить его они не решились из боязни  услышать
признание в его слишком тесных контактах с янки.  Прошел  месяц,  прежде
чем Ретт принес им эту весть - которая скачала заставила их воспарить до
небес от радости, а затем надолго поселила гнетущую тревогу в  их  серд-
цах.
   Эшли жив! Он был ранен, попал в плен и по сведениям находился в лаге-
ре для военнопленных в Рок-Айленде, в штате Иллинойс. Эшли жив! В первые
мгновения радости они не могли думать ни о чем другом. Потом, когда  ра-
достное волнение немного улеглось, они поглядели друг другу  в  глаза  и
пробормотали: "Рок-Айленд!" И это прозвучало в их устах так, как если бы
они произнесли: "В аду!" Ибо, в то время как от слова "Андерсонвилл"  на
северян веяло серным смрадом, будто из преисподней,  слова  "Рок-Айленд"
вселяли ужас в сердца южан, если их близкие находились там в заключении.
   Когда Линкольн не согласился  на  обмен  военнопленными,  рассчитывая
приблизить конец войны, возложив на Конфедерацию бремя  снабжения  воен-
нопленных янки и содержания их под стражей,  в  Андерсонвилле,  в  штате
Джорджия, находились тысячи синих мундиров. Солдаты Конфедерации  содер-
жались на скудном рационе, а больные и раненые практически  совсем  были
лишены медикаментов и перевязочного материала. Делиться с пленными  кон-
федератам, в сущности, было нечем. Пленным отпускалось то же, что  полу-
чали солдаты в походе, - жирную свинину и сушеные бобы, - и на этом пай-
ке янки мерли как мухи, иной раз до сотни человек в  день.  Разгневанный
поступавшими об этом донесениями Север ответил ухудшением условий содер-
жания пленных конфедератов, причем в особо тяжелом  положении  оказались
те, кто находился в Рок-Айленде. Скудная пища, одно одеяло  на  троих  и
свирепствовавшие в лагере болезни - пневмония, тиф и  оспа  -  заслужили
этому месту заключения наименование "чумной лагерь".  Лишь  одной  трети
попавших туда военнопленных суждено было выйти на волю живыми.
   И там, в этом ужасном лагере, находился Эшли! Он был жив, но ранен  и
в плену, и когда его увезли в Рок-Айленд, в Иллинойсе, должно быть,  ле-
жал глубокий снег. Быть может, он уже скончался от раны после того,  как
Ретт Батлер получил о нем сведения? Быть может,  он  пал  жертвой  оспы?
Быть может, он лежит в бреду, больной пневмонией, а у него нет даже оде-
яла, чтобы укрыться?
   - О, капитан Батлер, нельзя ли что-нибудь сделать? - взмолилась Мела-
ни. - Не можете ли вы, использовав ваши связи, добиться, чтобы его обме-
няли?
   - Мистер Линкольн, справедливый и  милосердный,  проливающий  крупные
слезы над пятью мальчиками миссис Биксби, не прольет ни единой слезы над
тысячами своих солдат, умирающих в Андерсонвилле, -  с  кривой  усмешкой
отвечал Ретт Батлер. - Ему наплевать, если даже  они  все  умрут.  Издан
приказ: никаких обменов. И никаких исключений ни для кого. Я... я не хо-
тел говорить вам об этом, миссис Уилкс, но придется: ваш муж  имел  воз-
можность освободиться из лагеря, но отказался.
   - О нет, не может быть! - воскликнула Мелани, не веря своим ушам.
   - Да, это так. Янки производили набор солдат для службы на границе  и
охраны ее от индейцев. Они вербовали их среди пленных конфедератов.  Лю-
бой заключенный, который соглашался отслужить два года на индейской гра-
нице и принести присягу, освобождался из лагеря, и его отправляли на За-
пад. Мистер Уилкс отказался.
   - О, как он мог так поступить! - воскликнула Скарлетт. -  Что  стоило
ему принести присягу, а потом, освободившись из лагеря,  бежать  и  вер-
нуться домой.
   Мелани, мгновенно обратившись в маленькую разъяренную фурию,  обруши-
лась на нее:
   - Как ты только можешь предположить такое! Чтобы он  сначала  изменил
Конфедерации, приняв эту постыдную присягу, а потом изменил своему  сло-
ву, данному янки? Мне легче было бы узнать, что он умер  в  Рок-Айленде,
чем услышать, что он принес такую присягу! Я бы гордилась им, если бы он
умер в заключении, но если бы он поступил так, я бы до  конца  жизни  не
захотела его больше видеть. Никогда, никогда! Конечно, он отказался.
   Провожая Ретта Батлера до дверей, Скарлетт спросила у него с вызовом:
   - Будь вы на его месте, разве вы не предпочли бы завербоваться, а по-
том бежать, чем погибать в этом лагере?
   - Разумеется, предпочел бы, - отвечал Ретт и усмехнулся, блеснув  бе-
лыми зубами под темной ниточкой усов.
   - Так почему же Эшли этого не сделал?
   - Он джентльмен, - сказал Ретт, и Скарлетт оторопела:  как  сумел  он
вложить столько циничного презрения в одно короткое, высоко всеми чтимое
слово?


   ЧАСТЬ 3

   ГЛАВА XVII

   Наступил май 1864 года - жаркий, сухой, с пожухшими от зноя, не успев
раскрыться, бутонами цветов, и янки под предводительством генерала  Шер-
мана снова были в Джорджии, под Далтоном, в ста милях к северо-западу от
Атланты. Там, на границе Джорджии и Теннесси, ожидались тяжелые бои. Ян-
ки стягивали свои силы для удара на Западно-атлантскую железную  дорогу,
соединявшую Атланту с Теннесси и Западом, - на ту самую дорогу, по кото-
рой осенью были переброшены войска южан, одержавшие победу при  Чикамау-
ге.
   Однако предстоящее сражение при Далтоне не особенно тревожило  Атлан-
ту. Место, где янки сосредоточивали свои войска, находилось  всего  нес-
колькими милями юго-восточнее полей сражений при Чикамауге. Один раз ян-
ки уже пытались пробиться оттуда по горным тропам дальше и были отброше-
ны. Прогонят их и теперь.
   В Атланте - да и во всей Джорджии - понимали,  что  этот  штат  имеет
слишком важное стратегическое значение для Конфедерации,  чтобы  генерал
Джо Джонстон позволил янки долго оставаться в его пределах. Старина  Джо
и его солдаты не дадут ни одному янки продвинуться дальше к югу от  Дал-
тона - слишком многое зависело теперь от того, чтобы  жизнь  в  Джорджии
шла без перебоев. Этот не разоренный еще штат был для Конфедерации и ог-
ромной житницей, и механической мастерской, и вещевым складом.  Он  пос-
тавлял почти все вооружение и порох для армии  и  почти  весь  хлопок  и
шерстяные изделия. Между Атлантой и Далтоном находился город Ром  с  его
литейными и другими промышленными предприятиями, а также Итова и Аллату-
на с самыми большими чугунолитейными заводами к югу от Ричмонда. Да и  в
Атланте изготовлялось не только оружие, снаряды, седла и походные палат-
ки - здесь были расположены и самые крупные прокатные станы Юга, все ос-
новные железнодорожные депо и огромное число госпиталей. И та же Атланта
была главным железнодорожным узлом, где пересекались линии  четырех  же-
лезных дорог, от которых зависела жизнь всей Конфедерации.
   Словом, особой тревоги никто не испытывал. В конце концов, Далтон был
далеко - почти у самой границы Теннесси. А в Теннесси уже на  протяжении
трех лет шли бои, и все давно привыкли представлять себе этот  штат  как
отдаленный театр военных действий - почти столь же далекий от  них,  как
Виргиния или район реки Миссисипи. К тому же между янки и Атлантой нахо-
дился старина Джо со своими солдатами, а всем и каждому  было  известно,
что теперь, после смерти Несокрушимого Джексона, у Конфедерации не  было
лучшего военачальника, чем Джонстон, если не  считать,  конечно,  самого
генерала Ли.
   Теплым майским вечером на веранде дома тетушки  Питтипэт  доктор  Мид
кратко изложил точку зрения горожан, заявив, что Атланте совершенно  не-
чего опасаться, поскольку генерал Джонстон со своей армией стоит в горах
как неприступный бастион. Каждый из  тех,  кто  тихонько  покачивался  в
креслах-качалках, глядя, как первые жуки-светляки, словно по волшебству,
возникают в сгущающихся сумерках, воспринял его слова по-своему,  ибо  у
всех было далеко не безоблачно на душе. Миссис Мид, сидевшая положив ру-
ку на плечо Фила, надеялась, что, бог даст, доктор  окажется  прав.  Она
понимала: если военные действия приблизятся к Атланте, Фил должен  будет
уйти на фронт. Ему уже исполнилось шестнадцать,  и  он  был  зачислен  в
войска внутреннего охранения. Фэнни Элсинг, бледная, с ввалившимися гла-
зами, все еще не оправившаяся после геттасбергской  трагедии,  старалась
отогнать от себя страшную картину, неотвязно стоявшую перед ее мысленным
взором все эти месяцы: лейтенант Даллас Маклюр умирает в тряской  повоз-
ке, влекомой волами по размытым дождями дорогам, в дни  ужасного  беско-
нечного отступления к Мериленду.
   Капитана Кэйри Эшберна мучила недействующая рука, и к тому же он  был
подавлен тем, что его ухаживание за Скарлетт зашло в тупик. Оно не прод-
винулось ни на йоту с того дня, как стало известно, что Эшли Уилкс попал
в плен, хотя сам капитан Эшберн не улавливал никакой связи  между  этими
двумя обстоятельствами. Скарлетт и Мелани думали об Эшли, что они делали
всегда, если их не отвлекали повседневные заботы или необходимость  под-
держивать разговор. Мысли Скарлетт были полны горечи и  печали:  "Верно,
его уже нет в живых, иначе мы бы что-нибудь о нем  услышали".  А  Мелани
снова и снова, в бессчетный раз, отгоняла от себя приступы страха и мыс-
ленно твердила: "Он жив. Я знаю это - я бы  почувствовала,  если  бы  он
умер". Смуглое лицо Ретта Батлера было непроницаемо. Он сидел в затенен-
ном углу веранды, небрежно скрестив длинные ноги в  щегольских  сапогах.
На коленях у него безмятежно посапывал во сне малыш Уэйд, удовлетворенно
зажав в кулачке тщательно обглоданную куриную косточку. Когда  появлялся
Ретт Батлер, Скарлетт обычно позволяла Уэйду позже ложиться спать, пото-
му что робкий, застенчивый мальчик был прямо-таки околдован Реттом, да и
тот, как ни удивительно, казалось, привязался  к  ребенку.  Обычно  при-
сутствие Уэйда раздражало Скарлетт, но на коленях у Ретта он всегда  вел
себя примерно. Что до тетушки Питти, то она всеми силами старалась спра-
виться с отрыжкой, ибо петух, которого они  съели  за  ужином,  оказался
старой, жилистой птицей.
   В то утро тетушкой Питти было принято тягостное решение зарезать это-
го патриарха, пока он не отдал богу душу по причине преклонного возраста
и тоски по своему давно уже съеденному гарему. День за  днем  он  чах  в
опустевшем курятнике, слишком удрученный, чтобы кукарекать. Когда дядюш-
ка Питер свернул ему шею, деликатную душу тетушки Питтипэт внезапно одо-
лели сомнения: допустимо ли насладиться этой птицей в кругу семьи, в  то
время как многие из друзей неделями не могут отведать куриного  мяса,  и
она решила пригласить гостей. Мелани, которая была уже на пятом месяце и
давно перестала принимать у себя и появляться в обществе, пришла от этой
затеи в ужас. Но тетушка Питти на сей раз проявила  твердость.  Было  бы
крайне эгоистично самим съесть всего  петуха,  а  если  Мелани  подтянет
верхний обруч кринолина повыше, никто ничего и не заметит, тем более что
она такая плоскогрудая.
   - Ах, тетя Питти, не хочу я принимать никаких гостей, когда Эшли...
   - Так ведь это, если бы Эшли... если бы его больше не было, -  дрожа-
щим голосом произнесла тетя Питти, ибо в душе была  убеждена,  что  Эшли
мертв. - Но он, поверь мне, не больше мертв, чем мы с тобой, а тебе  по-
лезно немножко побыть с людьми. И я приглашу еще  Фэнни  Элсинг.  Миссис
Элсинг просила повлиять на нее, чтобы она перестала чураться общества.
   - Нет, тетя Питти, мне кажется, это жестоко - принуждать Фэнни  появ-
ляться на людях, когда бедняжка Даллас так недавно...
   - Ну вот, Мелани, сейчас ты доведешь меня до слез, если  будешь  спо-
рить. Насколько я понимаю, я твоя тетка и знаю что к чему. Я  хочу  поз-
вать гостей.
   Итак, тетя Питти настояла на своем, и в последнюю минуту к ней прибыл
гость, которого она не ждала и отнюдь не жаждала видеть. Когда запах жа-
реного петуха распространился по дому, Ретт Батлер, только  что  возвра-
тившийся из одной из своих таинственных поездок,  появился  в  дверях  с
большой нарядной коробкой конфет под мышкой и кучей двусмысленных  комп-
лиментов по адресу тетушки Питти на устах, после чего уже нельзя было не
пригласить его к столу, хотя тетушке Питти было хорошо известно,  какого
мнения о нем доктор Мид и его супруга и как Фэнни Элсинг настроена  про-
тив всех мужчин, не надевших военной формы. Ни чета Мидов, ни  Фэнни  не
поздоровались бы с ним при встрече на улице, но в доме друзей они вынуж-
дены будут соблюдать приличия. Притом кроткая Мелани решительнее чем ко-
гда-либо оказывала ему теперь покровительство. После того как  благодаря
его стараниям Мелани получила известие об Эшли,  она  публично  заявила,
что, пока она жива, двери ее дома всегда будут открыты для мистера  Бат-
лера, что бы люди про него ни говорили.
   Опасения тетушки Питти немного ослабели, когда она увидела, что  Ретт
на этот раз расположен быть паинькой. Он с таким почтительным сочувстви-
ем уделял внимание Фэнни, что она даже улыбнулась ему, и ужин прошел от-
лично. Это было королевское пиршество. Кэйри Эшберн принес немного  чаю,
который он обнаружил в кисете одного из пленных янки, отправляемых в Ан-
дерсонвилл, и всем досталось по чашечке чаю, слегка отдававшего табаком.
Все получили также по крошечному кусочку жесткого старого петуха с соот-
ветствующим количеством соуса из кукурузной муки с луком, по мисочке го-
роха и по хорошей порции риса с подливкой, правда, несколько  водянистой
из-за нехватки муки. На десерт был подан пирог со сладким картофелем, за
которым последовала принесенная Реттом Батлером коробка конфет, и  после
того как за стаканом ежевичного вина он угостил джентльменов еще  и  га-
ванскими сигарами, все единодушно признали, что это был Лукуллов пир.
   Когда джентльмены присоединились к дамам на веранде,  разговор  обра-
тился к войне. Разговор всегда обращался теперь к войне; о чем бы кто ни
заговорил - о печальных ли событиях, о веселых ли  -  все  начиналось  с
войны и сводилось к войне: военные увлечения,  военные  свадьбы,  чья-то
смерть на поле боя или в госпитале, лагерные происшествия, бои,  походы,
храбрость, трусость, горе, веселье, утраты и надежды. Всегда, всегда на-
дежды. Твердые, неколебимые, несмотря на все понесенные летом потери.
   Когда капитан Эшберн сообщил, что он попросился на фронт и ему разре-
шили отбыть из Атланты в армию под Далтоном, дамы готовы  были  расцело-
вать его искалеченную руку и, пряча переполнявшую их гордость, наперебой
принялись утверждать, что он не должен уезжать - кто же тогда будет уха-
живать за ними?
   Услышав подобное заявление из уст таких  добродетельных  матрон,  как
миссис Мид и Мелани, и незамужних дам, как тетушка Питти и Фэнни,  моло-
дой капитан был сконфужен, но чрезвычайно доволен: ему хотелось  верить,
что и Скарлетт такого же мнения.
   - Да будет вам, не успеете вы оглянуться, как он воротится  домой,  -
сказал доктор, обнимая Кэйри за плечи. - Еще одна  короткая  схватка,  и
янки покатятся обратно в Теннесси. А там уж  за  них  возьмется  генерал
Форрест. Вас, дорогие дамы, близость янки отнюдь  не  должна  тревожить:
генерал Джонстон со своими солдатами стоит в горах как неприступный бас-
тион. Да, да, как неприступный бастион, - повторил он с особым смаком. -
Шерману там никогда не пройти. Ему нипочем не  пробиться  сквозь  заслон
старины Джо.
   Дамы одобрительно улыбались: любое высказывание доктора Мида  воспри-
нималось как непреложная истина. В конце концов, мужчины  разбираются  в
таких делах лучше женщин, если доктор сказал,  что  генерал  Джонстон  -
неприступный бастион, значит, так оно и есть. Тут Ретт Батлер заговорил.
После ужина он до этой минуты не промолвил ни слова,  сидя  в  полумраке
веранды и держа на коленях спящего ребенка, прислонившегося  головкой  к
его плечу, и только чуть заметная усмешка трогала уголки его губ.
   - Сдается мне, если, конечно, верить слухам, что в распоряжении  Шер-
мана сейчас, после того как он получил  подкрепление,  свыше  ста  тысяч
солдат, так?
   Ответ доктора на этот  неожиданный  вопрос  прозвучал  резко.  Доктор
чувствовал себя не в своей тарелке с первой же минуты, как только  обна-
ружил среди гостей этого человека, который был ему глубоко  антипатичен,
и лишь уважение к мисс Питтипэт и сознание, что он находится под ее кро-
вом, заставляли его не проявлять слишком открыто своих чувств.
   - Ну и что же, сэр? - буркнул он в ответ.
   - А капитан Эшберн, по-моему, только что сообщил нам, что в  распоря-
жении генерала Джонстона всего сорок тысяч солдат, считая и тех дезерти-
ров, которых убедили возвратиться под наши знамена после одержанной нами
последней победы.
   - Сэр! - негодующе воскликнула миссис Мид. - В армии конфедератов нет
дезертиров.
   - Прошу прощения, - с притворным смирением поправился Ретт. - Я  имел
в виду те несколько тысяч воинов,  которые  позабыли  вернуться  в  свою
часть из отпуска, а также тех, кто после шестимесячного залечивания  ран
продолжает оставаться дома, занимаясь своими обычными делами или  весен-
ней пахотой.
   Глаза его насмешливо блеснули, и миссис Мид оскорблено поджала  губы.
А Скарлетт, заметив ее замешательство, едва не хихикнула: Ретт попал  не
в бровь, а в глаз. Сотни солдат скрывались в горах и на болотах, отказы-
ваясь повиноваться военной полиции, пытавшейся  погнать  их  обратно  на
фронт. Они открыто заявляли, что эту "войну ведут богачи, а кровь проли-
вают бедняки" и они сыты войной по горло. Но гораздо больше было  таких,
которые не имели намерения совсем дезертировать из армии, хотя и  числи-
лись в списках дезертиров. К ним принадлежали те, кто на протяжении трех
лет тщетно дожидался отпуска и все это время получал из дома полуграмот-
ные каракули, извещавшие: "Мы голодаем...". "В этом году не снимем  уро-
жая - пахать некому. Мы голодаем...", "Уполномоченный забрал поросят,  а
мы уж который месяц не получаем от тебя денег. Едим один сушеный горох".
   И этот хор голосов непрерывно множился: "Мы все  голодаем  -  и  жена
твоя, и твои ребятишки, и твои родители. Когда же это кончится-то? Скоро
ль ты приедешь домой? Мы голодаем, голодаем..." И когда в поредевшей ар-
мии были отменены отпуска, солдаты самовольно ушли домой, чтобы вспахать
землю, посеять хлеб, починить дома и поправить изгороди. Полковые коман-
диры, зная, что предстоят жаркие бои,  посылали  этим  солдатам  письма,
прося вернуться в часть, и, понимая положение вещей, обещали, что с  на-
рушителей ничего не спросится. Чаще всего солдаты возвращались, если ви-
дели, что в ближайшие месяцы их близким голод не грозит.  Эти  "пахотные
отлучки" не ставились на одну доску с дезертирством перед лицом  неприя-
теля, но они не могли не ослаблять армии.
   Доктор Мид поспешил нарушить неловкое молчание. Голос его звучал  хо-
лодно:
   - Численное превосходство сил противника над нашими вооруженными  си-
лами никогда не имело существенного значения. Один конфедерат стоит  дю-
жины янки.
   Дамы закивали. Эта истина была всем известна.
   - Так было в первые месяцы войны, - сказал Ретт Батлер.  -  Возможно,
так было бы и сейчас, будь у конфедератов пули для винтовок,  сапоги  на
ногах и не пустой желудок. А вы что скажете, капитан Эшберн?
   Он говорил вкрадчиво и все с тем же показным смирением. Кэйри  Эшберн
был в большом затруднении, так как он - по всему было видно - тоже креп-
ко недолюбливал капитана Батлера и охотно принял бы сторону доктора,  но
лгать Кэйри не умел. Потому он и попросился на фронт, невзирая  на  свою
искалеченную руку, что понимал то, чего не понимало гражданское  населе-
ние города, - серьезность положения. И таких, как он, было немало -  не-
мало одноногих калек, ковылявших на деревяшках, одноруких, или  с  отор-
ванными пальцами, или слепых на один глаз, которые,  безропотно  оставив
работу в интендантских службах, в госпитале, в железнодорожном депо  или
на почте, возвращались в свои прежние войсковые части.  Они  знали,  что
старине Джо нужен сейчас каждый солдат.
   Капитан Эшберн ничего не ответил, и  доктор  Мид,  потеряв  терпение,
загремел:
   - Наши солдаты и раньше сражались без сапог и  с  пустым  желудком  и
одерживали победы. И они снова будут сражаться и  победят!  Говорю  вам:
генерала Джонстона не выбить с его позиций! Горные твердыни  всегда,  во
все времена служили  надежным  оплотом  против  захватчиков.  Вспомните,
вспомните про Фермопилы!
   Как ни старалась Скарлетт что-нибудь вспомнить, слово "фермопилы" ни-
чего ей не говорило.
   - Но они же погибли там все, при Фермопилах, все до единого  солдата,
разве не так, доктор? - спросил Ретт, и губы его дрогнули  -  он,  каза-
лось, с трудом сдерживал смех.
   - Вы, должно быть, смеетесь надо мной, молодой человек!
   - Что вы, доктор! Помилуйте! Вы меня не поняли. Я просто хотел  полу-
чить у вас справку. Я плохо помню античную историю.
   - Если потребуется, наши солдаты тоже полягут все до единого,  но  не
допустят, чтобы янки продвинулись в глубь Джорджии, - решительно  заявил
доктор. - Только этого не будет. Они выбьют янки  из  пределов  Джорджии
после первой же схватки.
   Тетушка Питтипэт торопливо поднялась с кресла  и  попросила  Скарлетт
сыграть для гостей что-нибудь на фортепьяно и  спеть.  Она  видела,  что
разговор быстро принимает бурный и опасный оборот. Она с  самого  начала
знала, что не обойдется без неприятностей, если оставить  Ретта  Батлера
ужинать. С ним никогда не обходится без неприятностей. Она просто не по-
нимала, как этот человек умудряется всегда всех бесить. О господи,  гос-
поди! И что только Скарлетт находит в нем! И как дорогая Мелани решается
его защищать!
   Скарлетт поспешно направилась в гостиную, а на веранде воцарилась ти-
шина, насыщенная неприязнью к Ретту Батлеру. Как может кто-то не  верить
всем сердцем и всей душой в непобедимость генерала Джонстона и его  сол-
дат? Верить - это священный долг каждого. А тот, чье вероломство  лишило
его этой веры, должен хотя бы из чувства приличия держать язык за  зуба-
ми.
   Скарлетт взяла несколько аккордов, и из гостиной донеслись  печальные
и неясные слова популярной песни:
   В палату, пропахшую кровью,
   Где рядом - живой и мертвец,
   Одаренный чьей-то любовью,
   Доставлен был юный храбрец.
   Столь юный, любимый столь нежно.
   И зримо на бледном челе
   Мерцал приговор неизбежный:
   Он скоро истлеет в земле.
   "В поту золотистые кудри..." - грустило глуховатое сопрано  Скарлетт.
Тут Фэнни, приподнявшись с кресла, крикнула слабым, сдавленным голосом:
   - Спойте что-нибудь другое!
   Музыка оборвалась. Скарлетт растерянно умолкла. Затем поспешно  заиг-
рала вступление к "Серым мундирам", но, вспомнив, как трагичен  конец  и
этой песни, совсем смешалась и взяла неверный аккорд. После этого форте-
пьяно некоторое время молчало, ибо Скарлетт окончательно стала в  тупик:
во всех песнях была печаль, смерть, разлука.
   Ретт встал, положил Уэйда на колени Фэнни Элсинг и скрылся  в  гости-
ной.
   - Сыграйте "Мой дом, мой Кентукки", - спокойно подсказал он, и  Скар-
летт обрадовано заиграла и запела. Сочный бас Ретта вторил ей,  и  когда
они начали второй куплет, напряжение на веранде стало ослабевать,  хотя,
видит бог, и эту песню никак нельзя было назвать веселой. Еще день,  еще
два свою ношу нести И не ждать ниоткуда подмоги. Еще день,  еще  два  по
дорогам брести, Здравствуй, дом мой, о мой Кентукки...
   Пока что все предсказания доктора Мида сбывались. Генерал Джонстон  и
в самом деле стоял как неприступный, несокрушимый бастион  в  горах  под
Далтоном в ста милях от Атланты. Так незыблемо он стоял и так ожесточен-
но противился стремлению Шермана проникнуть в долину и двинуться  к  Ат-
ланте, что янки отошли назад и созвали совещание. Поскольку им не удава-
лось прорвать серые линии ударом в лоб, они под покровом ночи пошли гор-
ными тропами в обход, рассчитывая напасть на Джонстона с тыла и  перере-
зать железнодорожные пути у Резаки, в пятнадцати милях от Далтона.
   Как только эти две драгоценные полоски стали оказались  под  угрозой,
конфедераты покинули с такой отчаянной решимостью защищаемые ими  стрел-
ковые гнезда и форсированным маршем при блеске звезд двинулись к  Резаке
наиболее коротким, прямым путем, и янки, спустившись с предгорий,  вышли
прямо на них, но войска южан были уже готовы к встрече: брустверы возве-
дены, батареи расставлены, солдаты лежали в окопах, ощетинившись  штыка-
ми, - все было как под Далтоном.
   Когда от раненых, прибывавших из Далтона, начади поступать отрывочные
сведения об отступлении старины Джо к Резаке, Атланта  была  удивлена  и
слегка встревожена. Маленькое темное облачко появилось на  северо-западе
- первый вестник надвигающейся летней грозы. О чем думает генерал,  поз-
воляя янки продвинуться на восемнадцать миль в глубь  Джорджии?  Горы  -
это природная, естественная крепость, вот и доктор Мид так говорил.  По-
чему же старина Джо не задержал противника там?
   Войска Джонстона оказали отчаянное сопротивление у Резаки и снова от-
разили атаку янки, но Шерман повторил свой фланкирующий  маневр,  обошел
противника, взяв его в полукольцо, переправился через реку Оостанаула  и
создал угрозу железнодорожной линии в тылу у конфедератов. И снова серые
мундиры спешно покинули свои красные глиняные окопы, чтобы отстоять  же-
лезнодорожное полотно, и, усталые, измотанные боями, переходами, недосы-
панием и как всегда голодные, совершили еще один быстрый бросок в  глубь
долины. Опередив янки, они вышли к маленькому селению Калхоун,  в  шести
милях от Резаки, окопались и к приходу янки готовы были к обороне. Атака
повторилась, завязалась жестокая схватка, и нападение было отбито. Изму-
ченные конфедераты повалились на землю, побросав винтовки, моля  бога  о
передышке, об отдыхе. Но отдыха для них не было. Шерман  неумолимо,  шаг
за шагом приближался, обходя их с флангов, вынуждая снова и снова отсту-
пать, дабы удерживать железнодорожные пути у себя за спиной.
   Конфедераты спали на ходу, слишком измученные, чтобы о чем-нибудь ду-
мать. Но когда их сознание в какой-то миг прояснялось, они верили в ста-
рину Джо. Они понимали, что отступают, но знали также, что  ни  разу  не
были побиты. Просто их было слишком мало, чтобы одновременно  и  удержи-
вать позиции, и препятствовать обходным маневрам Шермана. Они могли  по-
бить янки и били их всякий раз, когда те останавливались  и  вступали  в
схватку. Каков будет конец этого отступления, они не знали.  Но  старина
Джо знал, что делает, и этого им было довольно. Он искусно проводил отс-
тупление, ибо убитых с их стороны было немного, а янки они  поубивали  и
забрали в плен великое множество. Сами они не потеряли ни одного фургона
и только четыре орудия. Не потеряли они и железнодорожных путей у себя в
тылу. Шерману не удалось их захватить - не помогли ни фронтальные атаки,
ни кавалерийские налеты, ни обходные маневры.
   Железная дорога. Она по-прежнему была в их руках - эти узкие  полоски
металла, убегавшие, виясь, по залитым солнцем полям  вдаль,  к  Атланте.
Люди устраивались на ночлег так, чтобы видеть поблескивавшие  при  свете
звезд рельсы. Люди падали, сраженные пулей, и последнее,  что  видел  их
угасающий взор, были сверкающие под беспощадным солнцем рельсы и  струя-
щееся над ними знойное марево.
   Войска отходили в глубь страны по долине, а впереди  них  оказывалась
армия беженцев. Плантаторы и безземельные, богатые  и  бедные,  белые  и
черные, женщины и дети, старики и калеки, раненые  и  умирающие  и  даже
женщины на сносях запрудили дороги к Атланте: они шли пешком, они  ехали
на поездах, верхом, в экипажах, на повозках, доверху загруженных  сунду-
ками и всякой домашней утварью... На пять миль впереди отступающей армии
катилась волна беженцев, застревая в Резаке,  в  Калхоуне,  Кингстоне  -
каждый раз в надежде услышать, что янки отброшены  назад  и  путь  домой
свободен. Но не было для них пути обратно по этой солнечной долине.  Се-
рые ряды солдат проходили мимо покинутых поместий, брошенных ферм, опус-
тевших хижин с распахнутыми настежь дверями. Кое-где можно было  увидеть
одинокую фигуру женщины, не покинувшей родного гнезда, и возле нее кучку
перепуганных рабов. Женщины выходили  на  дорогу,  чтобы  приветствовать
солдат, напоить жаждущих свежей водой, принесенной в ведерке из колодца,
перевязать раненых или похоронить мертвых на своем семейном кладбище. Но
чаще солнечная долина казалась совсем безлюдной и заброшенной - лишь па-
лимые солнцем посевы одиноко стояли в полях.
   Снова обойденный с флангов под Калхоуном, Джонстон отступил к Адаирс-
виллу, где завязалась жаркая перестрелка, оттуда - к Кассвиллу  и  затем
дальше на юг, к  Картерсвиллу.  Теперь  уже  неприятель  продвинулся  на
пятьдесят пять миль от Далтона. Проделав еще пятнадцать миль  по  дороге
отступлений и боев, серые цепочки заняли  твердый  оборонительный  рубеж
под Нью-Хоуп-Черч и окопались. Синие цепочки неотвратимо наползали,  из-
виваясь, как невиданные змеи, ожесточенно нападали,  жалили,  оттягивали
свои поредевшие ряды назад и бросались в атаку снова и  снова.  Жестокие
бои под Нью-Хоуп-Черч длились безостановочно одиннадцать  суток,  и  все
атаки противника были отбиты в кровавом бою. После чего Джонстон,  снова
обойденный с флангов, отступил со своей обескровленной армией еще на не-
сколько миль.
   Потери армии конфедератов при Нью-Хоуп-Черч убитыми и  ранеными  были
огромны. Поезда с ранеными прибывали в Атланту один за другим,  и  город
пришел в смятение. Такого количества пострадавших здесь не видели ни ра-
зу, даже после битвы при Чикамауге. Госпитали были переполнены,  раненые
лежали прямо на полу в опустевших складах и на кипах хлопка - в хранили-
щах. Все гостиницы, все пансионы и  все  частные  владения  были  забиты
жертвами войны. Не избег этой участи и дом тетушки Питтипэт, хотя она  и
пробовала протестовать, заявляя, что это верх неприличия - держать в до-
ме незнакомых мужчин, особенно когда Мелани в интересном положении и мо-
жет выкинуть от страшного зрелища крови и ран. Но Мелани подтянула повы-
ше верхний обруч своего кринолина, дабы скрыть выступающий живот, и  ра-
неные наводнили кирпичный дом. Один за другим потекли  дни  беспрерывной
стряпни, стирки, скатывания бинтов, щипания корпии, перекладываний, при-
подниманий, обмахиваний веерами, вперемежку с жаркими бессонными  ночами
под аккомпанемент бессвязных выкриков раненых, мечущихся в бреду  в  со-
седней комнате. Когда задыхающийся город больше уже никого не мог  вмес-
тить, поток раненых был направлен в госпитали Мейкона и Огасты.
   Хлынувшая в Атланту волна раненых принесла с собой ворох разноречивых
сообщений; приток беженцев рос, затопляя и без того забитый  людьми  го-
род, и охваченная волнением Атланта гудела. Маленькое облачко, появивше-
еся на небосклоне, стремительно росло, превращаясь в  огромную  зловещую
грозовую тучу, и на город повеяло леденящим душу ветром.
   Никто еще не утратил веры в непобедимость армии,  но  никто-никто  из
гражданского населения, во всяком случае, - не верил больше  в  генерала
Джонстона. От Нью-Хоуп-Черч было всего тридцать пять миль до Атланты! За
три недели генерал  Джонстон  позволил  янки  отбросить  его  войско  на
шестьдесят пять миль! Почему, вместо  того  чтобы  остановить  янки,  он
беспрерывно отступает? Он тупица и даже того хуже! Седобородые  мужи  из
войск внутреннего охранения и милиции, благополучно пересидевшие все бои
в Атланте, утверждали, что они провели бы эту кампанию куда лучше,  и  в
доказательство чертили на  скатертях  карты  военных  действий.  Генерал
Джонстон, вынужденный отступать все дальше и дальше,  когда  его  войско
совсем поредело, в отчаянии воззвал к  губернатору  -  Брауну,  прося  о
подкреплении за счет именно этих гарнизонных служак, но  те  чувствовали
себя в полной безопасности. Ведь губернатор уже однажды не  внял  такому
же требованию со стороны Джефа Дэвиса. Чего ради станет он удовлетворять
просьбу генерала Джонстона?
   Бои и отступления! И снова бои, и снова  отступления!  Двадцать  пять
суток почти ежедневных боев и семьдесят пять миль отступлений  выдержала
армия конфедератов. Теперь уже и Нью-Хоуп-Черч остался  позади,  превра-
тившись в еще одно воспоминание в ряду других таких же безумных воспоми-
наний, в которых, как в кровавом тумане, смешалось все: и жара, и  пыль,
и голод, и усталость... и шлеп, шлеп сапогами по красным колеям дорог, и
шлеп, шлеп по красной слякоти... и в бой, и отходи, и окапывайся, и сно-
ва в бой, и снова отходи, и снова окапывайся, и снова в  бой...  Нью-Хо-
уп-Черч был кошмаром уже из какой-то другой жизни и  таким  же  кошмаром
был и Биг-Шэнти, где они внезапно повернули и ударили по янки,  налетели
на них как черти. Но, сколько бы они ни били янки, оставляя позади  усе-
янные синими мундирами поля, вокруг снова были янки, снова свежие и све-
жие пополнения, снова с северо-востока наползало  зловещее  синее  полу-
кольцо, прорываясь в тыл конфедератам, к железной дороге, к Атланте!
   От Биг-Шэнти измученные, не спавшие ночи и ночи подряд отряды  отсту-
пили вдоль дороги до горы Кеннесоу, неподалеку от маленького городка Ма-
риетты, и заняли там оборонительный рубеж, растянувшись дугой на  десять
миль. На крутых склонах горы они вырыли свои одиночные окопчики,  а  над
ними, на вершине, расположили батареи. Обливаясь потом, чертыхаясь, сол-
даты на руках втаскивали тяжелые орудия на благословенные кручи, куда не
могли взобраться мулы. Раненые и вестовые, прибывавшие в Атланту,  успо-
каивали перепуганное население города. Кручи Кеннесоу  неприступны.  Так
же как и гора Пай и гора Лост, расположенные рядом и  тоже  укрепленные.
Янки не смогут выбить старину Джо с его позиций, и  теперь  им  едва  ли
удастся обойти его с флангов, так как укрытые в горах батареи держат под
огнем все дороги на много миль. Атланта вздохнула было свободно, но...
   Но ведь гора Кеннесоу была всего в двадцати двух милях от города!
   В день, когда первые раненые с горы Кеннесоу стали прибывать в город,
экипаж миссис Мерриуэзер остановился перед домом тетушки Питти в  совер-
шенно не предусмотренный для визитов час - в семь утра, и черный  слуга,
дядюшка Леви, был послан наверх, к Скарлетт: пусть она  немедленно  оде-
нется - надо ехать в госпиталь. Фэнни Элсинг и сестры Боннелл,  поднятые
ни свет ни заря с постелей, отчаянно зевали на заднем сиденье экипажа, а
элсинговская кормилица с крайне недовольным видом  сидела  на  козлах  с
корзиной свежевыстиранных бинтов на коленях. Скарлетт встала  с  постели
раздосадованная, так как протанцевала всю ночь напролет на балу в гарни-
зоне, и у нее от усталости гудели ноги. Пока Присси застегивала  на  ней
самое старое и поношенное ситцевое платье, надевавшееся только в  госпи-
таль, она мысленно проклинала деятельную и неутомимую миссис  Мерриуэзер
и раненых, а заодно и всю Конфедерацию в целом. Наскоро хлебнув горького
пойла из сушеного батата и поджаренной кукурузы, заменявшего  кофе,  она
вышла из дому и забралась в коляску.
   Осточертела ей эта работа в госпитале. Сегодня же она  скажет  миссис
Мерриуэзер, что Эллин прислала письмо: просит ее приехать  домой  погос-
тить.
   Однако толку от этого вышло мало. Достойная матрона в платье с  засу-
ченными выше локтя рукавами и в широченном переднике, облегавшем ее  до-
родную фигуру, искоса метнула на нее острый взгляд и сказала:
   - Чтобы я больше не слышала от вас этого вздора, Скарлетт  Гамильтон!
Сегодня же напишу вашей матушке и объясню, как мы нуждаемся в вашей  по-
мощи. Не сомневаюсь, что она поймет и разрешит вам  остаться.  А  теперь
надевайте передник и живей - к доктору Миду. Ему нужна помощница  делать
перевязки.
   "О боже! - угрюмо подумала Скарлетт. - Да в том-то и беда. Мама,  ко-
нечно же, велит мне остаться здесь, а я просто погибаю от этой вони,  не
могу я больше! Вот будь я старухой - тогда сама командовала бы девчонка-
ми, а мной никто бы не командовал... И послала бы  я  всех  этих  старых
ведьм во главе с миссис Мерриуэзер ко всем чертям!"
   Да просто с души воротит от этого госпиталя, от этого зловония, вшей,
немытых, искалеченных тел. Если поначалу в работе для нее была  новизна,
какая-то романтика, то еще год назад ей все приелось. К тому же эти  ра-
неные, испытавшие горечь отступления, были совсем не так привлекательны,
как те, из первых эшелонов. Они не проявляли к ней никакого интереса. От
них только одно и можно было услышать: "Как там  наши  бьются?"  "А  что
предпринял сейчас старина Джо?" "Страх какой мозговитый командир старина
Джо". А Скарлетт старина Джо совсем не казался таким уж мозговитым. Все,
что он сумел сделать, - это позволил янки проникнуть на восемьдесят  во-
семь миль в глубь Джорджии. Нет, эти раненые были ей совсем не симпатич-
ны. К тому же очень уж многие  из  них  умирали-умирали  быстро,  молча,
слишком истощенные, чтобы бороться с гангреной, заражением крови,  тифом
и пневмонией, начавшимися прежде, чем они смогли добраться до Атланты  и
попасть в руки врача.
   Дни стояли жаркие, и в отворенные окна тучами залетали мухи - жирные,
ленивые мухи, истощавшие терпение раненых хуже, чем боли от  ран.  Волны
страданий и смрада обступали Скарлетт со всех сторон, вздымались все вы-
ше и выше. Ее свеженакрахмаленное платье взмокло от пота,  пока  она,  с
тазом в руках, следовала за доктором Мидом, переходя от раненого к ране-
ному.
   Боже, как ей было гадко, какие усилия  она  прилагала,  чтобы  ее  не
стошнило у всех на глазах, когда блестящий нож доктора Мида  вонзался  в
истерзанное тело! А как ужасно было слышать доносившиеся из операционной
вопли, когда там  производилась  ампутация!  Как  мучительно  испытывать
чувство жалости и бессилия, глядя на бледные  лица  искалеченных  людей,
слышавших эти вопли и напряженно обкидавших, что доктор сейчас  подойдет
и скажет: "Что поделаешь, мой мальчик, руку тебе  придется  отнять.  Да,
да, я понимаю, но ты же видишь эти багровые пятна? Придется тебе  с  ней
расстаться".
   Хлороформа не хватало, и к нему приходилось прибегать лишь при  самых
тяжелых ампутациях; опиум тоже был на вес золота, и  его  давали  только
умирающим, чтобы облегчить им переход на тот свет, а оставшимся на  этом
свете облегчить страдания было нечем. И ни хинина, ни йода не было  сов-
сем. Да, Скарлетт все это осточертело, и в то утро она позавидовала  Ме-
лани, которую беременность спасала от работы в госпитале. Это была почти
единственная причина, считавшаяся уважительной в глазах общества  и  из-
бавлявшая от ухода за ранеными.
   В полдень Скарлетт сняла передник и потихоньку улизнула из госпиталя,
пока миссис Мид писала письмо под диктовку какого-то долговязого  негра-
мотного горца. Скарлетт чувствовала, что силы ее иссякли. Достаточно  уж
ею помыкали. К тому же она знала, что сейчас прибудет еще состав с ране-
ными, и тогда ей придется работать до ночи и даже поесть, возможно,  бу-
дет некогда.
   Она быстро миновала два коротких квартала до Персиковой улицы,  жадно
и глубоко, насколько позволял туго затянутый корсет, вдыхая  чистый,  не
отравленный смрадом воздух. На углу она остановилась,  раздумывая,  куда
бы направиться; ей стыдно было возвратиться к тете Питти, но она  твердо
решила, что в госпиталь назад не пойдет, и тут вдруг увидела проезжавше-
го в кабриолете Ретта Батлера.
   - Вы похожи сейчас на дочку старьевщика, - заметил он, одним взглядом
охватив заштопанное лиловатое ситцевое платье в пятнах от пота  и  расп-
лескавшейся из таза воды. Скарлетт не знала, куда деваться от  смущения,
и страшно обозлилась. Почему он всегда обращает внимание на дамские туа-
леты, да еще позволяет себе делать грубые замечания по поводу ее  неряш-
ливого вида!
   - Ваше мнение меня не интересует, спуститесь-ка, помогите мне сесть и
отвезите куда-нибудь, где бы меня никто не мог увидеть. Я не  вернусь  в
госпиталь - пусть меня повесят! Не я выдумала эту войну и не вижу причи-
ны, почему я должна работать до потери сознания...
   - Но это же отступничество от Нашего Священного Дела!
   - Вам ли это говорить! Помогите мне сесть в кабриолет. Куда бы вы  ни
направлялись, вы сначала повезете меня прокатиться.
   Он спрыгнул на землю, и Скарлетт внезапно подумала: как  приятно  ви-
деть нормального мужчину - не безрукого, не безногого,  не  окривевшего,
не желтого от малярии, не белого как мел от боли -  крепкого,  здорового
мужчину. И хорошо одетого к тому же. И брюки и сюртук Ретта были из  од-
ного и того же материала и сидели на нем отлично, а не болтались как  на
вешалке и не были узки так, что не пошевелиться. При этом они  были  но-
вые, а не какое-нибудь старье, где из прорех выглядывает грязное,  воло-
сатое голое тело. Словом, вид у Ретта был такой, точно ему неведомы  ни-
какие заботы на свете, и это само по себе казалось  просто  невероятным,
ибо теперь все мужчины были какие-то озабоченные,  встревоженные,  мрач-
ные. А смуглое лицо Ретта хранило безмятежное выражение, и когда он под-
саживал Скарлетт  в  кабриолет,  яркий,  чувственный  рот  его  с  почти
женственно-красивым изгибом губ тронула беззаботная улыбка.
   Следом за ней он вскочил в экипаж и опустился на сиденье рядом, и она
заметила, как играют мускулы под его щегольским костюмом, и  снова,  как
всегда, ее внезапно взволновало исходившее от него  ощущение  недюжинной
силы. Со смутным, тревожным чувством, неходким на страх, она, словно за-
чарованная, не могла отвести глаз от его сильных рук  и  плеч.  Крепкое,
мускулистое тело Ретта, казалось, таило в себе такую  же  беспощадность,
как его резкий, холодный ум. И вместе с тем его отличала  мягкая  грация
пантеры - ленивая грация хищника, нежащегося на солнце, но в любую мину-
ту готового к смертоносному прыжку.
   - Ах, вы, маленькая мошенница, - сказал Ретт и прищелкнул языком, по-
гоняя лошадь. - Вы же, конечно, всю ночь до утра протанцевали с солдата-
ми, дарили им розы и ленты и уверяли всех, что готовы  умереть  за  наше
Дело, а  когда  понадобилось  перевязать  двух-трех  раненых  и  поймать
двух-трех вшей, поспешили удрать.
   - Вы не можете поговорить о чем-нибудь другом и  подстегнуть  лошадь?
Не хватает еще попасться на глаза дедуле Мерриуэзеру, когда он выйдет из
своей лавки. Старик не преминет, конечно, все  разболтать  старухе...  Я
хочу сказать, миссис Мерриуэзер.
   Ретт легонько стегнул лошадь кнутом, и она припустилась бодрой  рысью
через площадь Пяти Углов к железнодорожному переезду, рассекавшему город
надвое. Состав с ранеными только что подошел к платформе, и  санитары  с
носилками бегали под палящим солнцем, перетаскивая раненых в  санитарные
фуры и крытые интендантские фургоны. Наблюдая за этим, Скарлетт не испы-
тывала угрызений совести - только чувство огромного  облегчения  оттого,
что ей удалось сбежать.
   - Я устала, и меня просто тошнит от этого старого госпиталя, - сказа-
ла она, оправляя свои пышные юбки и туже завязывая под подбородком ленты
шляпки. - Каждый день прибывают новые и новые раненые. И во всем виноват
этот генерал Джонстон. Если бы он стоял себе и стоял под Далтоном,  янки
бы уже...
   - Но он и стоял, глупое вы дитя. А если бы он  еще  продолжал  стоять
там, Шерман обошел бы его с флангов, поймал в мешок и  уничтожил.  И  мы
потеряли бы железную дорогу, а Джонстон за железную дорогу-то и бьется.
   - Ну и что, - сказала Скарлетт, ибо военная стратегия  была  выше  ее
понимания. - Все равно это его вина. Он должен был что-нибудь сделать, и
по-моему, его надо сместить. Почему он не стоит на месте и не сражается,
а все отступает и отступает?
   - Вы рассуждаете совсем как те, кто теперь кричит: "Голову ему с плеч
долой!", потому что он не в силах совершить невозможное.  Он  был  нашим
Христом Спасителем, когда сражался под Далтоном, а к горе  Кеннесоу  уже
стал Иудой Предателем - и это все за каких-нибудь шесть недель. А  стоит
ему отогнать янки назад миль на двадцать,  и  он  опять  станет  Иисусом
Христом. Дитя мое, у Шермана вдвое больше солдат, чем у Джонстона, и  он
может себе позволить потерять двух своих молодцов за каждого нашего доб-
лестного воина. Джонстону же нельзя терять ни одного солдата. Ему  поза-
рез нужно подкрепление. А что ему дадут? "Любимчиков Джо Брауна"?  Много
от них будет толку!
   - Да неужели милицию и вправду пошлют на фронт? И войска  внутреннего
охранения тоже? Я про это не слыхала. А откуда вы знаете?
   - Ходят такие слухи. Они распространились после того, как сегодня ут-
ром прибыл поезд из Милледжвилла. Поговаривают,  что  милиция  и  войска
внутреннего охранения будут отправлены к генералу Джонстону для подкреп-
ления. Да, любимчикам губернатора Брауна придется наконец понюхать поро-
ху, и сдается мне - для многих из них это будет большой  неожиданностью.
Они, конечно, никак не думали, что им придется участвовать в  боях.  Гу-
бернатор, можно сказать, пообещал им, что этого не  произойдет.  Да,  их
хорошо обставили. Они чувствовали себя как за каменной стеной, поскольку
губернатор стоял за них горой, даже против Джефа Дэвиса, и отказался по-
слать их в Виргинию. Заявил, что они нужны для обороны штата. Ведь никто
же не думал, что война докатится и до их двора и им в самом деле придет-
ся оборонять свой штат!
   - О, как вы можете насмехаться, вы, бессердечное  чудовище!  Подумай-
те-ка, кто там, в этих войсках, - одни старые старики и  совсем  зеленые
подростки. Что же, и этот мальчишка Фил Мид должен идти, и дедушка  Мер-
риуэзер, и дядя Генри Гамильтон?
   - Я имею в виду не подростков и не ветеранов  Мексиканской  войны.  Я
говорю о храбрецах вроде Уилли Гинена, которые так любят щеголять в  во-
енной форме и размахивать саблей...
   - А вы-то сами?
   - Мимо цели, моя дорогая. Я не ношу военной  формы  и  не  размахиваю
саблей, и судьба Конфедерации совсем меня не тревожит. Более того,  меня
в войска внутреннего охранения, да и в любые другие  войска  калачом  не
заманишь. После Вест-Пойнта я буду сыт военной муштрой до конца дней мо-
их... Но я желаю удачи старине Джо. Генерал  Ли  не  может  послать  ему
подкрепления, потому что янки не дают  ему  покоя  в  Виргинии.  Поэтому
войска Джорджии - единственное, на что он может  рассчитывать.  Конечно,
он заслуживает большего - ведь это великий стратег. Он всегда ухитряется
поспеть на место раньше янки. Но ему придется все время отступать,  если
он хочет сохранить железную дорогу. И помяните мое слово, когда янки вы-
нудят его спуститься с гор сюда, в долину, ему придет конец.
   - Сюда? - вскричала Скарлетт. - Вы же прекрасно знаете, что так дале-
ко янки никогда не заберутся!
   - Кеннесоу всего в двадцати двух милях отсюда, и я  готов  держать  с
вами пари...
   - Ретт! Взгляните, что это за толпа там, в конце  улицы?  Это  же  не
солдаты. Что там такое... Да ведь это негры!
   Огромное облако красной пыли вздымалось над улицей, и оттуда доносил-
ся шум шагов и звуки доброй сотни негритянских голосов - низких, гортан-
ных голосов, беззаботно распевавших гимн,  Ретт  остановил  кабриолет  у
обочины, и Скарлетт с любопытством уставилась на толпу обливавшихся  по-
том негров с лопатами и мотыгами на плечах, двигавшуюся по улице под во-
дительством офицера и взвода солдат в форме инженерных войск.
   - Что там такое? - снова повторила Скарлетт.
   И тут она заметила высоченного негра-запевалу, шагавшего в первом ря-
ду. Это был черный великан почти шести с половиной футов ростом, двигав-
шийся с упругой грацией сильного животного;  его  белые  зубы  сверкали,
когда он выводил мелодию гимна "Спустись с горы к нам, Моисей",  которую
за ним подхватывал хор. Не может же быть второго такого  здоровенного  и
такого голосистого негра в штате - конечно, это Большой Сэм -  надсмотр-
щик из Тары. Но что он делает здесь, так далеко от дома,  да  тем  более
сейчас, когда на плантации нет управляющего и он  -  единственная  опора
Джералда, его правая рука?
   Она приподнялась на сиденье,  стараясь  всмотреться  получше,  и  тут
взгляд высокого негра упал на нее, и его черное лицо расплылось  в  вос-
торженной улыбке: он не узнал ее. Лопата выпала у него из рук,  он  было
остановился и двинулся прямо к ней, поворачиваясь на ходу к шагавшим ря-
дом с ним неграм и громко восклицая:
   - Господи! Да это же мисс Скарлетт! Эй, вы! Илайя! - Апостол  Пророк!
Это же мисс Скарлетт!
   Ряды смешались. Толпа приостанавливалась, неуверенно топчась на  мес-
те, а Большой Сэм, за которым следовали  еще  трое  здоровенных  негров,
бросился через улицу к кабриолету. Офицер устремился за  ними  вдогонку,
крича:
   - На место, на место! На место, говорю тебе, не то я буду...  О,  это
вы, миссис Гамильтон. Доброе утро, мэм. Здравствуйте, сэр.  Что  вы  тут
натворили - неподчинение, мятеж! Видит бог, я и так уже  хватил  сегодня
лиха с этими парнями.
   - О, капитан Рэндл, не браните их! Это же  наши  негры.  Это  Большой
Сэм, наш надсмотрщик, и те Тоже из Тары - Илайя, и  Пророк,  и  Апостол.
Конечно, им захотелось поговорить со мной. Как поживаете, ребятки?
   Она поздоровалась со всеми поочередно, ее маленькая  белая  ручка  на
мгновение исчезала в огромной черной лапище. Все четверо приплясывали на
месте, радуясь встрече, гордясь перед остальными своей молодой  красави-
цей хозяйкой.
   - Что вы делаете здесь, ребята? Как вы забрались в такую даль? Может,
вы сбежали, а? Тогда патруль заберет вас в два счета!
   Негры так и покатились со смеху, очень довольные ее шуткой.
   - Мы сбежали? - удивился Большой Сэм. - Нет, мэм, мы не  беглые.  Они
приехали и забрали нас, потому как мы самые большие и сильные в Таре.  -
Сэм горделиво улыбнулся, сверкнув белыми зубами. - А  за  мной  посылали
особо, потому как я хорошо пою. Да, мэм, мистер Фрэнк Кеннеди приехал  и
забрал нас.
   - Но почему он вас забрал. Большой Сэм?
   - Как почему, мисс Скарлетт? Будто вы не слыхали? Нам ведено рыть тут
канавы для белых жентмунов. Они будут в них прятаться, когда придут  ян-
ки.
   Капитан Рэндл и сидевшие в кабриолете с трудом сдержали улыбку, услы-
хав такое истолкование назначения окопов.
   - Правду сказать, когда меня забрали, мистера Джералда чуть  удар  не
хватил. Он сказал, что без меня ему никак не управиться с хозяйством. Но
мисс Эллин сказала: "Берите, берите его,  мистер  Кеннеди.  Большой  Сэм
нужней Конфедерации, чем нам". И дала мне доллар и приказала делать все,
что белые господа мне велят. Ну, вот мы и здесь.
   - Что все это значит, капитан Рэндл?
   - Да очень просто. Мы должны лучше укрепить подступы к  Атланте,  вы-
рыть окопы еще на несколько миль, а генерал не может посылать на эти ра-
боты солдат с передовой. Так что мы вынуждены были  согнать  сюда  самых
сильных негров со всех плантаций.
   - Но зачем же...
   Холодок страха ознобом пробежал у нее по телу. Мили новых окопов! За-
чем им еще окопы? Ведь прошлый год земляные редуты с  установленными  на
них батареями возводились вокруг Атланты - в миле от центра города.  Эти
земляные укрепления были связаны траншеями с окопами,  которые  тянулись
миля за милей, окружая город со всех сторон. И еще окопы!
   - Но зачем нам еще укрепления, разве мало их уже возведено? Нам же не
понадобятся и те, что есть. Ведь генерал, конечно же, не допустит...
   - Наши теперешние укрепления расположены всего в одной миле от  горо-
да, - сухо сказал капитан  Рэндл.  -  А  это  слишком  близко  для  спо-
койствия... и для безопасности. Новые окопы будут выдвинуты  дальше.  Вы
понимаете, что при новом  отступлении  наши  войска  могут  приблизиться
вплотную к Атланте.
   Он тут же пожалел о своих словах, заметив, как ее  глаза  расширились
от страха.
   - Но, конечно, нового отступления не последует, - поспешил  он  доба-
вить. - Наши батареи размещены на склонах горы и держат  под  огнем  все
дороги. Янки не могут пройти.
   Но Скарлетт видела, как капитан опустил глаза под бесстрастным прони-
цательным взглядом Ретта, и ее охватил страх. Ей  вспомнились  последние
слова Ретта; "Когда янки вынудят его спуститься в долину, ему придет ко-
нец".
   - О, капитан, неужели вы полагаете...
   - Нет, разумеется, нет! Не  забивайте  себе  голову  такими  мыслями.
Просто старина Джо любит принимать меры предосторожности. Поэтому  мы  и
роем новые окопы - только и всего... Но я должен отправляться  дальше...
Очень рад был неожиданной встрече... Прощайтесь с вашей хозяйкой,  ребя-
та, и живо в строй.
   - До свидания, ребята. Если  что-нибудь  с  вами  случится,  заболеет
кто-нибудь или еще что, вы дайте мне знать. Я живу на Персиковой  улице,
почти в самом конце, на выезде из города. Обождите минутку... - Она  по-
рылась в ридикюле. - Ах, боже мой, нет с собой ни цента. Ретт, дайте мне
несколько мелких монет. На вот. Большой Сэм, купи себе и ребятам табака.
И будь умницей, исполняй все, что тебе прикажет капитан Рэндл.
   Строй был восстановлен, колонна двинулась дальше,  над  улицей  снова
поднялось облако красной пыли, и Большой Сэм запел:
   Спустись с горы к нам, Моисей,
   На землю древнего Египта.
   И моему народу путь
   От слуг очисти Фараона.
   - Ретт, капитан Рэндл лгал мне? Как лгут все мужчины - все  стараются
скрыть правду от женщин, боятся, что мы упадем  в  обморок.  Или  он  не
лгал? Но если опасность нам не грозит, зачем они возводят новые укрепле-
ния? О Ретт, неужели в армии так мало солдат, что им понадобились негры?
   Ретт причмокнул, погоняя кобылу.
   - Конечно, в армии чертовски не хватает солдат. Для чего бы иначе по-
надобилось призывать внутреннее охранение? Ну, а что  до  рытья  окопов,
то, по-видимому, они должны сослужить службу в случае осады. Генерал го-
товится занять свои последние рубежи здесь.
   - В случае осады? О, поворачивайте обратно! Я возвращаюсь домой,  до-
мой, в Тару, немедленно.
   - Какая муха вас укусила?
   - Осада! Боже милостивый, осада! Я знаю, что такое осада! Папа был  в
осаде... Или, может быть, это был папин папа, но папа рассказывал мне...
   - О какой осаде вы говорите?
   - Об осаде Дрохеды Кромвелем, когда ирландцам там совсем нечего  было
есть, и папа говорил, что они умирали с голоду прямо на улицах и под ко-
нец съели всех кошек и крыс и разных насекомых, вроде тараканов. Он  го-
ворил, что они даже ели друг друга, пока не сдались, только я никогда не
знала, можно ли этому верить. А когда Кромвель взял город, то всех  жен-
щин... Осада! Матерь божья!
   - Вы просто дикарка - такой невежественной женщины я, право,  еще  не
встречал. Осада Дрохеды - ведь это было в семнадцатом столетии, и мистер
О'Хара едва ли мог быть свидетелем ее. К тому же Шерман не Кромвель...
   - Нет, он еще хуже. - Говорят...
   - Что же касается экзотических блюд, которыми  питались  ирландцы  во
время осады, то я, пожалуй, предпочту хорошую сочную крысу тому  вареву,
какое мне на днях подали здесь в гостинице.  Нет,  надо  возвращаться  в
Ричмонд. Там можно хорошо поесть, были бы деньги, - Он с насмешкой  гля-
дел на ее испуганное лицо.
   Раздосадованная тем, что он стал  свидетелем  ее  растерянности,  она
воскликнула:
   - А я вообще не понимаю, почему вы все еще здесь! Вам же на все  нап-
левать, лишь бы самому жилось с удобствами и можно  было  хорошо  поесть
и... ну, и всякое такое.
   - По-моему, вкусно поесть "и всякое такое" - это одно из самых прият-
ных времяпрепровождений на свете, - сказал Ретт.  -  А  почему  я  торчу
здесь? Так,  видите  ли,  я  немало  читал  про  осажденные  города,  но
собственными глазами еще ни разу этого не видел. Вот  и  решил  остаться
здесь и понаблюдать. Мне ничто не угрожает, так как я  не  военнообязан-
ный, и набраться впечатлений интересно. Никогда не упускайте случая  ис-
пытать нечто новое, Скарлетт. Это расширяет кругозор.
   - У меня достаточно широкий кругозор.
   - Вероятно, вам лучше знать, но я бы сказал... Впрочем, это не совсем
галантно. А, может быть, я остаюсь здесь, чтобы спасти вас,  если  город
действительно будет осажден. Мне еще никогда не приходилось спасать пре-
красных дам от гибели. Это тоже будет совсем новое впечатление.
   Она знала, что он просто шутит, но в его голосе ей почудилась серьез-
ная нотка. Она тряхнула головой.
   - Я не нуждаюсь в том, чтобы вы меня спасали. Я  сумею  сама  позабо-
титься о себе, мерси.
   - Не говорите так, Скарлетт. Думайте так, если вам нравится,  но  ни-
когда, никогда не говорите этого мужчине. Это беда  всех  женщин-северя-
нок. Они были бы обольстительны, если бы постоянно не говорили, что уме-
ют постоять за себя, мерси. И ведь в  большинстве  случаев  они  говорят
правду, спаси их господи и помилуй. И конечно, мужчины  оставляют  их  в
покое.
   - Интересно, до чего вы еще договоритесь, - холодно произнесла  Скар-
летт, так как сравнение с женщинами-янки было худшим из оскорблений. - А
насчет осады, я думаю, вы лжете. Сами знаете, что янки никогда не подой-
дут к Атланте.
   - Предлагаю вам пари, что они будут здесь не позднее как через месяц.
Ставлю коробку конфет, а с вас потребую... - Он скользнул взглядом по ее
губам. - С вас потребую поцелуй.
   На миг страх перед вторжением янки снова сжал ее сердце,  но  тут  же
растаял при слове "поцелуй". Теперь она снова почувствовала себя в своей
стихии, и это было куда интересней, чем обсуждение  всяких  там  военных
операций. Она с трудом сдержала торжествующую улыбку. С  того  памятного
дня, когда Ретт подарил ей зеленую шляпку, в его поведении больше не бы-
ло ни малейшего намека на любовное ухаживание. Как бы она ни  старалась,
ей ни разу не удалось втянуть его в сколько-нибудь игривую беседу, и вот
теперь, без всяких поощрений с ее стороны, он вдруг заговорил о  поцелу-
ях.
   - Я не желаю разговаривать с вами о таких интимных вещах,  -  холодно
сказала она и сурово нахмурилась. - И если на то пошло, я скорее поцелую
хрюшку.
   - О вкусах не спорят, и я действительно слышал не раз, что ирландцы и
впрямь питают особое пристрастие к свиньям... даже держат их у себя  под
кроватью. Но, Скарлетт, вам же до смерти хочется целоваться. Вот ведь  в
чем ваша беда. Все ваши поклонники или относятся к вам с чрезмерным ува-
жением - совершенно непонятно, кстати, почему - или  же  слишком  робеют
перед вами и потому не могут вести себя так, как вам  бы  хотелось.  Это
сделало вас невыносимо чванливой. Нужно, чтобы вас кто-то целовал. Ну  и
конечно, тот, кто умеет это делать.
   Разговор принимал совсем не тот оборот, какого она  ждала.  С  Реттом
всегда получалось так. Всегда возникало нечто вроде словесного поединка,
из которого он неизменно выходил победителем.
   - И себя вы, по-видимому, считаете самой подходящей для этого  персо-
ной? - ядовито спросила  она,  с  трудом  обуздывая  нараставшую  в  ней
злость.
   - Да, вполне, если, конечно, мне придет охота взять на себя  труд,  -
небрежно отвечал он. - Говорят, я знаю в этом толк.
   - О, вы... - начала она, глубоко уязвленная таким пренебрежением к ее
чарам. - Да вы просто... - Неожиданно она смешалась и  смущенно  потупи-
лась. Ретт улыбался, но в глубине его темных глаз вдруг жарко  полыхнуло
что-то.
   - Вы, вероятно, удивлены, почему я, подарив вам шляпку и целомудренно
чмокнув вас в щечку, никогда больше не возобновлял своей попытки...
   - Я об этом даже и не...
   - В таком, случае вы не настоящая светская дама, Скарлетт, и я  очень
огорчен. Настоящие светские дамы всегда бывают удивлены, если мужчины не
стараются их поцеловать. Они знают, что не должны этого желать и  должны
делать вид, что оскорблены, если кто-то позволит себе такое,  и  тем  не
менее они хотят, чтобы попытка была сделана... Ну, ничего,  дорогая,  не
унывайте. Когда-нибудь я поцелую вас, и вам это  будет  приятно.  Но  не
сейчас, так что запаситесь терпением.
   Она понимала, что он шутит, и, как всегда, это выводило ее из себя. В
его шутках была слишком большая доля правды. Ладно, на этом их отношения
кончаются. Если когда-нибудь, когда-нибудь он будет  настолько  невоспи-
тан, что попробует позволить себе какие-то вольности, она ему покажет.
   - Не будете ли вы так любезны повернуть обратно,  капитан  Батлер?  Я
хочу возвратиться в госпиталь.
   - Вы в самом деле этого хотите, мой прелестный ангел? Значит, тазы  с
помоями и насекомые вам приятнее беседы со мной? Что ж, ни в  коей  мере
не хотел бы я помешать двум прилежным ручкам трудиться во  славу  Нашего
Доблестного Дела. - Ретт повернул кабриолет, и они  покатили  в  сторону
Пяти Углов.
   - Что же до того, почему я не делал вам больше авансов, -  как  ни  в
чем не бывало продолжал Ретт, словно не заметив ее  нежелания  поддержи-
вать разговор, - так это потому, что я жду, когда вы немного повзрослее-
те; не думаю, чтобы ваш поцелуй доставил мне сейчас ни с чем не  сравни-
мое наслаждение, а я настолько эгоистичен, что  ценю  свои  удовольствия
превыше всего. Целоваться же с маленькими девочками мне  как-то  никогда
не казалось увлекательным.
   Он подавил усмешку, заметив краем  глаза,  как  бурно  вздымается  ее
грудь. Скарлетт явно была вне себя от бешенства.
   - Ну и к тому же, - негромко добавил он, - я жду, когда  воспоминание
о достопочтенном Эшли Уилксе несколько померкнет.
   При упоминании имени Эшли боль внезапно пронзила все  ее  существо  и
слезы обожгли веки. Померкнет? Воспоминание об Эшли никогда не может по-
меркнуть. Даже если он умрет, она будет помнить его,  проживи  она  хоть
сто лет. Ей подумалось, что, быть может,  Эшли  умирает  сейчас  от  ран
где-то там, далеко, далеко, в плену у янки, и у него  нет  даже  одеяла,
чтобы укрыться, и нет возле него никого, кто бы его пожалел, кто  подер-
жал бы его руку в своей руке, и она почувствовала прилив острой ненавис-
ти к этому сытому, благополучному человеку, сидевшему рядом с ней и  ле-
ниво цедившему фразы, в которых она как всегда улавливала насмешку.
   Она не могла произнести ни слова от душившей ее  злобы,  и  некоторое
время они ехали молча.
   - Мне теперь, в сущности, ясно все, что касается вас и Эшли, -  снова
заговорил Ретт. - После той не слишком пристойной сцены в Двенадцати Ду-
бах я наблюдал за вами и сделал кой-какие выводы. Какие  именно?  А  то,
что вы все еще лелеете в своей душе детскую романтическую любовь к этому
человеку и он отвечает вам взаимностью - в той мере, в какой ему  позво-
ляет это его благородная возвышенная натура. А миссис Уилкс находится  в
полном неведении о происходящем, и вы здорово водите ее за нос. Мне ясно
все, за исключением одного, и это чрезвычайно бередит  мое  любопытство:
отважился ли благородный Эшли поцеловать  вас  с  риском  погубить  свою
бессмертную душу?
   Ответом послужило гробовое молчание и повернутая к нему затылком  го-
лова.
   - Ага, прекрасно, значит, все-таки отважился. Вероятно, это  произош-
ло, когда он приезжал сюда в отпуск. И теперь, поскольку благородный Эш-
ли, возможно, уже мертв, вы благоговейно храните этот  поцелуй  в  своем
сердце. Но я не сомневаюсь, что это у вас пройдет, и когда  воспоминание
о его поцелуе изгладится из вашей памяти, я...
   Вне себя от ярости Скарлетт повернулась к нему.
   - Подите вы к дьяволу! - прошипела она сквозь зубы, и ее зеленые, со-
щуренные от ненависти глаза сверкнули, как два узких лезвия, на  переко-
шенном злобном лице. - Остановите кабриолет, иначе я спрыгну на ходу.  Я
знать вас больше не желаю.
   Ретт осадил лошадь, но прежде чем он успел сойти и  помочь  Скарлетт,
она спрыгнула на землю. Кринолин зацепился за  колесо,  и  на  мгновение
глазам всех прохожих на площади Пяти Углов открылось зрелище нижних юбок
и панталон. В ту же секунду Ретт наклонился и отцепил платье.  Скарлетт,
не проронив ни слова, даже не обернувшись, бросилась прочь. Ретт негром-
ко рассмеялся и тронул вожаками лошадь.


   ГЛАВА XVIII

   Впервые с начала войны в Атланте стал слышен грохот орудий. В  ранние
часы утра, когда город еще не пробуждался от сна, со стороны горы Кенне-
соу стали долетать слабые раскаты канонады - глухой гул,  который  можно
было принять за далекую летнюю грозу. Но временами  орудийная  стрельба,
перекрывая городской шум, была слышна и в  полдень.  Люди  старались  не
прислушиваться к ней, старались разговаривать, смеяться, продолжать свои
повседневные дела, не думать о том, что янки там, в двадцати двух  милях
от города, но ухо невольно ловило звуки боя. И у всех  были  напряженные
лица: чем бы ни были заняты руки, уши прислушивались и сердце уходило  в
пятки сотни раз на дню. Канонада стала слышней? Или это просто  кажется?
Остановит их на этот раз генерал Джонстон? Остановит ли?
   Панический страх готов был прорваться наружу. Каждый новый день  отс-
тупления истощал натянутые нервы, и казалось, они вот-вот  не  выдержат.
Все таили свой страх про себя, проявлять его считалось недопустимым,  но
внутреннее напряжение находило выход в громкой критике генерала. Страсти
достигли апогея. Шерман стоял у ворот Атланты. Еще одно отступление мог-
ло отбросить конфедератов на улицы города.
   Дайте нам генерала, который бы не отступал! Дайте нам такого, который
бы стоял и сражался!
   Под далекие глухие раскаты канонады милиция штата  -  "любимчики  Джо
Брауна" - и войска внутреннего охранения маршем  прошли  через  Атланту,
направляясь на оборону мостов и переправ на реке Чаттахучи в тылу у  ге-
нерала Джонстона. День был пасмурный, хмурый, и когда они промаршировали
у Пяти Углов и вышли на улицу Мариетты, начал моросить дождь. Весь город
высыпал поглядеть, как они уходят: все стояли, сбившись в кучки под тен-
тами магазинов на Персиковой улице, и пытались подбадривать  воинов  на-
путственными криками.
   Скарлетт и Мейбелл Мерриуэзер-Пикар получили разрешение отлучиться из
госпиталя, чтобы проводить уходящие войска, поскольку дядя Генри  и  де-
душка Мерриуэзер находились в частях внутреннего охранения, и теперь они
обе стояли вместе с миссис Мид в гуще толпы,  приподымаясь  на  цыпочки,
чтобы лучше видеть. Скарлетт, несмотря на общую для всех южан готовность
верить лишь тому, что обнадеживает и вселяет бодрость, чувствовала,  что
у нее холодеет все внутри при  виде  разношерстных  марширующих  колонн.
Видно, положение стало совсем отчаянным, если  уж  поставили  под  ружье
этих никудышных тыловиков - дряхлых стариков  и  мальчишек!  Попадались,
конечно, и молодые, здоровые мужчины - эти  выглядели  нарядно  в  яркой
форме отборных частей милиции: на шляпах колыхались перья, длинные концы
кушаков развевались на марше. Но стариков и совсем желторотых юнцов было
так много, что сердце Скарлетт сжималось от жалости и страха. Так  много
седобородых мужчин старше ее отца старались бодро шагать в ногу под  мо-
росящим дождем под дробь полкового барабана и свист дудок! Дедушка  Мер-
риуэзер в лучшей шотландской шали миссис Мерриуэзер, накинутой от  дождя
на плечи, шагал в первом ряду и широко  улыбнулся,  приветствуя  женщин.
Мейбелл прошептала Скарлетт на ухо, сжав ей руку.
   - Несчастный старик! Первый же хороший ливень прикончит его,  бедняж-
ку! С таким ишиасом...
   Дядя Генри Гамильтон маршировал в следующем ряду колонны: два  писто-
лета времен Мексиканской войны за поясом, воротник длинного черного сюр-
тука поднят, в руке небольшой саквояж. Рядом с ним вышагивал его  черный
слуга, почти такой же старый, как сам дядя Генри, держа над его и  своей
головой раскрытый зонтик. Плечом к плечу со стариками шли юноши - все  с
виду не старше шестнадцати лет. Многие из них бросили школу, чтобы пойти
на фронт, некоторые были в форме военных училищ - черные перышки  на  их
маленьких серых кепи обвисли под дождем, белоснежные полотняные перевязи
на груди промокли насквозь и потемнели. Среди последних находился и  Фил
Мид: в лихо сдвинутой набекрень шапочке с саблей и кавалерийскими писто-
летами покойного брата за поясом, он промаршировал мимо  миссис  Мид,  и
она с трудом улыбнулась и помахала ему рукой, а  потом,  когда  силы  на
мгновение оставили ее, припала головой к плечу Скарлетт.
   Многие из рекрутов были вообще без оружия, ибо у Конфедерации не  ос-
талось больше ни винтовок, ни патронов и она ничем не могла их снабдить.
Они надеялись добыть себе оружие у пленных или убитых янки. Кое  у  кого
за голенищем был охотничий нож, а в руке - длинный тяжелый шест с желез-
ным наконечником, получивший название - "пика Джона Брауна". У некоторых
счастливцев висел за спиной старинный кремневый мушкет, а на поясе рог с
порохом.
   Во время своего отступления Джонстон потерял около десяти тысяч  сол-
дат. Ему требовалось десять тысяч свежего пополнения. Так вот, в  испуге
подумала Скарлетт, кого он получит!
   Когда, грохоча и обрызгивая грязью собравшуюся толпу, по улице  потя-
нулась артиллерия, Скарлетт бросилась в  глаза  фигура  негра,  ехавшего
верхом на муле рядом с одной из пушек. Это был молодой негр с лицом цве-
та седельной кожи, и, вглядевшись в его хмурые черты, Скарлетт  восклик-
нула:
   - Это же Моз! Моз, слуга Эшли!  Почему  он  здесь?  -  Она  пробилась
сквозь толпу к обочине и крикнула: - Моз! Постой!
   Молодой негр увидел ее, натянул поводья, радостно улыбнулся  и  начал
спешиваться. Промокший до нитки сержант, ехавший позади него, закричал:
   - Куда! Ни с места, парень, не то на костер пойдешь! Нам надо  скорей
добраться до гор!
   Моз в нерешительности переводил взгляд с сержанта на Скарлетт, и она,
хлюпая по грязи, бросилась к нему и ухватилась за стремя.
   - Минутку, сержант! Не спешивайся, Моз! Боже  мой,  как  ты  очутился
здесь?
   - Я снова иду на войну, мисс Скарлетт. Только теперь  не  с  мистером
Эшли, а со старым господином, с мистером Джоном.
   - С мистером Уилксом? - Скарлетт остолбенела. Мистеру Уилксу было без
малого семьдесят лет. - А где он?
   - Позади, с последней пушкой, мисс Скарлетт. Там, позади.
   - Прошу прощения, леди. Двигай, парень!
   Скарлетт неподвижно стояла по щиколотку в грязи, мимо нее ползли ору-
дия. "Нет же, нет! - пронеслось у нее в уме. - Не может этого  быть!  Он
слишком стар. И так же ненавидит войну, как Эшли!" Она отступила на нес-
колько шагов назад к обочине и стала  пристально  всматриваться  в  лица
проезжавших мимо. И когда среди грохота и всплесков грязи показался  пе-
редок последнего оружия, она увидела прямую стройную  фигуру  верхом  на
рыжей кобыле: длинные серебристые волосы мокрыми прядями падали на  шею,
всадник держался уверенно и грациозно; маленькая рыжая кобылка осторожно
и изящно ступала по грязным выбоинам  дороги,  словно  светская  дама  в
платье со шлейфом. Боже мой, так ведь это же Нелли! Нелли-кобыла  миссис
Тарлтон! Ее любимица, ее сокровище!
   Когда мистер Уилкс увидел стоящую на обочине Скарлетт, лицо его  оза-
рилось улыбкой, он натянул поводья, спешился и шагнул к ней.
   - Я очень хотел повидаться с вами, Скарлетт. Ваши родные надавали мне
уйму поручений. Но возможности не представилось. Мы прибыли сюда  утром,
и нас, как видите, сразу направляют на фронт.
   - О, мистер Уилкс! - в полном отчаянии вскричала Скарлетт, сжимая ему
руку. - Останьтесь здесь! Почему вы должны ехать на фронт?
   - А-а, так вы считаете, что я слишком стар? - с улыбкой сказал мистер
Уилкс, и в старческих чертах его лица Скарлетт узнала улыбку Эшли. - Да-
же если я слишком стар, чтобы маршировать, то еще могу сидеть в седле  и
стрелять. А миссис Тарлтон была столь добра, что одолжила мне свою  Нел-
ли, и лошадь подо мной хоть куда. Будем надеяться, что с Нелли  не  слу-
чится ничего худого, иначе я  никогда  не  смогу  возвратиться  домой  и
взглянуть миссис Тарлтон в глаза. Нелли - все, что у нее осталось, и вот
она отдала мне ее - свою последнюю лошадь. - Он говорил  легко,  весело,
стараясь развеять страхи Скарлетт. - Ваша матушка и ваш отец и сестры  -
все в добром здравии и шлют вам привет. Ваш папенька едва не  отправился
вместе с нами на фронт.
   - Папа? Как же так! - вскричала Скарлетт. - Папа? Он же не может!
   - Да, конечно, однако собирался. Маршировать-то он с его покалеченным
коленом, безусловно, не может, однако вознамерился присоединиться к  нам
- верхом. Ваша матушка дала согласие при условии, что сначала он возьмет
барьер - перепрыгнет через ограду выгона, потому как, сказала она, в ар-
мии придется брать еще и не такие препятствия. - Ваш папенька решил, что
это ему раз плюнуть, но, можете себе представить, когда он  подскакал  к
ограде, лошадь вдруг стала как вкопанная, и он кубарем  перелетел  через
ее голову. Чудом не сломал себе шею! Но вы же знаете, какой он  упрямец.
Вскочил и тут же погнал лошадь на изгородь снова. Так вот, душенька, ло-
шадь сбрасывала его три раза, пока миссис О'Хара и Порк не уложили  бед-
нягу в постель. Он был совершенно вне себя и уверял,  что  ваша  матушка
"наслала порчу на эту скотину". Нет, он не годен для действующей  армии,
Скарлетт, и вам нечего этого стыдиться. В конце концов, кто-то же должен
оставаться дома и растить для армии хлеб.
   А Скарлетт и не испытывала ни малейшего стыда - только  огромное  об-
легчение.
   - Я отправил Индию и Милочку в Мейкон к Бэррам, и теперь мистер О'Ха-
ра приглядывает и за Двенадцатью Дубами тоже... Ну, мне  надо  двигаться
дальше, дорогая. Позвольте поцеловать вашу прелестную щечку.
   Чувствуя в горле комок, Скарлетт подставила ему губы для поцелуя. Она
всегда была очень привязана к мистеру Уилксу. Когда-то - о, как это было
давно! - она мечтала стать его снохой.
   - А этот поцелуй передайте от меня Питтипэт, а этот Мелани, -  сказал
мистер Уилкс, еще дважды слегка коснувшись  губами  ее  щеки.  -  А  как
чувствует себя Мелани?
   - Спасибо, хорошо.
   - Ах, как хотелось бы мне увидеть моего первого внука! - Взор его за-
думчивых серых глаз был устремлен на Скарлетт, но - совершенно  так  же,
как это бывало с Эшли, - он, казалось, видел не ее, а сквозь нее прозре-
вал какие-то далекие, только ему ведомые миры. - Прощайте, моя дорогая.
   Джон Уилкс вскочил в седло и поскакал прочь. Он все еще держал  шляпу
в руке, и дождь мочил его серебряные волосы. Скарлетт направилась обрат-
но к Мейбелл и миссис Мид, и только тут  истинный  смысл  его  последних
слов проник в ее сознание. Охваченная суеверным страхом,  она  торопливо
перекрестилась и зашептала молитву. В его словах было предчувствие смер-
ти, так же, как когда-то в словах Эшли, и  вот  теперь  Эшли...  Никогда
нельзя говорить о смерти! Поминать смерть-это искушать судьбу! В  молча-
нии возвращаясь вместе с Мейбелл и миссис Мид  под  моросящим  дождем  в
госпиталь, Скарлетт молилась про себя: "Не  дай  ему  умереть,  господи!
Только бы не он и не Эшли!"
   Отступление из Далтона до горы Кеннесоу продолжалось от начала мая до
середины июня, и когда потянулись жаркие дождливые июньские дни, а  Шер-
ману все еще не удалось выбить конфедератов  с  их  позиций  на  крутых,
скользких горных склонах, надежда снова возродилась в сердцах южан.  Все
повеселели, все с большим теплом стали отзываться о генерале  Джонстоне.
Когда же дождливые июньские дни сменились еще более дождливыми  июльски-
ми, а конфедераты, оказывая отчаянное сопротивление из своих высоких ук-
рытий, все еще продолжали сдерживать Шермана и отражать его атаки, безу-
держное ликование охватило Атланту. Надежда, словно глоток  шампанского,
кружила голову. Ура! Ура! Мы их остановили! В городе началась  повальная
эпидемия балов. Как только в Атланту, хотя бы на одну ночь, прибывала  с
фронта группа воинов, в их честь устраивались обеды, а затем - танцы,  и
девицы - а их на каждого воина приходилось не меньше десятка  -  спорили
за право потанцевать с храбрецами.
   Атланта была наводнена пришлым людом: беженцами, семьями раненых, ле-
жавших в госпиталях, женами и матерями солдат, сражавшихся  в  горах,  -
женщины стремились быть возле своих близких на случай, если их ранят.  И
вдобавок ко всему целые стаи юных красоток со всей округи, где не  оста-
лось ни одного мужчины в возрасте от шестнадцати до шестидесяти с лишним
лет, хлынули в город. Тетушка Питти отзывалась об этих особах с  крайним
неодобрением, считая, что они слетелись в Атланту с единственной целью -
поймать жениха, и перед лицом такого бесстыдства она  не  переставала  с
изумлением вопрошать: куда идет мир? Скарлетт была с  ней  согласна.  Ей
было совсем не по душе соперничество этих  шестнадцатилетних,  розовоще-
ких, чьи сияющие улыбки заставляли забывать о том, что на них дважды пе-
релицованные платья и залатанные туфельки. Платья  самой  Скарлетт  были
новее и наряднее, чем у многих дам,  благодаря  Ретту  Батлеру,  который
привез ей из своего последнего плавания новые ткани, но, как  ни  верти,
ей уже сравнялось девятнадцать, и годы не шли вспять, а  мужчины  всегда
предпочитают охотиться за глупыми молоденькими девчонками.
   Вдова, да еще с ребенком, находится в незавидном положении по сравне-
нию с такими юными вертушками, думала Скарлетт. Впрочем, в эти будоража-
щие дни всеобщего ликования она меньше чем  когда-либо  ощущала  тяжесть
своего вдовства и материнства. Днем - работа в госпитале, вечером - тан-
цы. У нее почти не оставалось времени для Уэйда. Порой она вообще подол-
гу не вспоминала о том, что у нее есть сын!
   Жаркими влажными летними ночами двери всех домов в Атланте были  рас-
пахнуты настежь для воинов - защитников города. Все богатые  дома  -  от
улицы Вашингтона до Персиковой улицы - сияли, огнями; там принимали  пе-
репачканных окопной грязью солдат, и в тихом ночном воздухе далеко  раз-
носились звуки банджо и скрипок, топот  танцующих  ног,  веселые  взрывы
смеха. Люди группами собирались вокруг фортепьяно, и все увлеченно  пели
"Письмо твое пришло, ах, слишком поздно", а оборванные, но галантные ка-
валеры бросали многозначительные взгляды на девиц, которые в ответ хихи-
кали, прикрываясь веерами из индюшачьих перьев и давая  понять,  что  не
следует тянуть, не то будет слишком поздно. Сами девушки, когда  это  от
них зависело, не откладывали теперь дела в долгий  ящик.  Захваченные  в
водоворот истерического веселья и всеобщего возбуждения, они очертя  го-
лову вступали в браки. Не счесть свадеб, сыгранных в  тот  месяц,  когда
генерал Джонстон удерживал неприятеля у горы Кеннесоу! Счастливые, стыд-
ливо разрумянившиеся невесты венчались в  наспех  одолженных  у  десятка
подружек подвенечных нарядах. Сабли женихов  постукивали  о  заплатанные
штаны. Не счесть восторгов, не счесть волнений, не  счесть  балов!  Ура!
Генерал Джонстон удерживает неприятеля в двадцати двух милях от города!
   Да, позиции конфедератов на подступах к горе Кеннесоу были неприступ-
ны. После двадцати пяти дней боев генералу Шерману пришлось в этом  убе-
диться, ибо потери он понес огромные. И тогда, прекратив лобовую  атаку,
он снова произвел широкий обходной маневр и  сделал  попытку  вклиниться
между армией конфедератов и Атлантой. Его стратегия снова дала результа-
ты. Дабы защитить свой тыл, Джонстон был вынужден оставить горные  выси,
на которых он так хорошо укрепился. В этих боях он потерял  треть  своих
людей; остатки его истощенной армии отступили под дождем к реке Чаттаху-
чи. Конфедератам не приходилось больше рассчитывать на  подкрепление,  в
то время как к Шерману по железной дороге, которая теперь от самого Тен-
несси до линии огня находилась в руках янки, ежедневно прибывали  свежие
части и продовольствие. В результате  серые  линии  были  отброшены  еще
дальше в сторону Атланты.
   После потери этих считавшихся неприступными позиций по городу  прока-
тилась новая волна паники. В  период  двадцатипятидневного  безудержного
веселья все заверяли друг друга, что нового отступления больше уж  никак
не может произойти. И вот оно произошло! Но, без  сомнения,  генерал  не
позволит янки переправиться через реку на другой берег. Однако что гово-
рить, река совсем близко - в каких-нибудь семи милях от города!
   Но Шерман снова обошел конфедератов с  фланга,  переправившись  через
реку выше по течению, и измученные серые шеренги поспешили  броситься  в
мутную желтую воду, чтобы стать живым заслоном между захватчиками и  Ат-
лантой, и наспех зарылись в неглубокие окопы в долине Персикового  ручья
к северу от города. Охваченная паникой Атланта агонизировала.
   Бои и отступления! Бои и отступления! И с каждым  новым  отступлением
янки все ближе к городу. Долина Персикового ручья всего в пяти милях  от
Атланты! О чем думает генерал?
   Крик "Дайте нам генерала, который бы сражался и не отступал!"  достиг
Ричмонда. В Ричмонде понимали, что с потерей Атланты война будет  проиг-
рана, и когда армия отступила за Чаттахучи, генерал Джонстон был отстра-
нен от командования. Во главе армии стал генерал Худ, один из  корпусных
командиров, и город вздохнул свободнее. Худ не будет отступать. Кто-кто,
только не этот высоченный кентуккиец с развевающейся бородой и  огненным
взглядом! Худ был известен своей бульдожьей хваткой. Он  прогонит  янки,
загонит их за реку и будет гнать все дальше и дальше той же дорогой  об-
ратно до самого Далтона. Но из армии долетел другой крик:  "Верните  нам
старину Джо!", ибо солдаты проделали со стариной Джо весь путь, милю  за
милей, от Далтона, и в армии знали то, чего не могло  знать  гражданское
население, - против каких превосходящих сил противника вели они бои.
   А Шерман не стал ждать, пока генерал Худ приведет свои войска в  бое-
вую готовность для наступления. На другой же день после назначения ново-
го командующего армией Шерман совершил быстрый решительный бросок,  уда-
рил по маленькому городку Декейтеру в шести милях от  Атланты,  захватил
его  и  перерезал  железную  дорогу,  соединявшую  Атланту  с   Огастой,
Чарльстоном, Уилмингтоном и Виргинией. Это был сокрушительный удар. Нас-
тало время действовать решительно. Атланта призывала к действию!
   Наконец в один изнуряюще знойный июльский день после полудня ее жела-
ние осуществилось. Генерал Худ не только сражался и не отступал. Он под-
нял свои серые цепочки из окопов у Персикового ручья и бросил в яростную
атаку на вдвое превосходившие их численностью синие мундиры Шермана.
   Перепуганное население прислушивалось к гулу канонады и треску  тысяч
ружейных залпов, доносившихся столь явственно, словно бой шел в соседнем
квартале, а не в пяти милях от центра города, и  молило  господа,  чтобы
атака Худа отбросила янки назад. Все слышали залпы орудий, видели  клубы
дыма, нависшие над верхушками деревьев, но проходил за часом  час,  а  о
том, как развивается бой, можно было только строить догадки.
   Лишь на исходе дня начали поступать первые  вести  -  противоречивые,
неопределенные, устрашающие; их приносили те, кто  был  ранен  в  начале
сражения и теперь добрался до города. Поодиночке и  группами  появлялись
они на улицах - менее тяжелораненые помогали тем, кто еле волочил  ноги.
И вот уже через весь город по направлению к госпиталям непрерывной стру-
ей стал литься людской поток: черные от порохового дыма,  грязи  и  пота
лица, зияющие, неперевязанные раны, сгустки засохшей крови  и  над  ними
мухи, тучи мух.
   Дом тетушки Питти первым попадался им на пути на северной окраине го-
рода, и один за другим они добирались до калитки, тяжело  опускались  на
лужайку перед домом и хрипло взывали:
   - Пить!
   В душном послеполуденном мареве тетушка Питти и все ее домочадцы, бе-
лые и черные, стояли во дворе с ведрами воды и бинтами,  черпая  чашками
воду и перевязывая раны, пока не иссякли все бинты и не  были  разорваны
на полосы последние простыни и полотенца. Тетушка Питти,  забыв  о  том,
что она не выносит вида крови и всегда при этом лишается чувств, усердно
оказывала помощь раненым, пока ее маленькие ножки в чрезмерно узких  бо-
тиночках не отекли так, что уже отказывались ее  держать.  Даже  Мелани,
отбросив стыдливость, несмотря на свой заметно округлившийся живот,  ли-
хорадочно трудилась бок о бок с Присей, кухаркой и Скарлетт, и  лицо  ее
казалось таким же напряженным, как у тех, за кем она ухаживала. И  когда
она внезапно потеряла сознание, ее пришлось положить на  кухонный  стол,
так как все кровати, кушетки и даже кресла были заняты ранеными.
   Позабытый всеми в этой суматохе маленький Уэйд, присев  на  корточки,
выглядывал из-за перил веранды,  словно  испуганный  кролик  из  клетки:
круглыми от страха глазами он обводил лужайку,  сосал  большой  палец  и
икал. Скарлетт, случайно скользнув по нему взглядом, резко прикрикнула:
   - Ступай на задний двор, Уэйд Хэмптон! Поиграй там! - Но он  был  так
испуган и так заворожен никогда не виданной картиной,  что  не  исполнил
приказа матери.
   Вся лужайка была заполнена распростертыми телами людей,  слишком  ус-
тавших, чтобы брести дальше, слишком обессилевших от  ран,  чтобы  сдви-
нуться с места. Дядюшка Питер укладывал их одного за другим в коляску  и
отвозил в госпиталь, повторяя эти поездки до тех  пор,  пока  взмыленная
лошадь не стала. Миссис Мид и миссис Мерриуэзер тоже прислали свои  эки-
пажи. Нагрузив экипажи ранеными так, что провисали рессоры, их отправили
в госпиталь.
   Позднее, когда долгие душные летние сумерки стали спускаться  на  го-
род, по дороге загрохотали санитарные повозки и интендантские фургоны  с
заляпанным грязью брезентовым верхом. А за ними потянулись и обычные по-
возки и тележки, запряженные быками, и даже чьи-то  элегантные  экипажи,
приспособленные для нужд медицинской службы. Доверху нагруженные ранены-
ми и умирающими, они проезжали мимо дома тетушки Питти,  подпрыгивая  на
ухабистой дороге, орошая кровью красную дорожную пыль. И при виде женщин
с ведрами и черпаками транспорт приостанавливался, и вопли и чуть  слыш-
ный шепот сливались в единый хор:
   - Пить!
   Скарлетт, поддерживая мотавшиеся из стороны в сторону головы,  подно-
сила воду к запекшимся губам, выливала ковши воды на открытые  раны,  на
запыленные, горевшие как в лихорадке  тела,  стремясь  принести  раненым
хоть минутное облегчение. Поднявшись на цыпочки, она протягивала ковш  с
водой возницам и срывающимся голосом задавала каждому один и тот же воп-
рос:
   - Что там? Как?
   И всякий раз слышала в ответ:
   - Кто его знает, леди. Пока что трудно сказать.
   Наступила душная ночь, не принеся прохлады. Жар от сосновых  факелов,
которые держали негры, еще сильнее накалял недвижный воздух. Пыль оседа-
ла у Скарлетт на губах, заползала в нос. Ее ситцевое платье, выстиранное
и накрахмаленное утром, насквозь пропиталось потом, грязью, кровью.  Вот
что, значит, хотел сказать Эшли, когда писал:  война  -  это  не  триум-
фальное шествие, а страдания и грязь!
   От усталости все теряло реальность, проплывая перед  глазами,  как  в
страшном сне. Не может быть, чтобы это происходило на самом деле, - ведь
если так, значит, мир сошел с ума! Иначе почему она стоит здесь, в тихом
палисаднике тетушки Питти, среди мерцающих огней, и охлаждает водой тела
своих умирающих поклонников? Да, среди этих людей их было немало -  тех,
кто ухаживал за ней когда-то, - и все они, узнавая ее, пытались ей улыб-
нуться. Немало их - тех, с кем она танцевала,  шутила,  кому  играла  на
фортепьяно и пела романсы, кого завлекала, дразнила, поощряла, любила...
чуть-чуть... Немало их пришло сюда с окровавленными, искусанными  моски-
тами лицами, пришло, ковыляя по пыльной дороге, и немало умирало  у  нее
на глазах.
   Под грудой тел на дне повозки, запряженной волами, Скарлетт обнаружи-
ла полуживого Кэйри Эшберна, раненного в голову. Но вытащить его оттуда,
не потревожив шести других раненых, она не смогла, и его отвезли в  гос-
питаль. Потом она узнала, что он умер, прежде чем к нему  подоспел  док-
тор, и его похоронили где-то - никто толком не знал где.  Слишком  много
воинов было опущено в неглубокие, наспех вырытые  могилы  на  Оклендском
кладбище за этот месяц. Мелани ужасно сокрушалась по  поводу  того,  что
они не могли послать хотя бы прядь волос Кэйри его матери в Алабаму.
   Жаркая ночь все длилась и длилась, у Скарлетт и тетушки Питти  разла-
мывало спину и колени подгибались от усталости, и каждому вновь  прибыв-
шему раненому они задавали один и тот же вопрос:
   - Ну что там? Как?
   И после долгих-долгих часов ожидания услышали, наконец, ответ, заста-
вивший их, побелев от ужаса, поглядеть друг на друга:
   - Мы отступаем.
   - Мы вынуждены отступать.
   - Нас сотни, а их тысячи.
   - Янки отрезали кавалерию Уиллера под Декейтером. Мы  должны  идти  к
нему на выручку.
   - Наши скоро будут в городе.
   Скарлетт и тетушка Питти вцепились друг в друга, чтобы не упасть.
   - Значит... значит, янки придут сюда?
   - Да, мэм, они-таки придут, только они охотятся не за дамами.
   - Нет, нет, не пугайтесь, мисс, они не возьмут Атланту.
   - Конечно, нет, мэм, вокруг города окопов понарыто, почитай, на  мил-
лион миль.
   - Я сам слышал, как старина Джо сказал: "Я могу  держать  Атланту  до
скончания века".
   - Так у нас же нет теперь старины Джо. У нас...
   - Заткнись, дурак! Ты что - хочешь напугать дам до полусмерти?
   - Янки никогда не возьмут города, мэм.
   - А почему бы вам, леди, не перебраться в Мейкон или  еще  куда,  где
безопасней? Неужели у вас нет там родственников?
   - Взять-то Атланту они не возьмут, но все ж таки для  дам  будет  тут
тяжеловато, когда янки попрут.
   - Палить по городу будут крепко.
   Наутро под теплым, парным дождем побежденная армия хлынула через  го-
род: толпы изнемогающих от голода и усталости людей, измотанных боями  и
отступлениями, длившимися семьдесят шесть дней, и с ними  -  заморенные,
скелетоподобные лошади, тянувшие пушки и зарядные ящики, кое-как  -  об-
рывками веревок или сыромятных ремней - прикрученные к лафетам. И все же
это не было беспорядочным бегством разгромленной армии. Войска  марширо-
вали походным строем; невзирая на свои лохмотья,  они  сохраняли  бодрый
вид, шли с развернутыми алыми боевыми знаменами,  исхлестанными  дождем.
Они прошли школу отступлений под командованием старины Джо, научившим их
превращать отступление в стратегический маневр,  не  менее  важный,  чем
наступление. Обросшие бородами, оборванные, они маршировали по  Персико-
вой улице, распевая "Мериленд мой, Мериленд", и весь  город  высыпал  на
улицы, чтобы их приветствовать. С победой ли, с поражением пришли они  -
это были их солдаты.
   Милицию штата, еще недавно щеголявшую своим новым обмундированием,  а
теперь грязную и обтрепанную, было не  отличить  от  испытанных  в  боях
войск. Даже выражение глаз у солдат стало иным. Ведь за спиной у каждого
было три года унизительных самооправданий, объяснений, почему они не  на
фронте, но теперь они сменили тыловой покой на фронтовые опасности и об-
рели самоуважение. Многие из них отдали привольное житье за  смерть  под
пулями. Зато оставшиеся в живых стали теперь ветеранами, хотя и в  чрез-
мерно короткий срок, и чувствовали, что исполнили свой долг. Вглядываясь
в толпу, отыскивая знакомые лица, они смотрели  уверенно  и  гордо.  Они
могли высоко держать голову теперь.
   Шли старики и юноши из  войск  внутреннего  охранения  -  седобородые
старцы едва волочили ноги от усталости, у юношей были  озабоченные  лица
детей, поставленных перед слишком серьезной для  них  задачей.  Скарлетт
увидела среди них Фила Мида и с трудом узнала его - так почернело от по-
рохового дыма и грязи его лицо, таким оно было  напряженным  и  усталым.
Бок о бок с ним, прихрамывая, ковылял дядюшка Генри с непокрытой, невзи-
рая на дождь, головой, торчавшей из дыры, проделанной в клеенке, которую
он накинул себе на плечи. Дедушка Мерриуэзер ехал, сидя на лафете; голые
ноги его были обмотаны обрывками одеяла. Но сколько ни  искала  Скарлетт
глазами Джона Уилкса, его нигде не было видно.
   А ветераны армии Джонстона маршировали с видом  бравым  и  беспечным,
храня свой боевой дух и на третий год войны; они ухмылялись, и  подмиги-
вали хорошеньким девушкам, и отпускали грубоватые шуточки по адресу муж-
чин, еще не надевших военной формы. Они направлялись к укреплениям, опо-
ясывавшим город, - не мелким, наспех вырытым стрелковым гнездам, а  зем-
ляным укреплениям почти в рост вышиной,  обложенным  мешками  с  песком,
утыканным поверху острыми деревянными кольями. Миля  за  милей  тянулись
вокруг города эти укрепления, зияя красными щелями окопов и красными на-
сыпями брустверов, готовые принять тех, кому надлежало их заполнить.
   Толпа приветствовала отступавшие войска так, словно они  возвращались
с победой. В каждом сердце притаился страх, но  теперь,  когда  все  уже
знали правду, когда худшее уже свершилось, когда война подошла  вплотную
к их жилищам, с городом произошла перемена. Больше не было места панике,
истерическим воплям - что бы ни гнездилось в сердцах, не находило  отра-
жения на лицах. Все старались казаться веселыми, даже если  это  веселье
было напускным. Каждый старался уверенно и храбро смотреть в лицо отсту-
павшим солдатам. И каждый повторял про себя слова старины Джо, сказанные
накануне того дня, как его отстранили от командования: "Я  могу  держать
Атланту до скончания века".
   Теперь, когда и генералу Худу пришлось отступить, у многих зародилось
то же желание, что и у солдат, - желание вернуть старину Джо.  Но  никто
не решался высказать свою мысль вслух, все пытались лишь почерпнуть уве-
ренность в словах старины Джо:
   "Я могу держать Атланту до скончания века".
   Осторожная тактика генерала Джонстона была совсем не по душе генералу
Худу. Он атаковал янки с востока, он атаковал их с запада. Шерман кружил
вокруг Атланты, как боксер, выискивающий незащищенное место на теле про-
тивника, и Худ не стал сидеть в своих укрытиях, дожидаясь, пока янки его
атакуют. Он храбро вышел им навстречу и обрушился на них  яростно.  Нес-
колько дней шли бои за Атланту и за Эзра-Черч, и по  сравнению  с  этими
битвами сражение у Персикового ручья представлялось уже ничтожной  стыч-
кой.
   Однако противнику, казалось, все было нипочем. Он понес тяжелые поте-
ри, но, видимо, мог себе это позволить. И все это время батареи  северян
сыпали снаряды на город, убивали людей в их жилищах,  срывали  крыши  со
зданий, вырывали глубокие воронки в мостовых. Люди укрывались как  могли
- в погребах, в канавах, в неглубоких туннелях на железнодорожных  пере-
ездах. Атланта была в осаде.
   За одиннадцать первых дней командования  генерал  Худ  потерял  почти
столько же людей, сколько генерал Джонстон за семьдесят четыре дня  боев
и отступлений, и Атланта была осаждена уже с трех сторон.
   Железная дорога, связывающая Атланту с Теннесси, находилась теперь на
всем своем протяжении в руках Шермана. Его войска обложили железную  до-
рогу, ведущую на  восток,  и  перерезали  железную  дорогу,  ведущую  на
юго-запад, к Алабаме. И только одна-единственная железная  дорога  -  на
юг, к Мейкону и Саванне - еще действовала. Атланта была наводнена бежен-
цами, забита войсками, заполнена ранеными, и эта единственная дорога  не
могла удовлетворить неотложных нужд страждущего города. И  все  же  пока
эта дорога была в руках южан. Атланта могла держаться.
   Скарлетт обуял ужас, когда она поняла, какое значение  приобрела  эта
дорога, как яростно Шерман будет стараться ее захватить и  как  отчаянно
будет биться за нее Худ. Ведь это та дорога, что проходит через графство
и через Джонсборо. А Тара всего в пяти милях от  Джонсборо!  Отсюда,  из
этого воющего ада. Тара казалась убежищем, тихой гаванью,  но  она  была
всего в пяти милях от Джонсборо!
   В день битвы за Атланту Скарлетт и еще некоторые из  дам,  забравшись
на плоские кровли складов, защитившись своими  крошечными  зонтиками  от
солнца, наблюдали за сражением. Но когда первые снаряды стали рваться на
улицах города, все бросились в погреба, и в эту  же  ночь  началось  по-
вальное бегство женщин, детей и стариков из Атланты. Целью их  был  Мей-
кон, и многие из тех, кто заполнил вагоны той ночью, уже и раньше проде-
лывали этот путь - проделывали при  каждом  новом  отступлении  генерала
Джонстона, когда он все дальше и дальше откатывался от Далтона. Но ехали
они теперь не так, как возвращались в Атланту, а налегке. У многих с со-
бой был лишь ручной саквояж да скудный завтрак в пестром бумажном  носо-
вом платке. И только кое-где можно было увидеть испуганных слуг с сереб-
ряной утварью и семейными портретами в руках, уцелевшими  после  первого
бегства.
   Миссис Мерриуэзер и миссис Элсинг уехать отказались.  Госпиталь  нуж-
дался в их помощи, и к тому же, гордо заявили они, никакие  янки  их  не
испугают и не заставят бежать из родного дома. Но Мейбелл с  ребенком  и
Фэнни Элсинг уехали в Мейкон. Миссис Мид впервые за всю свою супружескую
жизнь выказала неповиновение и наотрез отказалась подчиниться требованию
доктора и сесть в поезд. Она ему еще понадобится, заявила миссис Мид. Да
и Фил где-то здесь, в окопах, и ей нужно быть поблизости на случай,  ес-
ли...
   А миссис Уайтинг уехала, да и многие другие из знакомых Скарлетт дам.
Тетушка Питти, раньше всех осудившая генерала Джонстона за его стратегию
отступлений, раньше всех уложила теперь свои сундуки. Ее  слабые  нервы,
заявила она, не выносят громких звуков. От грохота взрывов она может ли-
шиться чувств и не добраться до погреба. Вовсе нет, она ничуть не  боит-
ся. Она попыталась придать своему детскому ротику  воинственное  выраже-
ние, но попытка не увенчалась успехом. Она уедет в Мейкон к  своей  ста-
ренькой кузине миссис Бэрр, и девочки должны поехать с ней.
   Скарлетт совсем не улыбалось ехать в Мейкон. Она хотя и боялась  бом-
бежек, но все же предпочитала оставаться в Атланте, чем ехать в Мейкон к
старой миссис Бэрр, которую терпеть не могла. Несколько  лет  назад,  на
одной из вечеринок в доме Уилксов, миссис  Бэрр  случайно  увидела,  как
Скарлетт целуется с ее сыном Уилли, и назвала Скарлетт  "вертихвосткой".
"Нет, - заявила Скарлетт тетушке Питти, - я поеду домой, в Тару, а Медли
пускай едет с вами".
   Услыхав это, Мелани испугалась и горько расплакалась.  Тетушка  Питти
бросилась за доктором Мидом, а Мелани схватила Скарлетт за руку и  взмо-
лилась:
   - Дорогая, не уезжай, не покидай меня! Мне будет так одиноко без  те-
бя! Ах, Скарлетт, я просто умру, если тебя не будет со мной, когда  при-
дет мой срок! Да, да, я знаю, тетя Питти обо мне позаботится и она - са-
ма доброта. Но ведь у нее  никогда  не  было  детей,  и  порой  она  так
действует мне на нервы, что хочется визжать. Не оставляй меня,  дорогая.
Мы же с тобой как сестры, и притом, - тут она выдавила из  себя  лукавую
улыбку, - ты пообещала Эшли позаботиться обо мне. Он сказал, что  попро-
сит тебя об этом.
   Скарлетт глядела на нее в полном изумлении. Почему Мелани так  к  ней
привязана, в то время как сама она с трудом ее выносит и порой не в  си-
лах этого скрыть? Как может Мелани быть так глупа, чтобы не  догадаться,
что она любит Эшли? Ведь за эти мучительные месяцы  ожидания  вестей  от
него она тысячу раз выдавала себя! А Мелани ничего не видит, да и вообще
не в состоянии видеть ничего дурного в тех, кого любит... Да, она дейст-
вительно обещала Эшли позаботиться о Мелани. О, Эшли, Эшли! Быть  может,
его давно уже нет в живых, а это обещание связывает ей теперь руки!
   - Ладно, - сказала она сухо. - Я, правда, обещала ему  и  слово  свое
сдержу. Но в Мейкон я не поеду и жить  с  этой  старой  ведьмой,  миссис
Бэрр, не стану. Все равно я через пять минут выцарапала бы ей  глаза.  Я
вернусь домой, в Тару, и увезу тебя с собой. Мама будет очень тебе рада.
   - Ах, как чудесно! Твоя мама такая милая! Но тетя Питти просто умрет,
если не будет возле меня, когда маленькому  придет  время  появиться  на
свет, а в Тару она не поедет, я знаю. Это слишком близко к линии фронта,
а она хочет быть там, где поспокойнее.
   Прибежал запыхавшийся доктор Мид, заключив из испуганного лепета тети
Питти, что у Мелани  по  меньшей  мере  начались  преждевременные  роды,
сильно вознегодовал и не почел нужным это  скрывать.  Узнав  же  причину
расстройства, разом решил их спор.
   - Не может быть и речи о том, чтобы вам ехать в Мейкон,  мисс  Мелли.
Если вы тронетесь с места, я ни за что не отвечаю.  Поезда  переполнены,
идут не по расписанию, пассажиров могут в любую минуту высадить  и  бро-
сить в лесу, если вагоны потребуются для перевозки  раненых,  переброски
войск или для других военных нужд. В вашем положении...
   - А если я поеду в Тару со Скарлетт...
   - Повторяю, я не разрешаю вам сниматься с места. До Тары  идет  такой
же поезд, что и до Мейкона, и условия будут совершенно те же, да и нико-
му не известно, где находятся сейчас янки, они могут  быть  где  угодно.
Могут даже захватить поезд. И даже если вы  благополучно  доберетесь  до
Джонсборо, оттуда до Тары еще пять миль по скверной проселочной дороге -
путешествие не для женщины в интересном положении. К тому же там во всей
округе нет врача с тех пор, как старик Фонтейн ушел на фронт.
   - Но ведь есть повивальные бабки...
   - По-моему, я сказал: нет врача, - резко  повторил  доктор,  окидывая
безжалостным взглядом хрупкую фигурку Мелани. - Я запрещаю  вам  отправ-
ляться в путь. Это опасно. Вам, верно, не захочется рожать в вагоне  или
на дороге? А?
   Беззастенчивая откровенность эскулапа заставила дам покраснеть и сму-
щенно прикусить язык.
   - Вам надлежит оставаться здесь и притом лежать в постели. А  я  буду
вас наблюдать, и никакой беготни по лестнице в погреб. Даже если  снаряд
влетит в окно. В конце концов здесь пока еще не  так  опасно.  Мы  скоро
прогоним янки отсюда... Так что, мисс Питти, езжайте-ка в Мейкон, а  эти
молодые дамы останутся здесь.
   - Без старшей в доме? - в ужасе воскликнула старая дама.
   - Они взрослые, замужние женщины, - раздраженно сказал  доктор.  -  И
миссис Мид через два дома отсюда. А поскольку - мисс Мельчи в положении,
они так или иначе не станут принимать у себя в доме мужчин. Да боже  ми-
лостивый, мисс Питти! Ведь сейчас война! Нам  теперь  не  до  соблюдения
приличий. Надо думать о здоровье мисс Мелли.
   Громко стуча башмаками, он направился к двери, но на веранде приоста-
новился, поджидая Скарлетт.
   - Я буду говорить с вами напрямик, мисс Скарлетт, - сказал он, теребя
седую бороду. - Мне сдается, что вы  -  женщина,  не  лишенная  здравого
смысла, так что избавьте меня от ваших  стыдливых  ужимок.  Я  не  желаю
больше слышать ни про какой отъезд мисс Мелли. Я сомневаюсь,  чтобы  она
могла выдержать дорогу. Даже при самых благоприятных условиях родить  ей
будет нелегко при ее, как вы, вероятно, знаете, узком тазе. Весьма  воз-
можно, что потребуется накладывать щипцы, поэтому я не желаю, чтобы  ка-
кая-нибудь неграмотная повивальная бабка вмешивалась в это дело.  Женщи-
нам с ее сложением вообще не следовало бы рожать, но...  Словом,  уложи-
те-ка пожитки мисс Питти и отправьте ее в Мейкон. Она так напугана,  что
будет только зря волновать мисс Мелли, а Мелли это вредно. И  затем  вот
что, моя дорогая. - Он умолк, и Скарлетт почувствовала на себе его  про-
низывающий взгляд. - О вашем отъезде я не желаю слышать тоже. Вы остане-
тесь с мисс Мелли до тех пор, пока младенец не появится на свет! Вы ведь
не боитесь, не так ли?
   - Конечно, нет, - храбро солгала Скарлетт.
   - Вот и молодчина. Миссис Мид постарается по возможности опекать вас,
и если мисс Питти захочет забрать с собой слуг, я пошлю к вам мою стару-
ху Бетси - она будет вам стряпать. Ждать осталось недолго. Ребенок  дол-
жен появиться на свет через пять недель, но при первых родах, да еще при
этой стрельбе, ничего нельзя знать наверняка. Может случиться и  со  дня
на день.
   И тетушка Питти отбыла в Мейкон, проливая потоки слез и  прихватив  с
собой дядюшку Питера и кухарку. Лошадь и коляску она в приливе патриоти-
ческих чувств пожертвовала госпиталю, о чем тотчас же  пожалела,  отчего
слезы снова хлынули ручьем. А Мелани и Скарлетт остались одни с Уэйдом и
Присей в притихшем, невзирая на непрекращавшуюся канонаду, доме.


   ГЛАВА XIX

   В эти первые дни осады, когда янки то тут,  то  там  обрушивались  на
южан, разрывы снарядов наводили на Скарлетт такой ужас, что  она  всякий
раз зажимала уши руками, съеживалась в беспомощный комочек и ждала,  что
с минуты на минуту ее разорвет на куски и прах развеет по ветру.  Заслы-
шав еще далекий свист снаряда, она влетала в спальню  Мелани,  бросалась
рядом с ней на кровать, и, тесно прижавшись друг  к  другу,  вскрикивая:
"Ой! Ой!", они зарывались головой в подушки. А Присей с  Уэйдом  спуска-
лась в погреб, забивалась там, скорчившись, в угол, среди мрака и паути-
ны, и выла в голос, а Уэйд икал и всхлипывал.
   Задыхаясь в жарком пуху подушек, слыша визг смерти у себя  над  голо-
вой, Скарлетт безмолвно проклинала Мелани, по  милости  которой  она  не
могла спуститься вниз, где было безопаснее. Но  доктор  запретил  Мелани
вставать с постели, а Скарлетт - оставлять ее одну. К страху быть разор-
ванной на куски снарядом примешивался не менее отчаянный  страх,  что  у
Мелани в любую минуту могут начаться роды. Стоило Скарлетт  подумать  об
этом, и спина у нее становилась липкой от пота. Ну что ей  делать,  если
Мелани начнет рожать? Скарлетт чувствовала, что она скорее  даст  Мелани
умереть, чем отважится выйти на улицу, чтобы позвать доктора, когда сна-
ряды сыплются там с неба, как апрельский дождь. И она знала  также,  что
Присей можно избить до полусмерти, но и она не высунет  носа  на  улицу.
Так что же делать, если у Мелани начнутся роды?
   Как-то вечером, собирая на поднос ужин для Мелани,  Скарлетт  шепотом
поделилась своими опасениями с Присей, и, к ее удивлению, негритянка по-
могла рассеяться страхам.
   - А что ж тут такого, мисс Скарлетт, не пудритесь, без доктора  обой-
демся. А я-то на что? Я эти дела знаю. Мамка-то моя  кто  -  повивальная
бабка. И я тож, как вырасту, буду детей принимать - а то нет? Меня мамка
учила. Так что положитесь на меня.
   Скарлетт облегченно вздохнула, узнав, что опытные руки придут  ей  на
помощь, но тем не менее ей страстно хотелось, чтобы это испытание поско-
рее осталось позади. Сходя с ума от страха при каждом  разрыве  снаряда,
она всем существом своим отчаянно рвалась домой, в тихую обитель Тары, и
каждую ночь, отходя ко сну, молилась о том, чтобы  ребенок  появился  на
свет на следующий день и она, освободившись от  своего  обещания,  могла
покинуть Атланту. Тара казалась таким надежным, таким  далеким  от  всех
этих ужасов и бедствий пристанищем.
   Никогда еще Скарлетт не желала ничего  так  страстно,  как  очутиться
сейчас под родительским кровом, возле матери. Рядом с Эллин она не знала
бы страха, что бы ни произошло. После целого дня,  наполненного  воем  и
оглушительным грохотом рвущихся снарядов, она ложилась спать  с  твердым
намерением наутро сказать Мелани, что не может больше выдержать ни  еди-
ного дня этой жизни, что она уезжает домой, а Мелани пусть  перебирается
к миссис Мид. Но как только ее голова опускалась на подушку, перед  гла-
зами у нее возникало лицо Эшли: бледное, напряженное, словно от какой-то
невысказанной боли, но с легкой улыбкой на губах - таким она видела  его
в миг их последней встречи... "Вы позаботитесь о Мелани,  я  могу  наде-
яться? Вы такая сильная, Скарлетт... Обещайте мне". И она  пообещала.  А
Эшли уже нет в живых. Где-то в чужом краю он лежит в земле. Но и  оттуда
он наблюдает за ней, не позволяет ей нарушить данное ему слово. И живому
ли, мертвому, она будет ему верна, чего бы это ей ни  стоило.  Так  день
убегал за днем, а Скарлетт оставалась в Атланте.
   В своих ответах на письма Эллин, умолявшей ее возвратиться домой, она
старалась преуменьшать опасности осадного положения, описывала состояние
Мелани и кончала обещанием приехать, как  только  младенец  появится  на
свет. Эллин, всегда чувствительная к узам родства - будь то кровным  или
сводным, - против воли соглашалась с ее доводами, но настойчиво требова-
ла, чтобы Присей с Уэйдом немедленно были отправлены домой. Это требова-
ние получило самое жаркое одобрение со стороны Присей, у которой  теперь
при каждом неожиданном звуке зубы начинали выбивать дробь, и она  тупела
до полного идиотизма. Почти целый день она сидела, сжавшись в комочек, в
погребе, и если бы не старуха Бетси, наши дамы начали бы пухнуть с голо-
ду.
   Скарлетт не менее Эллин рада была бы  отправить  Уэйда  домой,  и  не
столько ради его безопасности, сколько потому, что вечный страх, в кото-
ром пребывал ребенок, действовал ей на нервы. Взрывы снарядов  приводили
Уэйда в состояние безмолвного ужаса, и даже в минуты затишья он все вре-
мя цеплялся за юбку Скарлетт, настолько испуганный, что не мог даже пла-
кать. Вечером он боялся ложиться в постель, боялся темноты,  боялся  ус-
нуть, чтобы ночью его не похитили янки, а  негромкое  жалобное  хныканье
ребенка во сне сводило Скарлетт с ума.  Она  и  сама  была  напугана  не
меньше, чем он, но ее злило,  что  его  осунувшееся,  испуганное  личико
беспрерывно напоминайте ей об этом. Да, разумеется, Уэйду место в  Таре!
Нужно отправить его туда с Присей, а затем Присей тут же должна  возвра-
титься обратно, чтобы быть возле Мелани, когда придет срок.
   Но не успела Скарлетт снарядить двух  путешественников  в  путь,  как
разнеслась весть, что войска янки повернули на юг  и  ведут  теперь  бои
вдоль железной дороги между Атлантой и Джонсборо. А что если янки захва-
тят поезд, на котором поедут Уэйд и Присей?  При  одной  мысли  об  этом
Скарлетт и Мелани побелели - ведь каждому было известно, какие  зверства
учиняют янки над беззащитными детишками - хуже даже, чем над  женщинами.
И Скарлетт побоялась отослать ребенка домой. Он остался в Атланте и  ко-
вылял за ней по дому, боясь хоть на миг выпустить из ручонки ее  юбку  -
маленький, испуганный, безмолвный, как привидение.
   День за днем осажденный город плавился в июльском зное, а душными но-
чами громыханье пушек сменялось зловещей тишиной, и мало-помалу жизнь  в
Атланте стала входить в колею. И снова всем стало казаться, что  теперь,
когда случилось самое страшное, бояться больше нечего.  Все  со  страхом
ждали осады, и вот город уже осажден, а жизнь в конце концов идет  своим
чередом. Идет почти что по-прежнему. Все понимали, что живут на вулкане,
но пока вулкан не начал извергаться, они, в сущности, ничего предпринять
не могли. Так что же попусту тревожиться? Быть может, извержения  еще  и
не произойдет. Вон ведь как генерал Худ сдерживает янки,  не  подпускает
их к городу! А кавалерия не подпускает их к дороге  на  Мейкон!  Шерману
никогда ею не овладеть!
   Но под напускной беспечностью перед угрозой  рвущихся  снарядов,  под
притворным безразличием к полуголодному существованию и к янки, стоявшим
в полумиле от города, в сердцах жителей Атланты, несмотря на всю безгра-
ничность их веры в людей в изодранных серых мундирах, заполнявших окопы,
неосознанно тлела тревожная неуверенность в завтрашнем дне. И под бреме-
нем голода, горя, страха, среди мучительных всплесков и  спадов  надежды
тревога эта точила души.
   Скарлетт же, глядя на суровые лица своих друзей,  мало-помалу  обрела
мужество, спасительный инстинкт самосохранения  дал  ей  силы  приспосо-
биться к обстоятельствам, согласно пословице: чему быть, того  не  мино-
вать. Конечно, она и сейчас еще вздрагивала при каждом залпе, но уже  не
кидалась к Мелани - зарыться головой в подушки. Теперь, сдерживая волне-
ние, она только произносила дрогнувшим голосом:
   - Это, кажется, где-то близко, да?
   Страх ее ослабел еще и потому, что все стало представляться ей в  ка-
ком-то призрачном, нереальном свете, как во сне - слишком страшном  сне,
чтобы он мог быть явью. Казалось невероятным, чтобы все это на самом де-
ле происходило с ней, Скарлетт О'Хара, чтобы смерть действительно  подс-
терегала ее каждый час, каждую минуту. У нее еще не укладывалось в  соз-
нании, что спокойное течение жизни могло претерпеть  такие  изменения  в
столь короткий срок.
   Казалось невозможным - чудовищным и невозможным, - что  чистая  голу-
бизна предрассветного неба будет осквернена черным дымом орудий, который
грозовым облаком повиснет над городом, что солнечный полдень,  напоенный
таким пронзительным ароматом жимолости и вьющихся роз, может таить в се-
бе смертельную угрозу, что улицы могут оглушать воем  снарядов,  несущих
гибель, разрывающих людей и всякую живую тварь на куски.
   Не стало тихих, дремотных часов послеобеденного покоя, ибо даже  если
грохот битвы порой затихал, Персиковая улица во все часы  дня  полнилась
шумом: гремели влекомые куда-то пушки; ехали санитарные  фургоны;  брели
раненые, приковылявшие из окопов; убыстренным шагом проходили  войсковые
части, перебрасываемые на оборону укреплений из одного  конца  города  в
другой; сломя голову, словно от их проворства зависела судьба Конфедера-
ции, скакали в штаб вестовые.
   Жаркими ночами наступало временное затишье, но тишина эта была злове-
щей - слишком глубокой, слишком полной, словно и  древесные  лягушки,  и
узкокрылые кузнечики, и сонные пересмешники - все были слишком испуганы,
чтобы слить свои голоса в привычном летнем ночном хоре.  Лишь  время  от
времени звук одиночного выстрела где-то на последней линии обороны нару-
шал тишину.
   И не раз глубокой ночью, когда Мелани спала, все огни в доме были по-
тушены и над городом стояла мертвая тишина, Скарлетт, лежа без сна, слы-
шала скрип отодвигаемой щеколды на калитке, а следом за этим тихий, нас-
тойчивый стук в парадную дверь.
   Какие-то безликие люди в военной форме поднимались на крыльцо, и  чу-
жие, самые разные голоса взывали к ней из мрака. Порой выступавшая  впе-
ред тень изъяснялась изысканно вежливо:
   - Мадам, глубоко сожалею, что отважился потревожить вас, но не позво-
лите ли мне напиться и напоить коня?
   Порой слышалась отрывистая, грубоватая горская речь, порой  непривыч-
ный, чуть гнусавый говор долинных жителей далекого южного Уайтграсса,  а
порой певучие, протяжные звуки чужого голоса заставляли сжиматься сердце
Скарлетт, воскрешая в памяти прибрежные города и образ Эллин.
   - Барышня, у меня тут дружок, хотел дотащить его до госпиталя, да бо-
юсь, далековато, как бы он раньше не загнулся. Может, оставите его у се-
бя?
   - Сударыня, жрать страсть охота. Мне бы кукурузной  лепешки  кусочек,
ради бога, ежели я вас не обездолю.
   - Простите мое вторжение, мадам, но быть может, вы позволите провести
ночь у вас на веранде... Я увидел розы, запахло жимолостью,  и  это  так
напомнило мне мой дом, что я отважился...
   Нет, эти ночные видения не могли быть явью.  Ей  привиделся  страшный
сон, и все эти люди - без лица, без плоти, люди-голоса, усталые  голоса,
звучащие из душного мрака, - были просто частью кошмара. Напои  их,  дай
поесть, постели им  на  веранде,  перевяжи  раны,  поддержи  облепленную
грязью голову умирающего. Нет, это не могло происходить с нею наяву!
   Однажды, в конце июля, призрак, постучавший ночью в  дверь,  оказался
дядей Генри Гамильтоном. Дядей Генри - только без зонта, без саквояжа  и
без брюшка. Розовые щеки его обвисли и болтались, словно бульдожий подг-
рудок, и длинные седые волосы были неописуемо грязны.  По  нему  ползали
вши, он был почти совсем бос, голоден, но все так же несгибаем духом.
   - Старые дураки, вроде меня, палят из старых пушек - идиотская война,
- сказал он, но и Скарлетт и Мелани чувствовали, что он по-своему  полу-
чает от этой войны удовольствие. В нем нуждались, как в  молодом,  и  он
делал то же, что и молодые. Да, ни в чем не отставал от молодых  -  куда
там до него дедушке Мерриуэзеру, весело сообщил он. Дедушку совсем заму-
чил ишиас, и капитан хотел даже отправить его домой. Но дедушка отказал-
ся наотрез. Он прямо сказал, что ему легче выносить  проклятия  и  брань
капитана, чем слащавые заботы снохи и ее неотвязные  просьбы,  чтобы  он
перестал жевать табак и мыл бороду с мылом каждый день.
   Дядя Генри пробыл у них недолго, так как получил увольнительную всего
на четыре часа - половину этого времени он добирался из окопов в город и
столько же ему предстояло добираться обратно.
   - Дорогие мои, я теперь не так скоро увижусь с вами, - заявил он, си-
дя в спальне Мелани и с наслаждением болтая натруженными ступнями в тазу
с холодной водой, поставленном перед ним Скарлетт. - Нашу  роту  сегодня
утром выводят из окопов.
   - Куда? - с испугом спросила Мелани, хватая его за руку.
   - Что ты в меня вцепилась! - сварливо буркнул дядя Генри.  -  По  мне
вши ползают. Война была бы чудесным пикником, кабы не вши и не  дизенте-
рия. Куда нас отправляют? Видишь ли, мне об этом не докладывали, но  до-
гадываться я могу. Если я еще кое-что понимаю, то сегодня утром мы  дви-
немся маршем на юг, к Джонсборо.
   - Господи, почему к Джонсборо?
   - Потому что там состоится большое сражение, мисс. Янки всеми  силами
будут стараться захватить железную дорогу. А уж если  они  ее  захватят,
прости прощай Атланта!
   - Ой, дядя Генри, неужели вы считаете, что это может произойти?
   - Вздор, мои дорогие! Никогда! Как это может произойти, когда там бу-
ду я. - Дядюшка Генри ухмыльнулся, глядя на их  испуганные  лица,  потом
стал серьезен. - Это будет суровая битва, девочки, и мы должны ее  выиг-
рать. Вам, конечно, известно, что янки захватили  все  железные  дороги,
кроме Мейконской? Но это еще не все. Вы, возможно, не  знаете,  что  они
держат в своих руках и все тракты, и проселочные дороги, и даже верховые
тропы - все, за исключением Мак-Доновской. Атланта - в мешке, и  тесемки
мешка затягиваются у Джонсборо. Если янки сумеют захватить и эту дорогу,
они затянут тесемки и поймают нас в мешок, как опоссума. Так что  мы  не
намерены отдавать им дорогу... Словом, мы, быть может, не скоро  увидим-
ся, детки. Вот я и пришел попрощаться с вами и убедиться,  что  Скарлетт
не оставила тебя, Мелли.
   - Ну конечно, она здесь, со мной, - с нежностью в голосе  проговорила
Мелани. - Вы не тревожьтесь о нас, дядя Генри, берегите себя.
   Дядюшка Генри вытер мокрые ноги о лоскутный коврик и со стоном  напя-
лил свои разваливающиеся башмаки.
   - Мне пора, - сказал он. - Надо еще отшагать пять миль. Скарлетт, за-
верни-ка мне с собой чего-нибудь поесть. Ну, что найдется.
   Поцеловав на прощанье Мелани, он спустился на кухню, где Скарлетт за-
ворачивала в салфетку несколько яблок и кукурузную лепешку.
   - Дядя Генри, дела в самом деле так... так плохи?
   - Так плохи? Черт побери, да! Не будь гусыней.  Армия  при  последнем
издыхании.
   - Вы думаете, они доберутся до Тары?
   - Ну, знаешь ли... - начал было дядюшка Генри, раздраженный этой осо-
бенностью женского ума, способного думать лишь о собственных  интересах,
когда на карту поставлено кое-что поважнее. Однако, поглядев на удручен-
ное, испуганное лицо Скарлетт, старик смягчился. - Конечно, нет. Тара  в
пяти милях от железной дороги, а янки нужна только дорога. Ты,  душечка,
смыслишь в этих делах не больше, чем табуретка. - Он помолчал. - Я  при-
топал ночью не затем, чтобы просто сказать вам обеим  "до  свиданья".  Я
принес Мелли тяжелую весть, но, поглядев на нее, просто не  смог  ничего
ей сообщить. Так что придется тебе взять это на себя.
   - Неужели Эшли?.. Вы что-нибудь узнали? Он... он умер?
   - Вовсе нет. Откуда бы я мог узнать про Эшли, стоя  по  самый  зад  в
грязи в окопах? - раздраженно ответствовал старый джентльмен. - Нет. Это
его отец. Джона Уилкса больше нет с нами.
   Скарлетт опустилась на стул, уронив сверток с едой на колени.
   - Я пришел, чтобы сообщить об этом Мелани, и не  смог.  Придется  это
сделать тебе. И вот, передай ей.
   Дядюшка Генри достал из кармана небольшую миниатюру  покойной  миссис
Уилкс, пару золотых запонок и массивные золотые часы с цепочкой, на  ко-
торой покачивались, позвякивая, брелоки. Узнав часы, столько раз  виден-
ные ею в руках старого Джона Уилкса, Скарлетт наконец осознала, что отца
Эшли больше нет в живых. Это оглушило ее, и она сидела не шевелясь, не в
силах произнести ни слова. Дядюшка Генри кашлянул и поерзал на стуле, не
решаясь поглядеть на нее, боясь увидеть слезы и совсем расстроиться.
   - Он был храбрый человек, Скарлетт. Передай это Мелли. Сказки,  чтобы
она написала его дочкам. И хороший солдат несмотря  на  свои  годы.  Его
убило снарядом. Угодило прямехонько в него и в лошадь. Лошадь я пристре-
лил сам, бедняжку. Славная была кобылка. Напиши-ка,  пожалуй,  и  миссис
Тарлтон про ее лошадку. Она в этой кобыле души не чаяла. Ну, давай,  за-
ворачивай мою еду, девочка. Мне пора обратно. Полно, полно, не  принимай
это так близко к сердцу. Какой еще смерти может  пожелать  себе  старик,
как не плечом к плечу с молодыми парнями?
   - Нет, он не должен был умереть! И совсем не должен был идти на  вой-
ну! Он должен был жить, и растить внука, и мирно умереть в своей  посте-
ли! Господи, зачем он пошел на фронт! Он не считал, что Юг должен  отде-
литься, и ненавидел войну и...
   - Многие из нас мыслят совершенно так же, но что из этого? -  Дядюшка
Генри сердито высморкался. - Думаешь, мне, в моем  возрасте,  доставляет
большое удовольствие подставлять лоб под пули? Но в  нашем  положении  у
джентльмена нет выбора. Поцелуй меня  на  прощанье,  детка,  и  не  тре-
вожьтесь обо мне. Я вернусь с этой войны целым и невредимым.
   Скарлетт поцеловала старика и слышала, как он в темноте затопал  вниз
по лестнице и как звякнула щеколда калитки. С минуту она стояла не  дви-
гаясь, глядя на вещи, оставшиеся на память о Джоне Уилксе. Потом  подня-
лась наверх к Мелани.
   В конце июля пришла дурная весть - предсказания  дядюшки  Генри  сбы-
лись, янки повернули на Джонсборо. Они перерезали железную дорогу в  че-
тырех милях от города, но были отброшены кавалерией конфедератов, и  ин-
женерные войска под палящим солнцем восстановили путь.
   Скарлетт сходила с ума от тревоги. Три дня прошли в томительном  ожи-
дании, в снедавшем сердце страхе. Затем пришло ободряющее письмо от Дже-
ралда. Неприятельские войска не дошли до Тары. Шум сражения был  слышен,
но они не видели ни одного янки.
   Джералд так хвастливо, с таким  упоением  описывал,  как  конфедераты
очистили железную дорогу от янки, словно он сам, собственноручно и  еди-
нолично, одержал эту победу. На трех страницах он возносил хвалу храбрым
войскам конфедератов и лишь в конце письма коротко обмолвился о том, что
Кэррин больна. По мнению миссис О'Хара, у нее тиф. Болезнь протекает  не
тяжело, у Скарлетт нет оснований для тревоги, только она  ни  под  каким
видом не должна возвращаться, домой, даже если ехать  станет  безопасно.
Миссис О'Хара теперь очень рада тому, что Скарлетт и Уэйд  не  возврати-
лись домой, когда началась осада Атланты. Миссис О'Хара просит  Скарлетт
сходить в церковь, помолиться о том, чтобы Кэррин скорее выздоровела.
   Читая эти, строки, Скарлетт почувствовала угрызения совести: ведь она
уже который месяц не посещала храма. Прежде она сочла  бы  это  смертным
грехом, но теперь такое небрежение почему-то перестало казаться ей  неп-
ростительным. Однако под влиянием письма она тотчас поднялась к  себе  в
комнату и наспех прочитала "Отче наш", но, встав с колен, не испытала на
этот раз того успокоения, которое обычно приносила ей молитва. Последнее
время у нее появилось ощущение, что господь не печется о ней больше - ни
о ней, ни о конфедератах, ни о Юге, невзирая на все ежечасно  возносимые
ему молитвы.
   В тот вечер Скарлетт сидела на веранде с письмом Джералда,  засунутым
за корсаж, время от времени нащупывая его и тем как бы приближая к  себе
Тару и Эллин. Горевшая в гостиной лампа бросала призрачные золотые  отб-
лески на темную, увитую диким виноградом веранду, аромат вьющихся роз  и
жимолости окружал Скарлетт словно стеной. Тишина вечера казалась бездон-
ной. После заката солнца не прогремело ни единого выстрела, даже  ружей-
ного, и весь мир будто отодвинулся куда-то далеко-далеко. Покачиваясь  в
качалке, Скарлетт перебирала в  уме  известия,  полученные  из  Тары,  и
чувствовала себя несчастной и бесконечно одинокой; появись  сейчас  хоть
одна живая душа, пусть даже миссис Мерриуэзер, она была бы ей  рада.  Но
миссис Мерриуэзер дежурила в этот вечер в госпитале, а миссис Мид  гото-
вила дома торжественный ужин для Фила, приехавшего на побывку с  передо-
вой. Мелани спала. Никакой надежды, что заглянет хоть  случайный  прохо-
жий. Уже неделю никто не наведывался в их дом, ибо каждый мужчина,  спо-
собный держаться на ногах, либо сидел в окопах, либо сражался с янки под
Джонсборо.
   Такое полное одиночество было непривычным для Скарлетт, и оно угнета-
ло ее. Оставаясь одна, она невольно начинала предаваться размышлениям, а
думы ее были слишком тягостными в эти дни. Как у всех людей, у нее  поя-
вилась потребность вспоминать прошлое и тех, кого уже не стало.
   В этот вечер, среди окружавшего ее безмолвия, стоило Скарлетт закрыть
глаза, и она легко переносилась мыслями в Тару, и ей казалось,  что  она
снова там, в сельской тиши, и жизнь течет как прежде, не меняясь. И вме-
сте с тем что-то говорило ей, что и там прежняя жизнь не вернется никог-
да. Она вспоминала четырех братьев Тарлтонов - и рыжеволосых  близнецов,
и Тома с Бойдом, - и острая жалость теснила  ей  грудь.  Ведь  любой  из
близнецов, Стю или Брент, мог бы стать ее мужем. Но теперь,  когда  кон-
чится война и она возвратится домой, их неистовое "Эге-гей!" уже не  до-
несется к ней из-за поворота кедровой аллеи. И Рейфорд Калверт,  который
так божественно танцевал, никогда  уже  не  пригласит  ее  на  вальс.  И
мальчики Манро, и маленький Джо Фонтейн, и...
   - Ах, Эшли! - всхлипнула она, уронив голову на руки. -  Никогда,  ни-
когда я не свыкнусь с мыслью, что вас больше нет!
   Скрипнула калитка, и Скарлетт, вскинув голову, поспешно утерла  рукой
слезы. Она поднялась с качалки и увидела, что Ретт Батлер с  широкополой
соломенной шляпой в руке направляется по тропинке к дому. Она не  видела
его ни разу с того дня, когда выпрыгнула из его кабриолета у Пяти Углов.
Тогда она заявила, что знать его больше не желает. Но сейчас ей так нес-
терпимо хотелось перемолвиться словом хоть с  кем-нибудь,  чтобы  как-то
отвлечься от мыслей об Эшли, что она постаралась выбросить это  воспоми-
нание из головы. А Ретт, по-видимому, тоже забыл об их размолвке или, по
крайней мере, делал вид, что забыл, и как ни в чем не  бывало  опустился
на верхнюю ступеньку лестницы у ее ног.
   - Так вы, значит, не сбежали в Мейкон! Я слышал, что мисс Питти уеха-
ла, и, естественно, полагал, что и вы с ней тоже. А сейчас увидел огонек
и решил зайти, справиться. Почему же вы остались?
   - Из-за Мелани. Она... Ну, вы понимаете... она не может никуда  ехать
сейчас.
   - Тысяча чертей! Уж не хотите ли вы сказать, что  миссис  Уилкс  тоже
здесь? - воскликнул он, и в неярких отблесках  лампы  Скарлетт  увидела,
каким хмурым стало его лицо. - Что за безумие! Это крайне  опасно  в  ее
состоянии.
   Скарлетт молчала в замешательстве: не могла же она обсуждать  состоя-
ние Мелли с мужчиной! Ее смущало и то, что Ретт говорил так, словно  мог
что-то понимать в таких делах. Это было совсем не к лицу холостому  муж-
чине.
   - Не слишком-то любезно с вашей стороны, что вы даже не подумали  обо
мне - для меня ведь это тоже может быть опасно,  -  язвительно  заметила
она наконец.
   Он лукаво прищурился.
   - Ну, я в любых условиях поставлю на вас против янки.
   - Уж: не знаю, принять это за комплимент или как, - неуверенно сказа-
ла она.
   - Ни в коем случае, - сказал он. - Когда же вы наконец перестанете по
каждому пустячному поводу ждать от мужчин комплиментов?
   - На смертном одре, - сказала она и  улыбнулась,  думая  о  том,  что
всегда найдутся мужчины, которые будут расточать  ей  комплименты,  даже
если Ретт никогда этого не делает.
   - Ах, это женское тщеславие! - вздохнул Ретт. - Однако ценю вашу пря-
моту.
   Он достал портсигар, вынул черную сигару,  поднес  к  носу,  понюхал.
Чиркнула спичка. Прислонившись к перилам, обхватив руками колени, он не-
которое время молча курил. Скарлетт снова стала тихонько покачиваться  в
качалке, и ночь окутала их своим мраком и тишиной.  Пересмешник,  пробу-
дившись от дремоты где-то в лабиринте жимолости и  вьющихся  роз,  издал
одну робкую, мелодичную ноту и снова умолк, словно передумав.
   Из темноты внезапно долетел негромкий смех Ретта.
   - И вы, значит, остались здесь из-за миссис Уилкс! Более странную си-
туацию трудно себе представить!
   - Не вижу в этом ничего странного, - возразила она,  мгновенно  внут-
ренне ощетинившись.
   - Не видите? Значит, вы не умеете взглянуть на вещи со стороны. У ме-
ня уже давно сложилось впечатление, что вы с  трудом  переносите  миссис
Уилкс. Вы считаете ее глупой и бесцветной, а ее  патриотические  чувства
нагоняют на вас тоску. Вы никогда не упускаете  случая  обмолвиться  ка-
ким-нибудь уничижительным словечком по ее адресу,  и  мне,  естественно,
кажется загадочным, как это вы решились на такой бескорыстный поступок и
остались с ней в осажденном городе. Ну, признайтесь, почему вы это  сде-
лали?
   - Потому что она сестра Чарли и, значит, все равно что и мне  сестра,
- с большим, как ей казалось, достоинством ответила Скарлетт,  чувствуя,
что у нее зарделись щеки.
   - Вы хотите сказать: потому что она вдова Эшли?
   Скарлетт вскочила, стараясь подавить закипавший в ней гнев.
   - Я уже готова была простить вам невоспитанность, которую вы допусти-
ли в прошлый раз, но теперь не прощу. Я бы никогда не позволила вам  пе-
реступить этот порог, если бы не чувствовала себя в эту минуту такой не-
счастной...
   - Сядьте, успокойтесь и не ершитесь, - сказал он совсем другим  тоном
и, потянув ее за руку, заставил опуститься в качалку. - Почему  вы  нес-
частны?
   - Я сегодня получила письмо из дома. Янки там, совсем близко,  и  моя
младшая сестра больна тифом, и... и... Словом, если бы я теперь и  захо-
тела поехать домой, мама не позволит мне из боязни, что  я  заражусь.  О
господи, а мне так хочется домой!
   - Полно, не стоит из-за этого плакать, - сказал Ретт, и голос у  него
подобрел. - Здесь, в Атланте, вам безопаснее, чем дома, даже  если  янки
возьмут город. Ну, что вам янки, а вот тиф может вас и не пощадить.
   - Как это - что мне янки! Да  как  вы  осмеливаетесь  говорить  такую
ересь!
   - Дорогое дитя, янки вовсе не исчадия ада. У них нет ни рогов, ни ко-
пыт, как вам, должно быть, это представляется. Они в общем-то  мало  чем
отличаются от южан, если, конечно, не считать плохих манер и чудовищного
произношения.
   - Но ведь янки же меня...
   - Изнасилуют? Не обязательно. Хотя, понятно, такое  желание  может  у
них возникнуть.
   - Если вы будете говорить гадости, я уйду в дом! - воскликнула  Скар-
летт, благодаря небо за то, что тьма скрывает ее пылающие щеки.
   - Скажите откровенно: разве вы не это имели в виду?
   - Разумеется, нет!
   - Разумеется, это! Не к чему злиться на меня за то,  что  я  разгадал
ваши мысли. Ведь именно так  думают  все  наши  чистые,  деликатные  да-
мы-южанки. У них это не выходит из головы. Бьюсь об заклад, что даже та-
кие почтенные вдовы, как миссис Мерриуэзер...
   Скарлетт ахнула про себя, припомнив, как всякий раз, когда в эти  дни
тяжких испытаний несколько матрон собирались вместе, они неизменно  при-
нимались шепотом сообщать друг другу о подобных происшествиях, и  всегда
оказывалось, что это было либо в Виргинии, либо в Теннесси, либо в  Луи-
зиане, словом, где-то далеко от родных мест. Там янки насиловали женщин,
подымали младенцев на штыки и сжигали дома вместе с их обитателями.  Ко-
нечно, все знали, что так бывает, хотя и не кричали об этом на всех  пе-
рекрестках. И если у Ретта есть хоть капля порядочности, он не может  не
знать, что это правда. И не должен заводить таких разговоров. А тем  бо-
лее - это не предмет для шуток.
   Она слышала, как он тихонько  посмеивается.  Временами  он  вел  себя
просто чудовищно. В сущности, почти всегда. Это отвратительно -  мужчина
не должен догадываться, о чем думают и говорят между собой женщины. Ина-
че начинаешь чувствовать себя перед ним раздетой. Ни один мужчина не об-
суждает такие вещи с порядочными женщинами.  Скарлетт  злило,  что  Ретт
прочитал ее мысли. Ей хотелось казаться загадкой для мужчин, но она  по-
нимала, что Ретт видит ее насквозь, словно она из стекла.
   - Раз уде у нас зашла об этом речь, - продолжал Ретт, -  есть  тут  в
доме кто-нибудь, кто бы заботился о вас и опекал? Достопочтенная  миссис
Мерриуэзер или миссис Мид? Они всегда поглядывают на  меня  так,  словно
уверены, что я являюсь сюда с самыми дурными намерениями.
   - Миссис Мид обычно навещает нас по вечерам, - сказала Скарлетт,  об-
радованная тем, что разговор перешел в другое русло. - Но сегодня она не
могла. Ее сын вернулся домой на побывку.
   - Какая удача, - негромко произнес Ретт, - застать вас одну.
   Что-то в его голосе заставило сердце  Скарлетт  забиться  сильнее  от
приятного предчувствия, и кровь прилила у нее к щекам. Она не раз слыша-
ла такие нотки в голосе мужчин и  знала,  что  за  этим  обычно  следует
объяснение в любви. О, вот было бы здорово! Если только он признается ей
в любви, тут-то уж она помучит его, тут-то она сведет с ним счеты за все
насмешки, которыми он изводил ее целых три года. Она хорошо поводит  его
за нос! Она постарается вознаградить себя даже за то невыносимое  униже-
ние, которое ей пришлось испытать по его милости в  тот  памятный  день,
когда она дала пощечину Эшли. А потом скажет - очень вежливо и дружелюб-
но, - что не питает к нему никаких чувств, кроме сестринских, и удалится
в полном блеске своей победы. Она нервически хмыкнула в приятном  предв-
кушении того, что последует дальше.
   - Перестаньте хихикать, - сказал Ретт, взял ее руку, повернул ладонью
вверх и поцеловал. Прикосновение его теплых губ  обожгло  ее,  и  трепет
пробежал по телу. Его губы продвинулись выше, к запястью...  Она  знала,
что они ощущают неистовое биение ее пульса, и попыталась выдернуть руку.
Это совсем не входило в ее расчеты - этот предательский жар  в  груди  и
желание взлохматить ему волосы, почувствовать его губы на своих губах.
   "Я ведь ни капельки не влюблена в него, - в смятении пронеслось у нее
в голове. - Я люблю Эшли". Почему же так дрожат у нее  руки  и  холодеет
под ложечкой?
   Она услышала его тихий смех.
   - Не вырывайтесь! Я не сделаю вам ничего дурного!
   - Попробуйте только! Я нисколько не боюсь вас, Ретт  Батлер!  Еще  не
родился тот мужчина, которого бы я испугалась! - воскликнула она,  доса-
дуя на себя за то, что голос у нее так же предательски дрожит, как и ру-
ки.
   - Восхитительная уверенность в себе! Но не  кричите  слишком  громко.
Миссис Уилкс может услышать. И прошу вас, успокойтесь.  -  Казалось,  ее
растерянность и гнев забавляют его.
   - Я вам нравлюсь, Скарлетт, признайтесь?
   Это было уже больше похоже на то, чего она ждала.
   - Ну, иногда немножко, - осторожно сказала она. - Когда вы не  ведете
себя как подонок.
   Он снова рассмеялся и прижал ее ладонь к своей твердой щеке.
   - А ведь я, сдается мне, нравлюсь вам именно потому, что  я  подонок.
Вам в вашей упорядоченной жизни встречалось так мало истинных, отъявлен-
ных подонков, что именно это качество странным образом и притягивает вас
ко мне.
   Разговор снова принимал неожиданный оборот, и она опять  сделала  бе-
зуспешную попытку вырвать руку.
   - Неправда! Мне нравятся благовоспитанные мужчины, такие, на  которых
можно положиться, что они всегда будут вести себя как джентльмены.
   - Вы хотите сказать: мужчины, которыми вы  можете  вертеть,  как  вам
заблагорассудится. Впрочем, в сущности, это одно и то же. Но не важно.
   Он снова поцеловал ее ладонь. И снова по спине у нее приятно поползли
мурашки.
   - И все же я нравлюсь вам. А могли бы вы полюбить меня, Скарлетт?
   "Наконец-то! - промелькнула торжествующая мысль. - Теперь он мне  по-
пался!" И с наигранной холодностью она ответила:
   - Конечно, нет. Во всяком случае, пока вы не измените своего  поведе-
ния.
   - Но я не имею ни малейшего намерения его менять.  Следовательно,  вы
не можете полюбить меня. Я, собственно, на это и рассчитывал.  Так  как,
видите ли, хотя меня неудержимо влечет к вам, я вас тем не менее не люб-
лю, и было бы поистине жестоко заставлять вас вторично страдать  от  не-
разделенной любви. Не так ли, моя дорогая? Вы позволите мне называть вас
"дорогая", миссис Гамильтон? Впрочем, я ведь буду  называть  вас  "доро-
гая", даже если вам это не очень нравится, так что, в общем-то, все рав-
но, я спрашиваю это просто для соблюдения приличий.
   - Вы не любите меня?
   - Разумеется, нет. А вы думали, что я вас люблю?
   - Слишком много вы о себе воображаете!
   - Ну ясно, думали! Как больно мне разрушать ваши иллюзии! Мне  следо-
вало бы полюбить вас, потому что вы очаровательны и обладаете множеством
восхитительных и никчемных дарований! Но на свете много столь же  очаро-
вательных, столь же одаренных и столь же никчемных дам, как вы.  Нет,  я
вас не люблю. Но вы нравитесь мне безмерно - мне  нравится  эластичность
вашей совести и ваших моральных правил, нравится ваш эгоизм, который  вы
весьма редко даете себе труд скрывать, нравится ваша  крепкая  жизненная
хватка, унаследованная, боюсь, от какого-то не очень далекого ирландско-
го предка-крестьянина.
   Крестьянина! Да это же просто оскорбительно! От возмущения она проле-
петала что-то бессвязное.
   - Не прерывайте меня! - попросил он, стиснув ей руку. - Вы  нравитесь
мне потому, что я нахожу в вас так много черт,  которые  сродни  мне,  а
сродство притягательно. Я вижу, что вы все еще чтите память  богоравного
и пустоголового мистера Уилкса, вероятнее всего, уже полгода покоящегося
в могиле. Но в вашем сердце должно найтись местечко и  для  меня,  Скар-
летт. Перестаньте вырываться, я делаю вам предложение. Я возжелал вас  с
первой же минуты, сразу, как только увидел в холле в  Двенадцати  Дубах,
где вы обольщали беднягу Чарли Гамильтона. Я хочу обладать вами - ни од-
ной женщины я не желают так, как вас, и ни одной не ждал так долго.
   От неожиданности у нее перехватило дыхание. Несмотря на все  его  ос-
корбительные слова, он все же любит ее и просто из  упрямства  не  хочет
открыто признаться в этом - боится, что она станет смеяться над ним. Ну,
вот теперь она ему покажет, сейчас он у нее получит.
   - Вы предлагаете мне стать вашей женой?
   Он выпустил ее руку и расхохотался так громко, что она вся  съежилась
в своем кресле-качалке.
   - Упаси боже, нет! Разве я не говорил вам, что не создан для брака?
   - Но... но... так что же...
   Он поднялся со ступеньки и, приложив руку к сердцу,  отвесил  ей  шу-
товской поклон.
   - Дорогая, - сказал он мягко, - отдавая должное вашему природному уму
и потому не пытаясь предварительно соблазнить вас, я предлагаю вам стать
моей любовницей!
   Любовницей!
   Это слово обожгло ей мозг, оно было оскорбительно, как плевок в лицо.
Но в первое мгновение она даже не успела почувствовать себя оскорбленной
- такое возмущение вызвала в ней мысль, что он считает  ее  непроходимой
дурой. Конечно, он считает ее полной идиоткой, если  вместо  предложения
руки и сердца, которого она ждала, предлагает ей это! Ярость, уязвленное
тщеславие, разочарование привели ее ум в такое смятение, что, уже не за-
ботясь о высоких нравственных принципах, которые он попрал, она выпалила
первое, что подвернулось ей на язык:
   - Любовницей? Что за радость получу я от этого, кроме  кучи  слюнявых
ребятишек?
   И умолкла, ужаснувшись собственных слов, прижав платок к губам. А  он
рассмеялся - он смеялся прямо до упаду, 'вглядываясь в темноте в ее рас-
терянное, помертвевшее лицо.
   - Вот почему вы мне нравитесь! Вы - единственная женщина, позволяющая
себе быть откровенной. Единственная женщина, умеющая подойти  к  вопросу
по-деловому, не пускаясь в дебри туманных рассуждений о нравственности и
грехе. Всякая другая сначала бы упала в обморок, а затем указала бы  мне
на дверь.
   Скарлетт вскочила с кресла, сгорая от стыда. Как это у нее вырвалось,
как могла она сказать такую вещь! Как могла она, получившая воспитание у
Эллин, сидеть и слушать эти унизительные речи,  да  еще  с  таким  бесс-
тыдством отвечать на них! Она должна была бы закричать. Упасть  в  обмо-
рок. Или молча, холодно встать и уйти. Ах, теперь уже поздно!
   - Я и укажу вам на дверь! - выкрикнула она, уже не  заботясь  о  том,
что Мелани или Миды у себя в доме могут ее услышать. -  Убирайтесь  вон!
Как вы смеете делать мне такие предложения! Что это я такое себе  позво-
лила... как вы могли вообразить... Убирайтесь! Я не желаю вас больше ви-
деть! Никогда! Все кончено на этот раз. И не вздумайте являться  сюда  с
вашими несчастными пакетиками с булавочками, с ленточками, все  равно  я
никогда вас не прощу... Я... я все, все расскажу папе, и он убьет вас!
   Он поднял с пола свою шляпу, поклонился, и она увидела, как в  полум-
раке, под темной полоской усов, блеснули в улыбке его зубы. Он  явно  не
был пристыжен, все это только забавляло его, и ее слова пробуждали в нем
лишь любопытство.
   Боже, как он мерзок! Она резко повернулась и направилась  в  дом.  Ей
хотелось с треском захлопнуть за собой дверь, но дверь держалась на крю-
ке, крюк заело в петле, и она, задыхаясь, старалась приподнять его.
   - Разрешите вам помочь? - спросил Ретт.
   Чувствуя, что, пробудь она здесь еще секунду, ее хватит  удар,  Скар-
летт бросилась вверх по лестнице и уже на площадке  услышала,  как  Ретт
аккуратно притворил за ней дверь.


   ГЛАВА XX

   Когда жаркий август с бесконечным грохотом канонады подходил к концу,
шум боя внезапно стих. Тишина, в которую погрузился город, казалась  пу-
гающей. При встречах на улице люди неуверенно, с беспокойством  смотрели
друг на друга, не зная, что их ждет. Тишина после дней, наполненных виз-
гом снарядов, не принесла облегчения натянутым нервам - напряжение слов-
но бы даже усилилось. Никто не знал, почему умолкли батареи  неприятеля;
никто ничего не знал и о судьбе войск - известно было только, что  много
солдат поднято из окопов, опоясывающих город, и переброшено  к  югу  для
обороны железной дороги. Никто не знал, где шли теперь бои, если они во-
обще шли, и на чьей стороне перевес в войне, если она еще идет.
   Новости передавались теперь из уст в уста. Не стало бумаги, не  стало
типографской краски, не стало рабочих. Газеты с начала осады не  выходи-
ли, и самые дикие слухи возникали невесть откуда и расползались по горо-
ду. В наступившей внезапно тишине толпы людей  начали  осаждать  главный
штаб генерала Худа, требуя информации; толпы собирались у телеграфа и на
вокзале в надежде хоть что-нибудь узнать, получить хоть какую-то  добрую
весть - ведь каждому хотелось верить: умолкнувшие пушки Шермана  говорят
о том, что янки бегут, войска конфедератов гонят их назад к Далтону.  Но
вестей не было. Молчали телеграфные провода, не шли поезда по единствен-
ной оставшейся в руках конфедератов дороге на юг,  почтовая  связь  была
прервана.
   Август с его пыльной безветренной жарой, казалось, задался целью  за-
душить внезапно примолкший город, обрушив весь свой изнуряющий  зной  на
усталых, истерзанных людей. Из Тары не было писем, и Скарлетт сходила  с
ума, хоть и старалась не подавать виду, - казалось, целая вечность прош-
ла с тех пор, как началась осада; казалось, всю свою жизнь Скарлетт жила
под неумолчный грохот пушек, пока внезапно не пала на город эта зловещая
тишина. А ведь всего тридцать дней минуло с начала осады. Всего тридцать
дней! Тридцать дней в городе, окруженном красными зияющими рвами окопов,
не смолкала канонада, тридцать дней вереницы санитарных фур и  запряжен-
ных волами повозок тянулись  к  госпиталям,  окропляя  пыльные  мостовые
кровью, а похоронные взводы, еле держась на ногах от усталости,  волокли
на кладбище еще не успевшие остыть трупы и сваливали их, словно поленья,
в наспех вырытые неглубокие канавы, тянувшиеся бесконечными рядами  одна
за другой.
   И всего четыре месяца, как янки двинулись на юг от Далтона! Всего че-
тыре месяца! Скарлетт вспоминала этот далекий день, и ей  казалось,  что
это было где-то в другой жизни. Нет, не может быть, чтобы  всего  четыре
месяца! С тех пор прошла целая жизнь.
   Четыре месяца назад! Да ведь четыре месяца назад Далтон, Резака, гора
Кеннесоу были лишь географическими названиями или станциями железных до-
рог. А потом они стали местами боев,  отчаянных,  безрезультатных  боев,
отмечавших путь отступления войск генерала Джонстона к Атланте. А теперь
и долина Персикового ручья, и Декейтер, и Эзра-Черч, и долина ручья Ютой
уже не звучали как названия живописных сельских местностей. Никогда  уже
не воскреснут они в памяти как тихие селения, полные радушных, дружелюб-
ных людей, или зеленые берега неспешно журчащих ручьев,  куда  отправля-
лась она на пикники в компании красивых офицеров.  Теперь  эти  названия
говорили лишь о битвах: неясная зеленая трава, на которой  она  сиживала
прежде, исполосована колесами орудий,  истоптана  сапогами,  когда  штык
встречался там со штыком, примята к земле трупами тех, кто  корчился  на
этой траве в предсмертных муках... И ленивые воды ручьев приобрели такой
багрово-красный оттенок, какого не могла придать им красная глина Джорд-
жии. Говорили, что Персиковый ручей стал совсем алым после того, как ян-
ки переправились на другой берег. Персиковый ручей, Декейтер, Эзра-Черч,
ручей Ютой. Никогда уже эти названия не будут означать  просто  какое-то
место на земле. Теперь это места могил, где друзья покоятся в земле, это
кустарниковые поросли и лесные чащи, где гниют тела  непогребенных,  это
четыре предместья Атланты, откуда Шерман пытался пробиться к  городу,  а
солдаты Худа упрямо отбрасывали его на исходные позиции.
   Наконец, в измученный неизвестностью город проникла весть - тревожная
весть, особенно для Скарлетт. Генерал Шерман  снова  ведет  наступление,
снова старается перерезать железную дорогу у Джонсборо. Теперь янки сос-
редоточились с этой стороны Атланты и вместо отдельных кавалерийских на-
летов готовят большой массированный удар. Войска  конфедератов,  покинув
линию обороны, в свою очередь, готовятся всей своей мощью обрушиться  на
противника. Этим и объяснялось наступившее затишье.
   "Почему именно у Джонсборо? - думала Скарлетт, и сердце ее  сжималось
при мысли о том, как близко это от Тары. - Почему они все время стремят-
ся туда? Не могут они разве перерезать железную дорогу где-нибудь в дру-
гом месте?"
   Уже неделю из Тары не было вестей, а последняя коротенькая  записочка
от Джералда только усилила ее тревогу. Кэррин  стало  хуже,  она  очень,
очень тяжело больна. А теперь бог весть еще когда доставят новую  почту,
бог весть когда сможет она узнать, жива ли Кэррин. Ах, почему, почему не
уехала она домой, как только началась осада, махнув рукой на Мелани!
   Под Джонсборо идут бои - это было все, что  стало  известно,  но  как
разворачиваются события на поле боя, не мог сказать никто, и самые дикие
слухи терзали город. Наконец из Джонсборо прискакал  вестовой  с  утеши-
тельным известием: янки отброшены от железной дороги. Однако им  удалось
ворваться в Джонсборо - они сожгли вокзал, перерезали телеграфные прово-
да и при отступлении взорвали "железнодорожные пути на  протяжении  трех
миль. Инженерные войска работают как одержимые, восстанавливая  железно-
дорожную колею, но на это потребуется время, так  как  янки  выдрали  из
земли шпалы, сложили из них костер, навалили  поверх  выдранные  рельсы,
раскалили их докрасна, а потом обвили ими телеграфные столбы,  превратив
их в подобие гигантских штопоров. А где сейчас достанешь  новые  рельсы,
где сейчас достанешь какой-нибудь металл!
   Нет, янки не дошли до Тары. Тот же самый вестовой, который привез де-
пеши генералу Худу, заверил в этом Скарлетт. На другой день после сраже-
ния, как раз перед отъездом в Атланту, он встретил в Джонсборо Джералда,
и тот попросил передать ей письмо.
   Но что понадобилось папе в Джонсборо? Молодой офицер, отвечая  на  ее
вопрос, отвел в сторону глаза. Джералд пытался найти  в  военных  частях
врача, который мог бы поехать с ним в Тару.
   Стоя на залитой солнцем веранде и произнося  слова  благодарности  за
хлопоты, которые взял на себя этот офицер, Скарлетт почувствовала, что у
нее слабеют колени. Кэррин умирает, иначе Джералд не стал бы искать док-
тора, доверился бы искусному врачеванию Эллин! Когда молодой офицер  ус-
какал, подняв облачко красной пыли, она дрожащими пальцами вскрыла  кон-
верт. В Конфедерации иссякли запасы бумаги, и Джералд написал свое  пос-
лание между строчек ее последнего письма к нему; прочесть его  было  не-
легко.
   "Дорогая дочка, твоя мать и обе сестры больны тифом. Они очень тяжело
больны, но мы должны надеяться на лучшее. Когда мама слегла, она  попро-
сила меня написать тебе, чтобы ты ни под каким видом не приезжала домой,
не подвергала себя и Уэйда опасности подхватить заразу.  Она  шлет  тебе
привет и просит помолиться за нее".
   "Помолиться за нее!" Скарлетт вихрем взлетела по лестнице  к  себе  в
спальню, упала на колени возле кровати и взмолилась господу так  горячо,
как никогда еще не молилась за всю свою жизнь. Она не  читала  привычных
молитв, просто повторяла снова и снова:
   - Матерь божья, не дай ей умереть! Я всегда буду хорошей,  только  не
дай ей умереть! Не дай ей умереть!
   Всю следующую неделю Скарлетт в ожидании  вестей  металась  по  дому,
словно раненое животное, вздрагивала, услыхав стук копыт, опрометью сбе-
гала ночью по лестнице, если какой-нибудь солдат стучался в дверь, но из
Тары вестей больше не было, и ей мнилось, будто весь континент,  во  всю
свою ширь, лег между нею и родным домом, хотя она и знала,  что  до  по-
местья всего двадцать пять миль пыльной дороги.
   Почта по-прежнему не работала, и никто не  знал,  где  теперь  войска
конфедератов и где янки и что они замышляют, и только одно понимали все:
тысячи солдат в серых мундирах и тысячи в синих сражаются  где-то  между
Атлантой и Джонсборо. А из Тары не было вестей уже неделю.
   Скарлетт достаточно нагляделась в госпитале на тифозных больных и по-
нимала, что может случиться при этой болезни за  неделю.  Эллин  больна,
быть может, умирает, а она торчит здесь, в Атланте, с беременной  женщи-
ной на руках, и две армии отделяют ее от родного дома.  Эллин  больна  -
быть может, умирает. Но как это могло случиться!  Эллин  же  никогда  не
хворает. Все это было настолько невообразимо, что выбивало почву  из-под
ног и создавало ощущение зыбкости. Кто угодно мог  заболеть,  только  не
она. Эллин ухаживала за больными - и они выздоравливали.  Она  не  может
заболеть. Скарлетт рвалась домой. Она рвалась в Тару с  отчаянием  испу-
ганного ребенка, видящего перед собой лишь одну всегда  надежную,  тихую
пристань.
   Домой! В невысокий белый дом с развевающимися белыми  занавесками  на
окнах, с густо поросшей клевером лужайкой, над которой  неумолчно  гудят
пчелы, с маленьким черным сорванцом на ступеньках веранды, деловито  ох-
раняющим цветочные клумбы от уток и индюшат, к безмятежному покою  крас-
ной земли и белоснежных хлопковых плантаций, миля за милей белеющих  под
солнцем! Домой!
   Почему не уехала она  домой  в  начале  осады,  когда  все  спасались
бегством из города! Ничего бы не случилось, если бы она увезла с собой и
Мелани, столько времени еще было впереди!
   "О, черт бы ее побрал! - в сотый раз подумала Скарлетт. -  Почему  не
могла она уехать с тетей Питти в Мейкон! Ее место там, с ее  родными,  а
вовсе не со мной. Я же ей не кровная родня. Чего она так за меня  уцепи-
лась? Уехала бы в Мейкон, а я бы поехала домой, к маме. Даже сейчас, да,
даже сейчас я бы еще могла пробраться домой, плюнув на янки, если бы  не
этот ребенок у нее в животе. Генерал Худ дал бы мне сопровождающего. Ге-
нерал Худ очень воспитанный человек, я наверное уговорила  бы  его  дать
мне сопровождающего и белый флаг, чтобы я могла пересечь  линию  фронта.
Так нет же - я должна сидеть тут и ждать появления этого  младенца!..  О
мамочка, мама, не умирай!.. Почему Мелани все никак не может родить? Се-
годня же пойду к доктору Миду и спрошу, нет ли какого-нибудь способа ус-
корить это дело, чтобы я могла уехать домой... если мне  удастся  раздо-
быть сопровождающего. Доктор Мид сказал, что роды  будут  тяжелые.  Боже
милостивый, а вдруг она умрет! Вдруг Мелани умрет. Умрет. И Эшли... Нет,
об этом нельзя думать, это скверно. Но ведь Эшли... Нет, не хочу об этом
думать, его же все равно, наверное, уже нет в живых. И он  взял  с  меня
слово, что я позабочусь о ней. Но... но если я не очень буду  заботиться
о ней и она умрет, а Эшли все еще жив... Нет, я не  должна  так  думать.
Это грешно. А я обещала господу быть хорошей, если он не даст маме  уме-
реть. Господи, хоть бы этот ребенок родился, наконец! Хоть бы уж я могла
выбраться отсюда, уехать домой... куда угодно, только подальше отсюда!"
   Она возненавидела этот зловеще притихший город, который так полюбился
ей когда-то... Да он и не был похож на ту  веселую,  бесшабашно  веселую
Атланту, которая ее очаровала. Эти страшные,  погруженные  в  безмолвие,
словно по ним прошла чума, улицы, такие  тихие,  такие  чудовищно  тихие
после грохота канонады. В шуме боя, в чувстве опасности было что-то бод-
рящее. Наступившая тишина таила в себе только безмерный ужас. Город  ка-
зался населенным призраками-призраками страха, тревоги, воспоминаний.  У
людей заострились лица, а те солдаты, что попадались Скарлетт на  глаза,
были походки на выдохшихся бегунов, которые заставляют себя сделать  от-
чаянный рывок на финишной прямой, когда состязание уже безнадежно проиг-
рано.
   Наступили последние дни августа, и стали  доходить  упорные  слухи  о
жесточайших боях, каких еще не было за все время битвы за  Атланту.  Бои
шли где-то на юге. В городе уже никто не пытался улыбаться или шутить  -
все напряженно ждали исхода боев. Теперь и здесь все понимали то, что на
фронте поняли две недели назад: дни Атланты сочтены; если дорога на Мей-
кон будет отрезана. Атланта падет.
   Утром первого сентября Скарлетт проснулась с гнетущим чувством  стра-
ха, который поселился в ней накануне вечером, лишь только  она  опустила
голову на подушку. Еще одурманенная сном, она подумала:  "Из-за  чего  я
так встревожилась вчера, ложась спать? Да, сражение. Вчера где-то  прои-
зошла большая битва! Боже мой, кто же победил?" Она сразу села в  посте-
ли, протирая глаза, и тяжесть снова сдавила ее сердце.
   Воздух был душен даже в эти утренние часы, предвещая палящий полуден-
ный зной, - раскаленное солнце в беспощадной, сверкающей  синеве  небес.
Улица за окном безмолвствовала. Ни скрипа колес в тишине, ни топота мар-
ширующих ног, подымающих красную пыль. Из соседних домов  не  доносилось
певучих негритянских голосов, из кухонь не тянуло аппетитным запахом ут-
ренней стряпни: все соседи, за исключением миссис Мид и миссис  Мерриуэ-
зер, уехали в Мейкон. Но и из этих двух  домов  не  долетало  ни  звука.
Дальше, в торговой части улицы, тоже было тихо: магазины и конторы  зак-
рыты, заколочены досками, а их владельцы рассыпались по округе с винтов-
ками в руках.
   В это утро тишина показалась Скарлетт еще более грозной, чем  накану-
не, чем во все зловеще тихие дни минувшей недели; ей уже не  захотелось,
как прежде, понежиться, потянуться, зарыться поглубже в подушки, она то-
ропливо поднялась с постели и подошла к  окну  в  надежде  увидеть  хоть
чье-то знакомое лицо, хоть что-нибудь, что могло бы поднять ее  дух.  Но
улица была пустынна. Ей бросилось в глаза, что все  еще  зеленая  листва
деревьев пожухла под толстым слоем красной пыли, а цветы перед домом вя-
ли без ухода.
   "Гроза!" - подумалось ей, и, как у всякой сельской жительницы, следом
пришла с детства привычная мысль: "Да, дождь нам сейчас необходим". Но в
следующую секунду она уже поняла: "Дождь? Нет! Какой там дождь! Это пуш-
ки!"
   С бьющимся сердцем она перегнулась через подоконник, ловя ухом  дале-
кий гул, стараясь определить, с какой стороны он  доносится.  Но  глухие
раскаты были слишком далеки. "О господи! - взмолилась она. - Хоть бы  из
Мариетты! Или из Декейтера! Или с Персикового ручья! Только бы не с юга!
О, лишь бы не с юга!" Она крепче ухватилась за раму окна, напрягая слух.
Далекие раскаты стали слышней. И они доносились с южной стороны города.
   Пушки с юга! А так, к югу от города-Джонсборо и Тара и... Эллин!
   Может быть, сейчас, сию минуту, янки уже в Таре! Она снова  прислуша-
лась, но кровь стучала у нее в висках, заглушая все звуки. Нет,  это  не
из Джонсборо. Стрельба была бы слышна слабее, не так отчетливо: Джонсбо-
ро слишком далеко от Атланты. Но янки, должно быть, милях в десяти отсю-
да по дороге на Джонсборо, может быть, у маленького селения  Раф-энд-Ре-
ди. Впрочем, оттуда до Джонсборо тоже едва будет десять миль.
   Пушки били с юга. Быть может, это был  похоронный  звон,  возвещавший
конец Атланты. Но Скарлетт, теряя голову при мысли о грозящей ее  матери
опасности, понимала лишь одно: стреляют с юга - значит, близко от  Тары.
Ломая руки, она принялась ходить по комнате из угла в угол, и впервые за
всю войну мысль о том, что армия конфедератов может потерпеть поражение,
явилась ей во всем своем ужасном значении. Сознание, что солдаты  Шерма-
на, быть может, подходят к Таре, Наставило ее впервые подумать о возмож-
ности столь страшного исхода войны, охватить разумом весь ужас  происхо-
дящего, сделало то, чего не могли сделать ни рев снарядов,  от  которого
разлетались стекла в окнах, ни голод, ни  отсутствие  одежды,  ни  сотни
умиравших на ее глазах людей. Солдаты Шермана в нескольких милях от  Та-
ры! И если даже их побьют, они, отступая, могут выйти к Таре. И куда ук-
рыться тогда Джералду с тремя больными женщинами на руках!
   О, если бы только ей очутиться сейчас дома, с ними, пусть бы даже там
были янки! Босиком, в ночной рубашке, путавшейся между ног, она металась
по комнате, а страшное предчувствие беды все крепло и крепло. Она  хочет
домой, домой! К Эллин!
   Снизу, из кухни, донесся звон посуды:  Присей  готовила  завтрак.  Но
Бетси, кухарки миссис Мид, не было слышно. Тонкий,  пронзительный  голос
Присей затянул уныло:
   - "Еще день, еще два свою ношу нести..."
   Ее пение действовало Скарлетт на нервы, печальные слова тревожно  бе-
редили душу, и, накинув капот, она выбежала на площадку лестницы,  отво-
рила дверь на черный ход и крикнула:
   - Присей! Заткнись, перестань выть!
   - Да, мэм, - угрюмо прозвучало в ответ, и Скарлетт глубоко вздохнула,
устыдясь своей внезапной вспышки.
   - Где Бетси?
   - Не знаю. Не пришла.
   Скарлетт направилась к спальне Мелани, приотворила дверь и  заглянула
в залитую солнцем комнату. Мелани в ночной  рубашке  лежала  в  постели,
глаза у нее были закрыты, под глазами - черные круги, отекшее личико ут-
ратило свой нежный, напоминавший  сердечко  овал,  стройное  тело  стало
уродливо бесформенным. Поглядел бы Эшли на нее сейчас, мелькнула у Скар-
летт злорадная мысль. Ни одна беременная женщина  не  казалась  Скарлетт
такой безобразной, как Мелани. Словно почувствовав на  себе  ее  взгляд,
Мелани открыла глаза, и слабая приветливая улыбка озарила ее лицо.
   - Входи же, - позвала она, неуклюже поворачиваясь на бок. - Я просну-
лась на заре и все время думала, и знаешь, Скарлетт,  я  хочу  попросить
тебя кое о чем.
   Скарлетт вошла в спальню и присела на залитую нестерпимо ярким  солн-
цем постель.
   Мелани взяла руку Скарлетт и мягко, доверчиво ее пожала.
   - Дорогая, - сказала она, - я слышала стрельбу и очень  расстроилась.
Это со стороны Джонсборо?
   - Угу, - пробормотала Скарлетт, и сердце у нее снова болезненно зако-
лотилось.
   - Я понимаю, как ты тревожишься. Я знаю, ты бы уехала  домой  еще  на
прошлой неделе, когда узнала, что твоя мама больна. Ты  осталась  только
из-за меня, верно?
   - Верно, - безжалостно подтвердила Скарлетт.
   - Скарлетт, дорогая, ты так добра ко мне. Родная сестра не  могла  бы
быть добрее и самоотверженнее тебя. И я еще больше люблю  тебя  за  это.
Мне очень больно, что я стою у тебя на пути.
   Скарлетт смотрела на нее молча. "Она любит меня? Вот идиотка!"
   - Послушай, Скарлетт, я лежала и думала и решила обратиться к тебе  с
очень большой просьбой. - Она снова, крепче, сжала ее руку. - Если я ум-
ру, ты возьмешь моего ребенка?
   Широко раскрытые, лихорадочно блестящие глаза Мелани были  устремлены
на нее с неясной и настойчивой мольбой.
   - Возьмешь?
   Скарлетт выдернула руку, чувствуя, как ее охватывает страх. От неожи-
данности и испуга голос ее прозвучал грубо.
   - Не будь идиоткой, Мелли! Ты не умрешь. Каждой  женщине,  когда  она
ждет первого ребенка, кажется, что она умрет. Я знаю, со мной  тоже  так
было.
   - Нет, неправда. Ты никогда ничего не боишься. Ты это говоришь, прос-
то чтобы подбодрить меня. А я не боюсь умереть, но боюсь за  маленького,
если Эшли... Скарлетт, обещай, что ты возьмешь себе моего ребенка,  если
я умру. Тогда я не буду бояться смерти.  Тетушка  Питти  слишком  стара,
чтобы воспитать  ребенка,  а  Милочка  и  Индия  -  они  очень  хорошие,
только... Я хочу, чтобы моего малютку взяла ты.  Обещай  мне,  Скарлетт.
Если это будет мальчик, воспитай его похожим на Эшли, а если  девочка...
Я хочу, чтобы она была похожа на тебя, дорогая.
   - Тысяча чертей! - вне себя воскликнула Скарлетт, вскакивая с  посте-
ли. - Неужели мало нам несчастий, чтобы ты еще толковала о смерти!
   - Прости меня, дорогая. Но дай слово. Мне кажется, все должно  совер-
шиться сегодня. Я чувствую, что сегодня. Пожалуйста, обещай.
   - Ладно. Обещаю, - сказала Скарлетт, в полном замешательстве глядя на
нее сверху вниз.
   "Неужели Мелани в самом деле так глупа, неужели она не понимает,  что
я люблю Эшли? Или она все понимает и потому-то и думает, что  я  позабо-
чусь о его ребенке?" Скарлетт с трудом подавила бешеное  желание  задать
ей этот вопрос - он уже готов был слететь у нее с языка, но  тут  Мелани
снова взяла ее руку и приложила к своей щеке. Взгляд ее стал спокоен.
   - Почему ты думаешь, что это будет сегодня, Мелли?
   - У меня с рассвета начались схватки, правда, еще не очень сильные.
   - Вот оно что! Почему же ты не позвала меня? Я сейчас пошлю Присей за
доктором Мидом.
   - Нет, пока не надо, Скарлетт. Ты знаешь, сколько у него дел, как они
все там заняты работой. Просто сообщи ему, что он может нам понадобиться
сегодня. И пошли за миссис Мид, попроси ее прийти, посидеть со мной. Она
будет знать, когда настанет время посылать за доктором.
   - Да перестань ты разыгрывать из себя святую. Сама знаешь, что доктор
нужен тебе не меньше, чем им там в госпитале. Я пошлю за ним сейчас же.
   - Ну пожалуйста, не надо. Иногда это длится целый день, и я не  могу,
чтобы доктор часами сидел здесь, в то время как он нужен всем этим  бед-
нягам в госпитале. Пошли только за миссис Мид. Она поймет, когда  потре-
буется доктор.
   - Что ж, будь по-твоему, - сказала Скарлетт.


   ГЛАВА XXI

   Как только Присей отнесла завтрак Мелани, Скарлетт тут  же  отправила
ее за миссис Мид, а сама села завтракать с Уэйдом. Но кусок не шел ей  в
горло. Она со страхом думала о том, что Мелани пришло время  родить,  и,
бессознательно прислушиваясь к отдаленному  грохоту  орудий,  впервые  в
жизни почувствовала, что у нее совсем нет аппетита. И с  сердцем  твори-
лось что-то странное: несколько минут  оно  билось  нормально,  а  потом
вдруг делало отчаянный толчок, и тогда у нее  начинало  тоскливо  сосать
под ложечкой. Она с трудом глотала густую клейкую  мамалыгу,  и  никогда
еще напиток из жареной кукурузы и молотого батата, сходивший  теперь  за
кофе, не казался ей таким омерзительным. Без сахара, без сливок это пой-
ло было горьким,  как  желчь,  а  "подслащивание"  с  помощью  сорго  не
очень-то помогало. Сделав глоток, она отодвинула чашку. Янки  лишили  ее
удовольствия пить настоящий кофе с сахаром и сливками,  и  одного  этого
было уже достаточно, чтобы она возненавидела их всей душой.
   Уэйд вел себя сегодня как-то тише обычного и не хныкал, как всегда по
утрам, отказываясь есть мамалыгу. Он молча жевал ненавистную кашу, кото-
рую она ложку за ложкой совала ему в рот, и громко  чмокал,  запивая  ее
водой. Его большие, карие, круглые, как долларовые монеты, глаза с детс-
кой тревогой следили за каждым движением  матери,  словно  ее  затаенные
страхи передались ему. Когда с завтраком было покончено, Скарлетт отпра-
вила его во двор играть и с облегчением проследила за тем, как он проко-
вылял по примятой траве к своему игрушечному домику.
   Она встала из-за стола и, подойдя к лестнице на второй этаж,  остано-
вилась в нерешительности. Надо было подняться к Мелани, посидеть с  ней,
постараться отвлечь ее от мыслей о предстоящем испытании, но  у  нее  не
хватало сил подвигнуть себя на это. Надо же было Мелани  выбрать  именно
такой день из всех дней в году, чтобы начать рожать! Да еще толковать  о
смерти!
   Она присела на нижнюю ступеньку лестницы и постаралась взять  себя  в
руки. Мысли ее обратились к вчерашней битве, и снова встал вопрос: каков
же был ее исход? Как странно, что где-то рядом, всего в нескольких милях
идет бой, а до них не доходит никаких вестей! Какая необычная тишина ца-
рит на этом обезлюдевшем конце города, как не похоже это на то, что тво-
рилось здесь во время битвы за Персиковый ручей! Сражение шло  где-то  к
югу, далеко от города, а дом тетушки Питтипэт был последним на  северной
окраине города, и воинские части, спешившие на подкрепление, не проходи-
ли ускоренным маршем по этой улице, и санитарные кареты не проезжали  по
ней, и не ковыляли возвращавшиеся с линии огня  раненые.  Вероятно,  все
это происходило сейчас на южной окраине, подумала Скарлетт и возблагода-
рила бога за то, что она этого не видит. Если бы только еще все  живущие
в их конце Персиковой улицы не убежали из города-все, кроме Мидов и Мер-
риуэзеров! Ей стало так одиноко здесь теперь. Останься дома хотя бы  дя-
дюшка Питер, она послала бы его сейчас в  штаб  узнать,  какие  вести  с
фронта. Впрочем, если бы не Мелани, она сама, ни минуты не медля, броси-
лась бы в город и все разузнала. Но пока миссис Мид не пришла,  оставить
Мелани нельзя. Миссис Мид. Почему она не идет? И куда подевалась Присей?
   Скарлетт встала, вышла на веранду и  в  нетерпеливом  ожидании  стала
вглядываться вдаль, но дом Мидов не был виден из-за деревьев за  изгибом
улицы, а улица была пустынна. Наконец вдали показалась Присей:  она  шла
одна, не спеша, словно прогуливаясь, и,  покачивая  бедрами,  оглядывала
через плечо свои развевающиеся сзади юбки.
   - Что ты тащишься, как старая черепаха! - накинулась на нее Скарлетт,
когда Присей вошла в калитку. - Что сказала миссис Мид? Скоро  она  при-
дет?
   - Ее там нету, - сказала Присей.
   - А где же она? Когда вернется домой?
   - Так понимаете, мэм, - сказала Присей, наслаждаясь своей важной мис-
сией и невыносимо растягивая слова, - кухарка говорит, миссис Мид -  она
уехала утром, раным-рано, потому как молодого  мистера  Фила  ранило,  и
миссис Мид взяла кабриолет и этого старика Талбота, и Бетси,  и  поехала
за мистером Филом - привезти домой. Кухарка говорит, он сильно ранен,  и
миссис Мид к нам не придет.
   Скарлетт захотелось схватить ее за плечи и хорошенько встряхнуть. По-
чему черные слуги всегда с таким  торжественным  видом  приносят  дурные
вести?
   - Ладно. Не стой тут как идиотка. Ступай к миссис Мерриуэзер и попро-
си ее прийти или прислать свою няньку. Давай, живо.
   - Да их там нет никого, мисс Скарлетт. Я по дороге заходила туда, по-
сидеть с ихней нянюшкой. Так они все ушли. И дом заперли. Видать, в гос-
питале они.
   - Так вот ты где болталась! Когда я тебя куда-нибудь посылаю,  изволь
идти куда велено, а не "посидеть с нянюшкой". Ступай...
   Она задумалась. Кто же из знакомых остался в городе, кто  мог  бы  ей
помочь? Миссис Элсинг. Эта дама, правда, сильно невзлюбила ее в  послед-
нее время, но зато она всегда очень нежно относилась к Мелани.
   - Ступай к миссис Элсинг, толково объясни ей все  и  вежливо  попроси
прийти сюда. И слушай меня внимательно, Присей. Мисс Мелли сегодня долж-
на родить, и ты можешь понадобиться каждую минуту. Так что быстро - туда
и обратно.
   - Хорошо, мэм, - сказала Присей, повернулась и медленно-медленно, не-
хотя поплелась к калитке.
   - Живее, ты, мешок с трухой!
   - Да, мэм.
   Присей сделала вид, что прибавила шагу, и Скарлетт вернулась  в  дом.
Снова она постояла в нерешительности, прежде  чем  подняться  к  Мелани.
"Придется сказать ей, почему миссис Мид не может прийти, и она, конечно,
разволнуется, узнав, что Фил Мид серьезно ранен. Ладно, что-нибудь  сов-
ру".
   Она вошла в спальню к Мелани и увидела на подносе нетронутый завтрак.
Мелани лежала на боку, в лице ни кровинки.
   - Миссис Мид в госпитале, - сказала Скарлетт. - Но придет миссис  Эл-
синг. Тебе плохо?
   - Не очень, - солгала Мелани. - Скарлетт, как долго у тебя это было с
Уэйдом?
   - Раз - и готово, - с наигранной бодростью отвечала Скарлетт. - Я бы-
ла во дворе и едва успела добежать до дома. Мамушка сказала: "Позор,  да
и только! Прямо как простая негритянка!"
   - Хорошо бы и у меня было, как у негритянки, - сказала Мелани с выму-
ченной улыбкой, которая тут же погасла. Лицо ее исказилось от боли.
   Скарлетт скользнула взглядом по безнадежно узким  бедрам  Мелани,  но
сказала ободряюще:
   - Право же, это совсем не так страшно.
   - Да я понимаю. Верно, я просто трусиха. А... а миссис  Элсинг  скоро
придет?
   - Скоро, скоро, - сказала Скарлетт. - Я пойду, достану свежей воды из
колодца и оботру тебя губкой. Жара сегодня.
   Доставая воду, она медлила как могла-тянула время - и поминутно бега-
ла поглядеть, не идет ли Присей. Но Присей не было видно, и в конце кон-
цов Скарлетт опять поднялась к Мелани, обтерла губкой ее потное  тело  и
расчесала длинные темные волосы.
   Прошел час, и наконец с улицы долетел звук шаркающих по земле подошв,
и, выглянув из окна, Скарлетт увидела Присей: девчонка шла  неторопливо,
снова, как в прошлый раз, вертя головой во все стороны и охорашиваясь, с
таким видом, словно выступала на сцене.
   "Когда-нибудь я отлуплю эту негодяйку", - в бешенстве подумала  Скар-
летт, сбегая по ступенькам ей навстречу.
   - Миссис Элсинг в госпитале. Ихняя кухарка говорит: поезд утром  при-
вез много раненых солдатиков. Она варит суп,  понесет  туда.  Она  гово-
рит...
   - Не важно, что она говорит, - оборвала ее Скарлетт, чувствуя, как  у
нее упало сердце. - Надень чистый фартук, пойдешь в госпиталь.  Отнесешь
записку доктору Миду, а если его там нет, отдай ее  доктору  Джонсу  или
другому доктору. И если не вернешься быстро, я шкуру с тебя спущу.
   - Да, мэм.
   - И спроси кого-нибудь из джентльменов, как там дела на фронте. А ес-
ли они ничего не знают, добеги до вокзала, расспроси машинистов, которые
привозят раненых. Спроси, где идут бои - далеко ли от Джонсборо.
   - Господи помилуй, мисс Скарлетт! - Черное лицо Присей неожиданно ис-
казилось от страха. - А в Таре тоже янки?
   - Почем я знаю. Говорят тебе - расспроси.
   - Господи помилуй! Мисс Скарлетт! Что они сделают с моей мамкой?
   И Присей вдруг завыла в голос, чем окончательно  вывела  Скарлетт  из
себя.
   - Перестань реветь! Напугаешь миссис Мелли! Ступай смени фартук,  жи-
во!
   Подхлестнутая окриком, Присей скрылась в доме, а  Скарлетт  торопливо
нацарапала записку на полях письма Джералда - единственного клочка бума-
ги, сыскавшегося в доме. Когда она складывала записку так, чтобы ее пос-
лание оказалось на виду, ей невольно бросились в глаза слова, нацарапан-
ные рукой Джералда, - "мама слегла... тиф... ни под каким видом не  при-
езжай домой..." - и к горлу подступил комок. Если бы не Мелани, она сей-
час же, сию минуту бросилась бы домой, добралась бы до дому хоть пешком.
   Зажав письмо в руке. Присей на этот раз припустилась чуть не бегом, а
Скарлетт поднялась наверх, наспех придумывая, как бы  ей  половчее  сов-
рать, почему не пришла миссис Элсинг. Но Мелани ни о  чем  не  спросила.
Она лежала на спине, лицо ее казалось умиротворенно-спокойным. И у Скар-
летт немного отлегло от сердца.
   Она села и стала говорить о разных пустяках, но мысль о Таре и о том,
что янки могут одержать победу, безжалостно сверлила ее  мозг.  Скарлетт
думала об умирающей Эллин, о рвущихся в  Атланту  янки,  которые  начнут
всех резать и все жечь. Мысли текли под далекие глухие раскаты канонады,
неустанно звучавшие в ушах, обдавая ее волнами  страха.  И  она  наконец
умолкла, уперев невидящий взгляд в окно на недвижную пыльную листву  де-
ревьев над жаркой, тихой улицей. Мелани молчала тоже  -  лишь  время  от
времени ее спокойное лицо сводила судорога боли.
   И всякий раз после схватки она говорила:
   - Знаешь, не так уж это и больно. -  И  Скарлетт  понимала,  что  она
лжет. А ей было бы легче, если бы Мелани выла от боли, а не терпела так,
молча. Она знала, что должна бы пожалеть Мелани, но не испытывала к  ней
ни капли сочувствия. Собственные тревоги раздирали ее мозг. Кинув взгляд
на перекошенное болью лицо, она вдруг подумала: надо же  было  так  слу-
читься, чтобы из всех людей на свете именно  она  оказалась  прикованной
здесь к Мелани в эти ужасные минуты, хотя по существу они  совсем  чужие
друг другу, и она ненавидит Мелани и в душе даже желает ей  смерти!  Что
ж, быть может, ее желание исполнится, и быть может, еще до  исхода  дня.
При этой мысли суеверный страх ознобом пробежал у нее  по  коже.  Желать
кому-то смерти - это не приводит к добру, это почти так же  опасно,  как
кого-нибудь проклясть. Проклятие падает на голову проклинающего, говари-
вала Мамушка. Скарлетт торопливо прочла про себя молитву, чтобы бог сох-
ранил Мелани жизнь, а вслух лихорадочно залепетала первое, что подверну-
лось на язык. Прошло несколько минут, и Мелани положила горячую руку  на
ее запястье.
   - Не старайся занимать меня беседой, дорогая. Я знаю, как у тебя тре-
вожно на душе. Мне больно, что я причиняю тебе столько хлопот...
   Скарлетт примолкла, но сидеть спокойно она не могла. Что  ей  делать,
если ни доктор, ни Присей не подоспеют вовремя? Она подошла к окну, пог-
лядела на улицу, снова опустилась на стул. Потом встала  и  выглянула  в
другое окно - напротив.
   Прошел час, за ним второй. Был уже полдень, солнце стояло в зените  и
палило нещадно, и ни малейшее  дуновение  ветерка  не  шевелило  пыльной
листвы. У Мелани участились схватки. Ее длинные волосы взмокли от  пота,
на рубашке, там, где она прилипла к  телу,  обозначились  темные  пятна.
Скарлетт молча освежала ее лицо мокрой губкой, но ее грыз страх.  Госпо-
ди, а что, если роды начнутся прежде, чем придет доктор? Что  тогда  де-
лать? Она же ничего в этом не смыслит! Вот этого она и боялась  все  эти
дни. Она отчасти полагалась на Присей, в случае, если нельзя будет  раз-
добыть доктора, ведь Присси обучена принимать роды, она это говорила  не
раз. Но где она. Присей? Почему не возвращается? И  почему  не  приходит
доктор? Скарлетт снова подошла к окну и поглядела на улицу.  Она  напря-
женно прислушивалась, и внезапно ей показалось... Нет, верно, это ей по-
чудилось... Ей показалось, что грохот канонады стал  глуше,  отдаленней.
Если так, значит, бои идут ближе к Джонсборо и, значит...
   Наконец, еще раз высунувшись из окна, она увидела Присей,  вприпрыжку
спешившую к дому. Подняв голову и заметив Скарлетт, Присей широко  рази-
нула рот, собираясь что-то крикнуть. Черное лицо было  перекошено  стра-
хом, и, боясь, что Присси своим криком встревожит Мелани, Скарлетт  пос-
пешно приложила палец к губам и отошла от окна.
   - Пойду принесу воды похолоднее, - сказала она, глядя в  темные,  за-
павшие глаза Мелани и стараясь улыбнуться. И быстро  вышла  из  комнаты,
плотно притворив за собой дверь.
   Присей, запыхавшаяся, сидела в холле на нижней ступеньке лестницы.
   - Они в Джонсборо, мисс Скарлетт! Говорят, наших жентмунов бьют.  Ой,
беда! Мисс Скарлетт! Что теперь будет с ма и Порком? Ой,  беда!  А  что,
как янки придут сюда? Ой, беда!
   Скарлетт зажала ей рот рукой, заглушив причитания.
   - Замолчи ты, бога ради!
   Да, что будет с ними, если придут янки? Что будет с  Тарой?  Страшным
усилием воли Скарлетт заставила эту мысль уйти на время куда-то  вглубь,
чтобы обратиться к самым неотложным делам. Если  только  она  начнет  об
этом думать, то завизжит и завоет от страха, как Присей.
   - Где доктор Мид? Когда он придет?
   - Да я его не видала, мисс Скарлетт.
   - Что?!
   - Не видала, мэм. Его нет в госпитале. Миссис Мерриуэзер и миссис Эл-
синг тоже нет. Говорят, он в сарае, на путях, туда раненых  привезли  из
Джонсборо. А я, мисс Скарлетт, побоялась идти туда, там, говорят,  мерт-
вяки... Я мертвяков боюсь...
   - А другие доктора?
   - Ей-богу, мисс Скарлетт, я не могла никак дать им почитать,  что  вы
написали. Они все там как с ума посходили. Один доктор сказал: "Поди  ты
к черту! Не вертись под ногами! Какие еще младенцы, когда тут прорва лю-
дей помирает! Позови какую ни на есть бабку, она поможет". Тогда я пошла
и стала всех спрашивать, как вы мне велели, - что  слыхать,  а  все  как
есть в одну душу: "В Джонсборо бои, бои в Джонсборо", и тогда я...
   - Ты говоришь, доктор Мид на вокзале?
   - Да, мэм. Он...
   - Ну, слушай меня внимательно. Я пойду за доктором Мидом, а ты сиди с
мисс Мелани и делай все, что она тебе велит. И посмей только сказать ей,
где идут бои, я тебя продам перекупщикам, богом клянусь! И не говори ей,
что другой доктор тоже не может прийти. Поняла?
   - Да, мэм.
   - Вытри глаза, набери свежей воды в кувшин и  ступай  наверх.  Оботри
мисс Мелани губкой. Сказки, что я пошла за доктором Мидом.
   - Ей уже скоро родить, мисс Скарлетт?
   - Не знаю. Боюсь, что скоро, но, впрочем, не знаю. Тебе лучше  знать.
Ступай наверх.
   Скарлетт схватила с подзеркальника свою широкополую соломенную шляпу,
нахлобучила ее кое-как на голову. Бросив отсутствующий взгляд в зеркало,
она машинально поправила выбившуюся прядь. Мелкая, холодная дрожь  стра-
ха, зародившегося где-то под ложечкой, расползлась  по  всему  покрытому
жаркой испариной телу и отозвалась в кончиках похолодевших пальцев, ког-
да они коснулись горячей щеки. Скарлетт торопливо вышла из дома под сле-
пящее солнце. Она быстро шла по Персиковой улице, и кровь стучала у  нее
в висках от зноя. Издали, то нарастая, то затихая, доносился  гул  голо-
сов. Вскоре она почувствовала, что ей трудно дышать от  туго  затянутого
корсета, но не умерила шага. Голоса звучали все громче.
   В конце улицы, ближе к Пяти Углам, царило странное оживление,  как  в
разворошенном муравейнике. Негры с искаженными от страха лицами метались
туда-сюда. Белые ребятишки, плача, сидели без  присмотра  на  крылечках.
Улица была забита военными фургонами, санитарными каретами с ранеными  и
всякого рода повозками, доверху нагруженными мебелью, сундуками,  баула-
ми. Какие-то верховые, выскакивая из боковых  проездов,  устремлялись  к
штабу Худа. Перед домом Боннеллов, держа под уздцы впряженную в  коляску
лошадь, стоял старик Амос, и при виде Скарлетт глаза у него округлились.
   - Вы что ж - еще не уехали, мисс Скарлетт? Мы вот  собрались.  Старая
мисс упаковывает пожитки.
   - Собрались? Куда?
   - А кто его знает, мисс. Куда-нибудь. Янки подходят!
   Скарлетт поспешила дальше, даже не попрощавшись. Янки подходят! Возле
часовни Уэсли она приостановилась, чтобы перевести дыхание и унять неис-
тово колотившееся сердце. Надо успокоиться, иначе она потеряет сознание.
Она стояла, ухватившись за фонарный столб, и увидела офицера, скакавшего
верхом от Пяти Углов. Не раздумывая, она выбежала на  середину  улицы  и
замахала рукой.
   - Постойте! Пожалуйста, остановитесь!
   Рывком натянув поводья, офицер поднял лошадь на дыбы. Усталое, проре-
занное глубокими складками лицо его  выдавало  страшное  напряжение,  но
когда он увидел Скарлетт, потрепанная серая шляпа тотчас слетела у  него
с головы.
   - Мадам?
   - Скажите, это правда? Янки подходят?
   - Боюсь, что так.
   - Вы это точно знаете?
   - Да, мадам. Я это знаю. Полчаса назад в штаб прибыла депеша с  линии
огня из Джонсборо.
   - Из Джонсборо? Вы уверены?
   - Уверен, мадам. Нет смысла тешить себя красивыми  иллюзиями,  мадам.
Депеша была от генерала Харди, и в ней говорилось: "Я проиграл  битву  и
отвожу войска".
   - О боже!
   Офицер поглядел на нее, и на угрюмом усталом лице его  не  отразилось
никаких чувств. Он собрал поводья и надел шляпу.
   - О, сэр, прошу вас, еще минуту. Что же нам теперь делать?
   - Затрудняюсь ответить, мадам. Армия покидает Атланту.
   - Покидает? А нас бросает на произвол судьбы?
   - Боюсь, что так, мадам.
   Он пришпорил коня, и его как ветром сдуло, а Скарлетт осталась стоять
посреди улицы, утонув по щиколотку в красной пыли.
   Янки подходят. Армия покидает город. Янки подходят.  Что  же  делать?
Куда бежать? Нет, бежать нельзя. Там Мелани, она ждет ребенка.  Господи,
зачем женщины производят на свет детей! Не будь  Мелани,  она  взяла  бы
Уэйда и Присей и спряталась бы с ними в лесу, и янки никогда не нашли бы
их там. Но Мелани нельзя увести в лес. Сейчас нельзя. О, если бы она ро-
дила раньше, хотя бы вчера, быть может, их посадили  бы  в  какую-нибудь
санитарную карету и увезли и спрятали бы где-нибудь. А теперь...  Теперь
надо разыскать доктора Мида и заставить его пойти к Мелани. Может  быть,
он сделает что-нибудь, чтобы она скорее родила.
   Скарлетт подобрала юбки и побежала по улице, и в топоте ее  шагов  ей
слышалось: "Янки подходят! Янки подходят!" На площади  Пяти  Углов  было
полно народу, и все бежали куда-то, не видя  друг  друга,  протискиваясь
между санитарными фургонами, повозками, запряженными волами, и  экипажа-
ми, которые везли раненых.
   Глухой гул волнами перекатывался над толпой, словно на берегу  в  час
прибоя.
   И тут странное, немыслимое зрелище предстало глазам Скарлетт. Со сто-
роны вокзала надвигалась толпа женщин с окороками на плечах. А за женщи-
нами, сгибаясь под тяжестью банок с черной патокой, едва поспевали ребя-
тишки. Мальчишки постарше тащили мешки с  картофелем  и  кукурузой.  Ка-
кой-то старик катил на тачке бочонок муки. Мужчины, женщины, дети тороп-
ливо шагали, изнемогая под грузом мешков, ящиков, пакетов с провизией  -
такого количества провизии Скарлетт не доводилось видеть за  целый  год.
Внезапно толпа расступилась, давая  дорогу  мчавшемуся,  кренясь  то  на
один, то на другой бок, кабриолету.  В  кабриолете  хрупкая,  элегантная
миссис Элсинг, с хлыстом в руке, стоя правила лошадью. Бледная, без  го-
ловного убора, с длинными седыми волосами, струившимися вдоль спины, она
неистово стегала лошадь и была похожа на фурию.  На  сиденье  ее  черная
нянька Мелисси, подскакивая на ухабах, одной рукой прижимала к себе  ку-
сок жирной свиной грудинки, а другой рукой и ногами  старалась  удержать
на месте гору ящиков и мешков, наваленных в кабриолет.  Один  из  мешков
лопнул, и сушеные бобы сыпались на мостовую. Скарлетт закричала, пытаясь
окликнуть миссис Элсинг, то голос ее утонул в шуме  толпы,  и  кабриолет
промчался мимо.
   Смысл происходящего не сразу дошел до сознания Скарлетт, но  она  тут
же вспомнила, что военные провиантские склады расположены возле вокзала,
и поняла: армия открыла их, чтобы население  могло  воспользоваться  кто
чем сумеет, пока янки не вошли в город.
   Она стала проталкиваться сквозь толпу испуганных, растерянно мечущих-
ся людей и, выбравшись на свободное пространство, припустилась  со  всех
ног самым коротким путем к вокзалу. Наконец в клубах пыли она стала раз-
личать среди санитарных фургонов двигающиеся, склоняющиеся над  ранеными
фигуры санитаров с носилками и докторов. Слава тебе господи, сейчас  она
разыщет доктора Мида! Но завернув за угол  гостиницы  "Атланта",  откуда
уже хорошо были видны подъездные пути и депо, она замерла на месте,  по-
раженная открывшейся ее глазам картиной.
   Под беспощадно палящим солнцем - кто плечом к чьему-то плечу, кто го-
ловой к чьим-то ногам - сотни и сотни раненых заполняли все пространство
на железнодорожных путях и платформах. Их ряды под навесом депо  уходили
в бесконечность. Некоторые лежали молча и совершенно неподвижно,  другие
метались и стонали. И над всей этой кровью, грязными повязками, зубовным
скрежетом, проклятьями, вырывавшимися из груди раненых,  когда  санитары
перекладывали их с носилок на землю, - мухи, тучи мух вились в  воздухе,
жужжали, ползали по лицам. В знойном воздухе стоял  запах  пота,  крови,
немытых тел, кала, мочи. Смрад накатывал на Скарлетт волнами, и минутами
ей казалось, что ее сейчас стошнит. Санитары с носилками сновали туда  и
сюда среди распростертых на земле почти вплотную друг к другу  тел,  не-
редко наступая на раненых, а те стоически молчали, глядя вверх, - ждали,
когда у санитаров дойдут руки и до них.
   Скарлетт попятилась, зажав рот ладонью, чувствуя, как тошнота подсту-
пает к горлу. Она не могла сделать дальше ни шагу. Немало перевидала она
раненых - и в госпиталях, и на лужайке перед  домом  тети  Питти,  после
битвы у Персикового ручья, - но ничто, ничто не шло в сравнение с  этим!
Кровоточащие, смердящие тела прямо под палящим солнцем - нет, такого она
еще не видела! Это был подлинный ад - страдания,  крики,  зловоние  и...
Скорей! Скорей! Скорей! Янки подходят! Янки подходят!
   Скарлетт распрямила плечи и ступила туда, в гущу тел, перебегая  гла-
зами с одной стоявшей на ногах фигуры на другую, ища доктора Мида. И тут
же поняла, что ничего у нее не выйдет, так как надо было  смотреть  себе
под ноги, чтобы не наступить на какого-нибудь беднягу. Она подобрала юб-
ки и стала осторожно пробираться между лежавшими на земле  телами,  нап-
равляясь к группе мужичин, стоявших поодаль  и  отдававших  распоряжения
санитарам с носилками.
   На пути чьи-то руки судорожно хватали ее за юбку, она слышала хриплые
восклицания:
   - Леди, пить! Леди, пожалуйста, пить! Бога ради, леди, пить!
   Пот струился по ее лицу, она старалась вырваться из цеплявшихся за ее
юбку рук. Если - казалось ей - она нечаянно наступит на одного  из  этих
людей, то завизжит и потеряет сознание. Она перешагивала через мертвых и
через раненых, лежавших неподвижно с остекленелыми глазами, зажимая  ру-
ками рваные раны в животе, с присохшими к  ним  обрывками  окровавленной
одежды, и повсюду были торчавшие колом от запекшейся крови бороды, разд-
робленные челюсти, разорванные  рты,  откуда  неслись  нечленораздельные
звуки, означавшие, должно быть:
   - Пить! Пить!
   Если она сейчас же не разыщет доктора Мида, у нее начнется  истерика.
Она бросила взгляд в сторону группы мужчин, стоявших под навесом, и зак-
ричала что было мочи:
   - Доктор Мид! Есть здесь доктор Мид?
   Один из мужчин обернулся, отделился от группы и поглядел в ее  сторо-
ну. Это был доктор Мид: без сюртука, рукава рубашки закатаны по  локоть,
и штаны, и рубашка алы от крови, как у мясника, и даже  кончик  седеющей
бородки - в крови. Он был словно пьяный - пьяный от смертельной усталос-
ти, жгучего сострадания и бессильной  злобы.  На  серых  от  пыли  щеках
струйки пота проложили извилистые борозды. Но голос его, когда он  обра-
тился к ней, звучал спокойно и решительно:
   - Слава богу, что вы пришли. Мне дорога сейчас каждая пара рук.
   На мгновение она замерла, глядя на него в растерянности, выпустив  из
руки подол. Подол упал на грязное лицо какого-то раненого, и тот  беспо-
мощно завертел головой, стараясь высвободиться от душивших его оборок. О
чем он толкует - этот доктор? От пыли, летевшей из-под колес  санитарных
повозок, у нее защекотало в горле, в носу стало липко от  омерзительного
зловония.
   - Скорей сюда, детка! Скорей!
   Она подобрала юбки и торопливо направилась к нему, снова  перешагивая
через распростертые тела. Она схватила доктора за руку и  почувствовала,
как дрожит его рука от напряжения и усталости, хотя лицо сохраняло твер-
дость.
   - Ах, доктор! - воскликнула она. - Вы должны пойти к нам - Мелани ро-
жает.
   Он поглядел на нее так, словно ее слова не доходили до его  сознания.
Какой-то раненый, лежавший на земле, с походным  котелком  под  головой,
добродушно ухмыльнулся, услыхав ее слова:
   - Ну, с этим-то они умеют справляться, - одобряюще произнес он.
   Скарлетт даже не поглядела на него, она потрясла доктора за плечо.
   - Мелани! У нее ребенок! Доктор, вы должны пойти!  Она...  у  нее.  -
Сейчас было не до околичностей, но среди этих сотен мужских  ушей  слова
не шли у Скарлетт с языка. - У нее сильные схватки. Доктор, прошу вас!
   - Что? Рожает? Да черт побери! - внезапно вскипел доктор, и лицо  его
исказилось от ярости-ярости, направленной не на Скарлетт, а на весь мир,
в котором могут твориться такие дела. - Вы что, рехнулись?  Как  я  могу
оставить этих людей? Они умирают сотнями! Я не  могу  оставить  их  ради
растреклятого ребенка. Раздобудьте какую-нибудь  женщину,  она  поможет.
Позовите мою жену.
   Скарлетт открыла было рот, хотела сказать ему, почему миссис  Мид  не
может прийти, и осеклась. Он даже не знает, что его собственный сын  ра-
нен! Промелькнула мысль: остался ли бы доктор тут, знай он  об  этом,  и
что-то подсказало ей - да, если бы даже Фил умирал, доктор остался бы на
своем посту, чтобы оказывать помощь многим, и не одному.
   - Вы должны пойти к ней, доктор. Вы сами говорили, что  у  нее  будут
тяжелые роды... - Да неужели и вправду она, Скарлетт, стоит  тут,  среди
всего этого ада, среди стонов и воплей, и во всеуслышание произносит та-
кие ужасные, грубые слова? - Она умрет, если не придете!
   Доктор резко выдернул руку из вцепившихся в нее пальцев и сказал так,
словно не расслышал ее слов или не понял их значения:
   - Умрет? Да они все умрут - все эти люди. Нет бинтов, нет  йода,  нет
хинина, нет хлороформа. О господи, хоть бы чуточку морфия! Хотя  бы  для
самых тяжелых! Хоть немного хлороформа! Будь  прокляты  янки!  Будь  они
прокляты!
   - Провалиться бы им в преисподнюю, доктор! - сказал лежавший у их ног
человек, и оскал его зубов блеснул над спутанной бородой.
   Скарлетт начала дрожать всем телом, и от страха на глазах у нее  выс-
тупили слезы. Доктор не пойдет с нею к Мелани. И  Мелани  умрет.  А  она
только что желала ей смерти. Нет, доктор не пойдет.
   - Во имя господа бога, доктор! Ну, пожалуйста!
   Доктор закусил губу, на скулах его заиграли желваки, он  овладел  со-
бой.
   - Дитя мое, я постараюсь. Обещать не могу, но постараюсь. После того,
как мы сделаем, что можем для этих людей. Янки подходят, и  наши  войска
покидают город. Я не знаю, как янки могут поступить с  ранеными.  Поезда
не ходят. Дорога на Мейкон в руках янки... Но я постараюсь... А вы  сту-
пайте пока. Не мешайте мне работать. Принять ребенка не такое уж сложное
дело. Надо только перевязать пуповину...
   Санитар тронул его за руку, и он,  отвернувшись  от  Скарлетт,  начал
быстро отдавать распоряжения, указывая то на одного, то на другого ране-
ного. Лежавший на земле человек поглядел на Скарлетт с сочувствием.  Она
повернулась к нему спиной, но доктор уже позабыл про нее.
   Она снова начала торопливо пробираться между ранеными - назад к  Пер-
сиковой улице. На доктора надежды нет. Ей  придется  справляться  самой.
Еще слава богу, что Присей знает все по части акушерства. Голова  у  нее
разламывалась от жары, и она чувствовала, что мокрый от пота лиф  прилип
к телу. Мозг ее отупел, и ноги стали как ватные - словно в страшном сне,
когда знаешь, что надо бежать, и не можешь сдвинуться с места.  Обратный
путь до дома представился ей бесконечным.
   А потом в голове у нее опять завертелся знакомый припев: "Янки подхо-
дят!" Сердце заколотилось сильней, и тело стало возвращаться к жизни.  -
Убыстрив шаг, она слилась с толпой у Пяти  Углов  -  народу  здесь  было
столько, что ей пришлось сойти с узкого тротуара на мостовую. Ряд за ря-
дом проходили солдаты - покрытые пылью, едва волоча ноги  от  усталости.
Казалось, им не будет конца - этим бородатым, грязным людям с винтовками
за спиной, двигавшимся мимо походным маршем. Ездовые сыромятными  бичами
погоняли тощих мулов, тащивших орудия. Провиантские фургоны с изодранным
в клочья брезентовым верхом подпрыгивали на выбоинах мостовой.  Поднимая
клубы пыли, нескончаемой чередой проезжала конница. Никогда еще Скарлетт
не доводилось видеть сразу такого количества военных. Отступление!  Отс-
тупление! Армия покидала город.
   Ее оттеснили обратно на запруженный людьми  тротуар,  и  она  ощутила
резкий тошнотворный запах дешевого кукурузного виски. В  толпе  на  углу
Декейтерской улицы стояли несколько пестро разодетых женщин, чьи  празд-
нично яркие одеяния и размалеванные лица бросались в глаза своим  грубым
несоответствием с окружающим. Почти все они были пьяны,  а  солдаты,  на
которых они висли, схватив их под руку, - и того пьянее.  Мелькнули  ог-
ненно-рыжие завитки волос, прозвучал резкий хмельной  смех,  и  Скарлетт
узнала это жалкое создание - Красотку Уотлинг, прильнувшую к подгулявше-
му однорукому солдату, с трудом державшемуся на ногах.
   Кое-как пробившись туда, где за квартал от Пяти  Углов  толпа  начала
редеть, Скарлетт подхватила юбки и снова припустилась бегом. Добежав  до
часовни Уэсли, она вдруг почувствовала, что у нее  перехватило  дыхание,
голова кружится и ее мутит. Корсет впивался ей в ребра, не давая дышать.
Она опустилась на ступени паперти и, уронив голову на руки,  постаралась
отдышаться. Хоть бы удалось вздохнуть поглубже. Хоть бы сердце перестало
так колотиться и выделывать эти невероятные скачки! Хоть бы в этом  обе-
зумевшем городе нашелся один-единственный человек, к которому она  могла
бы обратиться за помощью!
   Никогда на протяжении всей жизни не приходилось ей  ни  о  чем  забо-
титься самой. Рядом всегда был кто-то, кто все делал  за  нее,  оберегал
ее, опекал, баловал. Просто невозможно было поверить, что она вдруг  по-
пала в такую переделку. И ни соседей, ни друзей - никого,  чтобы  помочь
ей в беде. Прежде всегда вокруг были друзья, соседи, умелые руки  услуж-
ливых рабов. А сейчас, в эту самую тяжелую в ее жизни минуту, -  никого.
Как это могло случиться, что она оказалась совсем одна, вдали от родного
гнезда, перепуганная насмерть?
   Тара! О, если бы только она могла очутиться дома, пусть даже там  ян-
ки! Пусть даже у Эллин тиф! Лишь бы  увидеть  ее  родное  лицо,  ощутить
объятия крепких Мамушкиных рук!
   Пошатываясь, она поднялась на ноги и зашагала дальше. Подойдя к дому,
она увидела Уэйда, катавшегося на калитке. При ее появлении лицо его жа-
лобно сморщилось, и он захныкал, показывая ей ссадину на грязном пальце.
   - Больно! - всхлипнул он. - Больно!
   - Замолчи! Замолчи сейчас же! Не то я тебя отшлепаю. Ступай на задний
двор, поиграй там в песочек и не смей оттуда отлучаться никуда!
   - Есть хочу! - заскулил он и сунул поцарапанный палец в рот.
   - Не выдумывай! Ступай на задний двор и...
   Скарлетт подняла голову и увидела Присей, высунувшуюся из окна  верх-
него этажа: озабоченность и страх были написаны на ее лице, но при  виде
хозяйки она сразу приободрилась. Скарлетт помахала ей рукой,  чтобы  она
спустилась вниз, и вошла в дом. Как прохладно было в холле. Она развяза-
ла ленты шляпы, кинула ее на подзеркальник и провела рукой по вспотевше-
му лбу. Наверху отворилась дверь, и до Скарлетт долетел  протяжный,  жа-
лобный, исполненный жестокой муки стон. Присей сбежала с лестницы,  пры-
гая через две ступеньки.
   - Доктор пришел?
   - Нет. Он не может.
   - Господи, мисс Скарлетт! Мисс Мелли совсем худо!
   - Доктор не может прийти. Никто не может. Тебе придется принимать ре-
бенка. Я тебе помогу.
   Присей онемела, разинув рот, напрасно силясь что-то  произнести.  Она
затопталась на месте, искоса поглядывая на Скарлетт.
   - Что ты корчишь из себя идиотку!  -  прикрикнула  на  нее  Скарлетт,
взбешенная ее дурацким поведением. - Что с тобой?
   Присей попятилась обратно к лестнице.
   - Господи помилуй! Мисс Скарлетт... - Растерянность и стыд были в  ее
вытаращенных от страха глазах.
   - Ну в чем дело?
   - Господи помилуй, мисс Скарлетт! Надо, чтоб пришел доктор. Я... я...
мисс Скарлетт, я этих делов не знаю. Мать  меня  близко  не  подпускала,
когда ей случалось принимать ребенка.
   Скарлетт ахнула: от ужаса у нее перехватило дыхание. Затем ею овладе-
ла ярость. Присей попыталась проскользнуть мимо нее и пуститься  наутек,
но Скарлетт схватила ее за руку.
   - Ах ты, черномазая лгунья! Что ты мелешь? Ты же говорила, что  всему
обучена. Ну, отвечай правду! Говори! - Она тряхнула ее так, что курчавая
черная голова беспомощно закачалась из стороны в сторону.
   - Я соврала, мисс Скарлетт! Сама не знаю, чего это на меня  нашло.  Я
только разочек видела, как это бывает, и ма выдрала меня, чтоб не  подг-
лядывала.
   Скарлетт в ярости молча смотрела на нее, и Присей вся сжалась,  пыта-
ясь вырваться. Какое-то мгновение мозг Скарлетт еще отказывался признать
открывшуюся ей истину, но как только она с полной ясностью осознала, что
Присей смыслит в акушерстве не  больше,  чем  она  сама,  бешеная  злоба
обожгла ее как пламя. Еще ни разу в жизни не подымала Скарлетт  руки  на
раба, но сейчас, собрав остатки сил, она с размаху отвесила своей черной
служанке пощечину. Присей пронзительно взвизгнула - больше с испугу, чем
от боли, - и запрыгала на месте, стараясь вырваться из рук хозяйки.
   Когда Присей завизжала, доносившиеся сверху стоны оборвались,  и  се-
кундой позже послышался слабый, дрожащий голосок Мелани:
   - Скарлетт? Это ты? Пожалуйста, поднимись ко мне! Пожалуйста!
   Скарлетт выпустила руку Присей, и девчонка, всхлипывая, повалилась на
ступеньки лестницы. С минуту Скарлетт стояла неподвижно, прислушиваясь к
тихим стонам, которые снова стали доноситься из комнаты Мелани.  И  пока
она стояла там, ей почудилось, что на плечи ее легло ярмо, которое  при-
давит ее к земле своей тяжестью, стоит ей ступить хоть шаг.
   Она пыталась припомнить, чем старались ей  помочь  Мамушка  и  Эллин,
когда она рожала Уэйда, но все расплывалось  как  в  тумане,  милосердно
изглаженное из памяти муками родовых схваток. Все же кое-что ей  удалось
вспомнить, и она быстро, решительно начала давать указания Присей:
   - Ступай, затопи плиту, поставь на огонь котел с водой.  Принеси  все
полотенца, какие сыщутся, и моток шпагата. И ножницы. И не  говори,  что
не можешь ничего найти. Быстро достань и принеси мне. Ну, живо!
   Она рывком подняла Присей на ноги и толкнула ее к кухонной двери. По-
том распрямила плечи и  начала  подниматься  по  лестнице.  Нелегкая  ей
предстояла задача - сообщить Мелани, что она сама с помощью Присей будет
принимать у нее роды.


   ГЛАВА XXII

   Возможно ли, чтобы день мог быть так долог, чтобы послеполуденные ча-
сы тянулись без конца и чтобы была такая удушающая жара? И столько  мух,
назойливых ленивых мух. Они тучами вились над Мелани, невзирая на то что
Скарлетт не переставая махала пальмовой ветвью, так что у нее даже  оне-
мели руки. Однако все ее усилия, казалось, были тщетны: стоило  ей  сог-
нать мух с потного лица Мелани, как они уже ползали по ее липким от пота
ногам, и ноги беспомощно дергались, и Мелани восклицала:
   - Пожалуйста! Сгони их с ног!
   Скарлетт опустила жалюзи, чтобы защититься  от  зноя  и  нестерпимого
сверканья солнца, и комната была погружена в полумрак. Лишь по краям жа-
люзи и сквозь узкие щелки в них проникали лучики света. Комната  превра-
тилась в жарко натопленную печь, и насквозь пропотевшее платье  Скарлетт
становилось с каждым часом все более влажным и липким. От Присей,  скор-
чившейся в углу, нестерпимо разило потом, и Скарлетт давно выставила  бы
ее за дверь, если бы не боялась, что девчонка, выйдя из-под ее  надзора,
тотчас удерет. Мелани лежала на темных от пота и пролитой воды простынях
и крутилась в постели, поворачиваясь то на правый бок, то на  левый,  то
на спину, и снова - то туда, то сюда.
   Временами она пыталась приподняться и сесть, но тотчас падала на  по-
душки и опять начинала вертеться с боку на бок. Сначала она старалась не
кричать и так искусала губы, что они  стали  кровоточить,  пока  наконец
Скарлетт, у которой уже кровоточили нервы, не прошипела:
   - Бога ради, Мелли, перестань геройствовать. Кричи, если хочется кри-
чать. Никто же, кроме нас с тобой, не услышит.
   Послеполуденные часы ползли, и Мелани, как ни крепилась, все же нача-
ла стонать, а порой и вскрикивать. Тогда Скарлетт закрывала лицо руками,
затыкала уши и, покачиваясь из стороны в сторону, мечтала  умереть.  Что
угодно, лишь бы не быть беспомощной свидетельницей этих мук! Что угодно,
лишь бы не сидеть здесь как на привязи, ожидая, когда появится этот  ре-
бенок, который никак не хочет появляться на свет. Ждать и  ждать,  в  то
время как янки скорее всего уже у Пяти Углов!
   Она горько сожалела, что в свое время не прислушивалась более  внима-
тельно к словам матрон, когда они перешептывались,  обсуждая  чьи-нибудь
роды. Ах, почему она этого не делала! Проявляй она больше интереса к та-
ким вещам, ей было бы яснее сейчас, затянулись у Мелани роды или нет. Ей
смутно припомнился рассказ тетушки Питти о какой-то ее приятельнице, ко-
торая рожала двое суток и в конце концов умерла, так и  не  разрешившись
от бремени. Что, если у Мелани это тоже будет длиться двое суток? Но она
же такого хрупкого сложения! Ей не выдержать долго этих мук. Она  умрет,
если ребенок не поторопится появиться на свет. И как  тогда  она,  Скар-
летт, поглядит в глаза Эшли - если, конечно, он еще жив, -  как  сообщит
ему, что Мелани умерла, - ведь она же дала ему слово позаботиться о ней!
   Первое время Мелани, в минуты особенно сильных схваток, держала  руку
Скарлетт и сжимала ее с такой силой, что хрустели суставы. Через час ру-
ки Скарлетт вспухли, побагровели, и она едва могла ими пошевелить. Тогда
она взяла два длинных полотенца, перекинула через изножье кровати,  свя-
зала концы узлом и вложила узел в руки Мелани. И Мелани вцепилась в  не-
го, как утопающий в спасательный круг; она то изо всей  силы  тянула  за
полотенца, то отпускала их, то словно бы пыталась разорвать их в клочья.
И кричала, как затравленный, попавший в капкан зверек, - час  за  часом,
час за часом. Иногда она выпускала из рук полотенца, бессильно терла ла-
донь о ладонь и поднимала на Скарлетт огромные, расширенные мукой глаза.
   - Поговори со мной. Пожалуйста, поговори со мной, - еле слышно шепта-
ла она, и Скарлетт принималась болтать что попало, пока Мелани не  начи-
нала снова извиваться на постели, вцепившись в полотенца.
   Сумеречная комната плавилась в зное, стонах, жужжании мух, и так  то-
мительно-тягуче ползли минуты, что Скарлетт казалось, будто утро отодви-
нулось куда-то в необозримую даль. Будто она всю жизнь просидела  здесь,
в этой влажной, душной полутьме. Всякий  раз,  как  Мелани  вскрикивала,
Скарлетт хотелось закричать тоже, и она так закусывала  губы,  что  боль
заставляла ее опомниться, и она цепенела на грани истерики.
   Один раз она слышала, как Уэйд на цыпочках прокрался по лестнице  на-
верх и остановился за дверью, хныча:
   - Есть хочу!
   Скарлетт направилась было к двери, но Мелани взмолилась шепотом:
   - Не уходи. Пожалуйста. Без тебя я этого не вынесу.
   И Скарлетт велела Присей спуститься  вниз,  разогреть  оставшуюся  от
завтрака мамалыгу и накормить ребенка. Сама она, думалось ей, после  се-
годняшних испытаний никогда больше не сможет проглотить ни кусочка.
   Часы на камине остановились, и Скарлетт не имела ни малейшего  предс-
тавления о том, который теперь был час, но когда жара в  комнате  начала
спадать и пробивавшиеся снаружи лучи потускнели, она подняла жалюзи и, к
своему удивлению, увидела, что день уже клонится к вечеру и багровый шар
солнца стоит низко над землей. Ей почему-то все казалось, что этому  па-
лящему полдню никогда не будет конца.
   Она сгорала от желания узнать, что происходит в городе. Все ли войска
уже оставили его? Вошли ли в город янки? Неужели конфедераты сдадут  го-
род без боя? И сердце ее упало, когда она подумала о том, как мало оста-
лось конфедератов и как много солдат у Шермана,  сытых  солдат!  Шерман!
Это имя нагоняло на нее такой страх, словно в этом  человеке  воплотился
сам сатана. Но времени для раздумий не было: Мелани просила пить, проси-
ла сменить мокрое полотенце на лбу, помахать на нее, отогнать  мух,  са-
дившихся на лицо.
   Когда совсем стемнело и Присей, черным призраком мельтешившая по ком-
нате, зажгла лампу, Мелани начала слабеть. И призывать  к  себе  Эшли  -
снова и снова призывать его, словно в бреду, пока жуткая монотонность ее
призывов не породила у Скарлетт желания заткнуть ей рот подушкой.  Может
быть, доктор все же, в конце концов, придет? О господи, если  бы  только
он поскорее пришел! Снова в душе ее затеплилась надежда,  и  она  велела
Присей сбегать к Мидам, посмотреть, нет ли дома доктора или миссис Мид.
   - А если доктора нет, спроси у миссис Мид или у  кухарки,  что  нужно
делать. Попроси кого-нибудь прийти.
   Присей с грохотом скатилась с лестницы, и Скарлетт видела в окно, как
она мчится по улице с совершенно неожиданной для этой нерасторопной дев-
чонки быстротой. Отсутствовала она довольно долго и вернулась одна.
   - Доктора нет дома цельный день. Думают, может, он ушел с  солдатами.
Мисс Скарлетт, мистер Фил преставился.
   - Умер?
   - Да, мэм. - Присей раздувалась от важности,  сообщая  эту  весть.  -
Тальбот, ихний кучер, сказал. Его ранили...
   - Ладно, давай по делу.
   - А миссис Мид я не видела. Кухарка сказала, миссис Мид обмывает  его
и убирает, хочет похоронить, пока нет янки. Кухарка сказала:  если  мисс
Мелли будет шибко больно, надо положить нож под кровать, и нож  разрежет
боль пополам.
   Скарлетт едва удержалась, чтобы не закатить ей еще одну оплеуху в от-
вет на этот полезный совет, но тут Мелани открыла огромные,  расширенные
от страха глаза и прошептала:
   - Дорогая... Янки подходят?
   - Нет, - твердо сказала Скарлетт. - Присей выдумывает.
   - Да, мэм. Я выдумываю, - горячо подтвердила Присей.
   - Они подходят, - прошептала Мелани, не поддавшись на обман, и уткну-
лась лицом в подушку. Голос ее доносился теперь еле слышно. -  Мое  нес-
частное дитя... Мое несчастное дитя... - И после  долгого  молчания  она
пробормотала: - Ох, Скарлетт, тебе  нельзя  оставаться  здесь.  Уходи  и
возьми с собой Уэйда.
   Мелани лишь произнесла вслух то, о чем думала сама Скарлетт, но Скар-
летт это взбесило - ей было стыдно, словно Мелани прочла трусливые мысли
на ее лице.
   - Не будь идиоткой. Я ничего не боюсь. Ты же знаешь, что  я  тебя  не
оставлю.
   - И напрасно. Все равно я умру. - И она снова застонала.
   Медленно, словно старуха, Скарлетт спустилась ощупью по темной  лест-
нице, цепляясь за перила, чтобы не упасть. Ноги у нее одеревенели и под-
гибались от усталости и напряжения, и ее трясло от холодного липкого по-
та, насквозь пропитавшего одежду. Кое-как добралась  она  до  веранды  и
опустилась на ступеньки. Прислонившись спиной к столбу, она дрожащей ру-
кой расстегнула пуговки лифа на груди. Теплая, мягкая тишина ночи обсту-
пила ее со всех сторон, и она полулежала отупело, словно больная  буйво-
лица, глядя во мрак.
   Все было позади. Мелани не умерла, и  крошечный,  попискивавший,  как
котенок, младенец мужского пола получил свое первое омовение из рук При-
сей. Мелани уснула. Как могла она спать после всего этого кошмара, после
этих страшных криков, страданий, неумелого акушерства, больше  причиняв-
шего мук, чем приносившего пользы? Как могла она все это выдержать и  не
умереть? Скарлетт ни минуты не сомневалась, что будь она на месте  Мела-
ни, ее бы уже не было в живых. А Мелани, когда все  было  кончено,  даже
нашла в себе силы пролепетать еле слышно, так что пришлось наклониться к
самому ее лицу: "Спасибо". И уснула. Как могла она  уснуть?  У  Скарлетт
совсем стерлось в памяти, что она тоже, родив Уэйда, сразу  уснула.  Она
вообще забыла все. В голове у нее была странная пустота,  и  мир  вокруг
был пуст. Ничего не было прежде - до этого бесконечного дня, - и  ничего
не будет потом. Только тяжелый, теплый мрак ночи, только звук  рвущегося
из груди хриплого дыхания, только холодные, щекочущие струйки пота, сбе-
гающие из подмышек на талию, с бедер на  колени  -  холодящие,  клейкие,
липкие.
   Она почувствовала, как ее громкое ровное дыхание перешло в судорожные
всхлипывания, но глаза были сухи, их жгло, и казалось,  что  им  никогда
уже не пролить ни одной слезы. Медленно, с  трудом  она  наклонилась  и,
подхватив свои пышные юбки, задрала их до самых бедер. Ей было жарко,  и
свежий ночной воздух был приятен телу, хотя от холодного липкого пота ее
слегка пробирала дрожь. Тупо промелькнула мысль:  что  бы  сказала  тетя
Питти, увидев ее, лежащую здесь, на ступеньках, задрав юбки так, что все
панталоны на виду? Но ей было наплевать. Ей было наплевать на все. Время
остановилось. Быть может, солнце только что село, а быть может, уже дав-
но за полночь. Она не знала, ей было все равно.
   Она услышала звук шагов на лестнице и подумала: "Чтобы черт унес При-
сей!" - глаза у нее слипались, она погружалась в тяжелое забытье. Проле-
тело мгновение черного провала в сон, и до ее сознания дошло, что Присси
стоит возле нее и что-то лопочет, очень довольная собой.
   - Как у нас здорово все получилось, мисс Скарлетт. Мамка и та,  поди,
не справилась бы лучше.
   Скарлетт смотрела на нее из темноты и от усталости не могла ни  прог-
нать, ни выбранить девчонку, укорить за все ее бесчисленные грехи  -  за
глупое бахвальство своими якобы познаниями, за трусость, неумелость, не-
уклюжесть, за полную никчемность в решающие минуты,  за  опрокинутый  на
постель таз с водой, за засунутые куда-то ножницы, за то, что она урони-
ла новорожденного, а теперь стоит и похваляется своими успехами.
   И янки еще хотят освободить негров! Ну и на здоровье, берите их себе!
   Она молча прислонилась к столбу, и Присей, почувствовав  ее  настрое-
ние, неслышно растворилась во мраке веранды. Текли минуты, дыхание Скар-
летт стало ровнее, в голове прояснилось, и она услышала  доносившиеся  с
северного конца улицы негромкие голоса и топот сапог. Солдаты! Она  мед-
ленно приподнялась и оправила юбки, хотя и понимала, что никто не  может
увидеть ее в этой тьме. Когда они - несчетная процессия теней -  прибли-
зились к дому, она окликнула их.
   - Пожалуйста, постойте!
   Одна тень отделилась от общей массы, подошла к калитке.
   - Вы уходите? Вы нас покидаете?
   Ей показалось, что тень сняла шляпу, и негромкий голос  прозвучал  из
мрака:
   - Да, мэм. Да, мы уходим. Наш отряд последним  оставил  укрепления  -
примерно в миле к северу от города.
   - Значит, вы... значит, армия в самом деле отступает?
   - Да, мэм. Янки подходят.
   Янки подходят! А ведь она об этом забыла! Спазма сдавила ей горло,  и
она не могла произнести больше ни слова. Тень удалилась, слилась с  дру-
гими тенями, и стук сапог стал замирать во мраке. "Янки  подходят!  Янки
подходят!" - выбивали дробь их шаги, громко выстукивало ее сердце.  Янки
подходят!
   - Янки подходят! - взвизгнула Присей, сжавшись в комочек возле  Скар-
летт. - Ой, мисс Скарлетт, они нас всех убьют. Выпустят кишки! Они...
   - Замолчи! - крикнула Скарлетт. Это были ее мысли - облеченные в сло-
ва, произносимые дрожащим голосом, они становились еще ужасней. Снова ею
овладел страх. Что же делать? Как спастись? К кому броситься за помощью?
Все друзья покинули ее.
   И тут она вспомнила про Ретта Батлера, и страх немного  отступил,  от
сердца отлегло. Как это она не подумала о нем утром, когда  носилась  по
городу, точно курица с отрезанной головой? Пусть он ей ненавистен, но он
сильный, ловкий и не боится янки. И он здесь, в городе. Конечно, она зла
на него, он говорил совершенно непозволительные вещи, когда они виделись
в последний раз, но в такую минуту, как сейчас, на это можно  посмотреть
сквозь пальцы. А у него есть лошадь и экипаж. Как же это она не подумала
о нем раньше! Он может увезти их из этого обреченного  города,  подальше
от янки, куда-нибудь, куда угодно.
   Повернувшись к Присей, она заговорила - быстро, лихорадочно,  настой-
чиво:
   - Ты знаешь, где живет капитан Батлер? В гостинице "Атланта". Знаешь?
   - Да, мэм, только...
   - Так вот беги туда со всех ног и скажи ему, что он мне нужен.  Чтобы
он поскорее пригнал сюда свою лошадь с коляской или с санитарным  фурго-
ном, если сможет его раздобыть. Скажи ему, что у нас новорожденный. Ска-
жи, что я хочу, чтобы он увез нас отсюда. Ступай. Быстрей!
   Она выпрямилась и подтолкнула Присей.
   - Боже милостивый! Мисс Скарлетт! Темнотища, боязно одной-то! Ну, как
янки схватят?
   - Беги быстрей, нагонишь этих солдат, и они не дадут тебя в обиду. Ну
же, беги!
   - Я боюсь! А вдруг капитана там нету?
   - Тогда спроси, где он. Неужто ты и этого сообразить не в  состоянии?
Если его нет в гостинице, ступай в бар на Декейтерской, спроси там. Сбе-
гай к Красотке Уотлинг, у нее поищи. Найди его. Не понимаешь ты, что ли,
идиотка, что мы все попадем в лапы к янки, если ты не разыщешь капитана?
   - Мисс Скарлетт, мамка отстегает меня  стеблем  хлопчатника,  если  я
войду в бар или в дом этой шлюхи.
   Скарлетт усилием воли заставила себя встать.
   - А если ты не пойдешь, я отстегаю тебя сама.  Можешь  не  входить  в
дом, покричи ему, поняла? Иди спроси кого-нибудь, там капитан  или  нет.
Ступай.
   Присей все еще медлила, переминаясь с ноги на ногу и  строя  рожи,  и
Скарлетт дала ей такого пинка, что девчонка чуть не слетела  с  лестницы
кувырком.
   - Отправляйся немедленно, или я, продам тебя с торгов. Ни матери,  ни
кого из своих больше не увидишь, будешь работать на плантации.  Ну,  бе-
гом!
   - Боже милостивый! Мисс Скарлетт...
   Но неумолимая рука хозяйки заставила ее спуститься  по  ступенькам  с
веранды. Скрипнула калитка, и Скарлетт крикнула вслед:
   - Бегом, дурная!
   Она услышала частый стук подошв, когда Присей припустилась рысцой,  и
вскоре мягкая земля поглотила эти звуки.


   ГЛАВА XXIII

   Отослав Присей, Скарлетт устало побрела в холл и зажгла лампу. В доме
стояла удушающая жара, словно весь полуденный зной остался в его стенах.
Состояние оцепенения мало-помалу покидало Скарлетт, и у нее засосало под
ложечкой от голода. Она вспомнила, что не ела ничего с прошлого  вечера,
кроме ложки мамалыги, и, взяв лампу, прошла в кухню. Огонь в  плите  по-
гас, но от жары все еще нечем было дышать. На сковородке лежала половина
черствой кукурузной лепешки, и Скарлетт, жадно вгрызаясь в  нее  зубами,
стала шарить по кухне в поисках еще какой-нибудь еды. В  горшке  нашлось
немного мамалыги, и Скарлетт принялась  есть  большой  разливной  ложкой
прямо из горшка. Мамалыга была сильно недосолена, но от голода  у  Скар-
летт не хватило терпения поискать соли. Проглотив четыре ложки мамалыги,
Скарлетт почувствовала, что жара душит ее, и, взяв в одну руку лампу,  в
другую - остатки лепешки, вернулась в холл.
   Она понимала, что нужно подняться наверх и побыть с Мелани. Если  там
что-нибудь неладно, у Мелани не хватит сил позвать. Но одна мысль о  той
комнате, где она провела эти страшные часы, приводила ее  в  содрогание.
Она не в силах была заставить себя пойти туда.  Она  хотела  бы  никогда
больше не переступать порога этой комнаты.  Поставив  лампу  на  консоль
возле окна, она прошла на веранду. Здесь на нее повеяло прохладой,  хотя
ночь была ' теплой, безветренной и неподвижный  ночной  воздух  пронизан
теплом. Скарлетт опустилась на ступеньки в круге  света,  отбрасываемого
лампой, и снова принялась грызть лепешку.
   Когда голод был утолен, силы начали понемногу возвращаться к ней,  но
одновременно возродился и ужалил страх. Какой-то неясный гул доносился с
другого конца улицы, и  она  не  знала,  что  он  предвещает.  Различить
что-либо в этом гуле было невозможно, он просто то нарастал, то замирал.
Она наклонилась вперед, прислушиваясь, и вскоре почувствовала, что  мус-
кулы у нее заныли от напряжения. Всем своим существом она желала  сейчас
одного: услышать стук копыт, поймать беззаботный,  самоуверенный  взгляд
Ретта, прочесть в нем насмешку над ее страхом. Ретт увезет их отсюда ку-
да-нибудь. Безразлично куда. Ей было все равно.
   Она сидела, прислушиваясь к звукам, долетавшим  из  города,  и  вдруг
увидела, что небо над верхушками деревьев заалело. Это ее озадачило. За-
рево разгоралось у нее на глазах. Из бледно-розового небо  стало  багро-
вым. И вскоре огромный язык  пламени  взвился  над  деревьями.  Скарлетт
вскочила на ноги. Снова противно заныло и заколотилось сердце.
   Янки в городе! Они пришли и жгут город. Горело, по-видимому, где-то к
востоку от центра. Языки пламени взмывали все выше  и  выше,  множились,
захватывали все большее пространство неба перед  ее  испуганным  взором.
Похоже было, что горит целый квартал. Теплое дуновение ветра повеяло  ей
в лицо, принеся с собой запах дыма.
   Она бросилась наверх к себе в спальню и распахнула окно. Зловещее ог-
ненное зарево расползалось по всему небу, и огромные клубы черного дыма,
крутясь, взвивались вверх, нависая над языками пламени. Запах дыма  ста-
новился все ощутимее. Беспорядочные мысли проносились в голове Скарлетт:
как скоро может огонь перекинуться на Персиковую улицу?.. Дом  сгорит...
сюда ворвутся янки... куда бежать... что делать... Голова у  нее  кружи-
лась, в ушах стоял такой гул, словно все демоны преисподней с воем  сле-
телись в дом: все перепуталось в ее охваченном паникой мозгу, и она  ух-
ватилась за подоконник, боясь упасть.
   "Надо собраться с мыслями, - твердила она себе снова и снова. -  Надо
собраться с мыслями".
   Но мысли проносились как испуганные птицы и ускользали  от  нее.  Она
стояла, вцепившись в подоконник, и вдруг услышала страшный взрыв,  более
оглушительный, чем все орудийные залпы. Огромный столб пламени взвился к
небу. Еще взрыв и еще. Земля заходила ходуном, стекла в окнах лопнули, и
комнату засыпало осколками.
   Взрыв следовал за взрывом, земля сотрясалась, и вокруг бушевал ад ог-
ня. Фонтаны искр взмывали к небу и медленно, лениво  оседали  на  землю,
прорезая кроваво-красные облака дыма. Ей  почудилось,  что  из  соседней
спальни донесся слабый стон, но она не обратила на него внимания. Теперь
ей было уже не до Мелани. Ничего не существовало для нее больше - только
страх, жгучий страх, пробегавший по жилам. Она снова  стала  ребенком  -
обезумевшим от страха ребенком, которому надо уткнуться головой в колени
матери и ничего не видеть, не слышать. О, если бы очутиться дома! С  ма-
мой!
   Среди душераздирающего грохота взрывов она  внезапно  уловила  другие
звуки - топот гонимых страхом ног, взбегающих по лестнице, и прерывистые
всхлипы, похожие на лай отставшей гончей. Присей влетела в спальню, бро-
силась к Скарлетт и так вцепилась ей в руку, что чуть не расцарапала ко-
жу в кровь.
   - Янки? - вскричала Скарлетт.
   - Нет, мэм, наши жентмуны! - задыхаясь, выкрикнула Присей, еще глубже
запуская ногти в руку Скарлетт. - Они подожгли завод, и военные  склады,
и те, что с продуктами, господи, мисс Скарлетт, они  подожгли  семьдесят
вагонов с ядрами и порохом, и, как бог свят, мы все сгорим тоже!
   Она снова начала прерывисто всхлипывать, и ногти ее так впились в те-
ло Скарлетт, что та вскрикнула от боли и со злостью  отпихнула  девчонку
от себя.
   Значит, янки еще не вошли в город! Значит, еще  можно  спастись!  Она
старалась подавить свой страх.
   "Если я сейчас же не возьму себя в руки, то начну визжать, как  ошпа-
ренная кошка", - сказала она себе. Зрелище животного страха,  владевшего
Присей, помогло ей обрести почву под ногами. Она схватила Присей за пле-
чи и тряхнула.
   - Перестань выть и говори толком! Янки же еще не пришли, идиотка! Ви-
дела ты капитана Батлера? Что он сказал? Придет он?
   Присей перестала всхлипывать, но зубы у нее выбивали дробь.
   - Да, мэм, я под конец нашла его. В баре, как вы говорили. Он...
   - Не важно, где ты его нашла. Придет он? Ты сказала ему взять лошадь?
   - Ой, нет, мисс Скарлетт, он говорит, и лошадь и коляску наши жентму-
ны забрали в госпиталь.
   - О боже!
   - Но он придет.
   - А что он сказал?
   Присей перевела дыхание и как будто немного успокоилась, но глаза  ее
все еще вылезали из орбит от страха.
   - Я все сделала, как вы сказали, мэм: нашла его в баре. Постояла сна-
ружи, покликала, он и вышел. Увидал меня, я стала ему  говорить,  а  тут
солдаты взорвали склад на Декейтерской, огонь сразу - во! - и  он  гово-
рит: "Пошли!" - и схватил меня, и мы побежали к Пяти Углам, и там он го-
ворит: "Ну, что еще? Говори живо!" А я говорю, что вы говорили, чтоб  он
поскорей пришел и пригнал лошадь с коляской. У мисс Мелли, говорю, ребе-
ночек, и мисс Скарлетт хочет скорей вон из города. А он  говорит:  "Куда
это она надумала ехать?" А я говорю: "Не знаю, сэр, только вам надо пос-
корей прийти, потому как янки придут, а она хочет, чтобы вы увезли  ее".
А он смеется и говорит: "А у меня забрали лошадь!"
   Сердце у Скарлетт упало: последняя надежда покидала ее. Какая же  она
дура, как она не подумала о том, что отступающая армия, конечно,  уведет
с собой всех оставшихся в городе лошадей и заберет все повозки! Оглушен-
ная этой мыслью, она на какой-то миг перестала даже слышать, что говорит
Присей, но тут же овладела собой.
   - А он тогда говорит: "Скажи мисс Скарлетт - пусть не  тревожится.  Я
украду для нее лошадь, пусть хоть последнюю во всей армии". И еще он так
сказал: "Мне не впервой красть лошадей. Сказки ей: я добуду лошадь, даже
если в меня будут стрелять". Потом опять засмеялся и говорит: "Ну,  беги
домой!" А тут опять ка-ак: бу-ум! И я чуть не упала на дорогу, а он  го-
ворит, не надо пугаться, это наши жентмуны жгут арт... аре...  ну,  чтоб
не достались янки, и...
   - Так он придет? И пригонит лошадь?
   - Вроде так.
   Скарлетт с облегчением перевела дух. Если есть хоть малейшая  возмож-
ность достать лошадь, он достанет. На то он и Ретт Батлер. И она простит
ему все его прегрешения, если он вызволит ее отсюда. Бежать! И раз с ни-
ми будет Ретт Батлер, ей нечего бояться. Ретт не даст их в обиду. Благо-
дарение небу, что есть на свете Ретт! Забрезжившая надежда  на  спасение
заставила ее вернуться к насущным делам.
   - Разбуди Уэйда, одень его и собери нам всем немного вещей в  дорогу.
Уложи все в маленький сундучок. И не говори мисс Мелани, что мы уезжаем.
Пока молчи. Заверни ребенка в две мохнатые простыни и не забудь  уложить
его пеленки.
   Присей все еще цеплялась за ее юбку и выкатывала белки глаз. Скарлетт
отпихнула ее, высвободила юбки.
   - Живо! - прикрикнула она, и Присей, как испуганный кролик,  шмыгнула
за дверь.
   Скарлетт понимала, что надо пойти успокоить Мелани,  которая,  верно,
сходит с ума от страха, слыша этот чудовищный  непрекращающийся  грохот,
видя полыхающее в небе зарево. Ей, должно быть, чудится, что настал  ко-
нец света.
   Но Скарлетт все еще не могла заставить себя  переступить  порог  этой
комнаты. Она спустилась вниз и решила упаковать фарфор и  кое-какое  се-
ребро, которые мисс Питтипэт не взяла с собой, уезжая в Мейкон. Но у нее
так дрожали руки, что в столовой она уронила на пол три тарелки,  и  они
разбились вдребезги. Она выбежала на веранду послушать, не едет ли Ретт,
вернулась в столовую, уронила серебро, и оно со  звоном  рассыпалось  по
полу. Она роняла все, за что бы ни взялась. Зацепилась за лоскутный ков-
рик и полетела на пол, но тут же вскочила, даже не почувствовав боли  от
ушиба. Она слышала, что Присей носится наверху по комнатам как угорелая,
и это бесило ее, потому  что  она  сама  столь  же  бессмысленно  бегала
взад-вперед.
   В десятый раз выглянув на веранду, она не вернулась в  столовую  про-
должать свое никчемное занятие, а  опустилась  на  ступеньки.  Она  была
просто не в состоянии ничего упаковать! Не в  состоянии  ничего  делать!
Оставалось только сидеть и ждать появления Ретта,  слыша,  как  отчаянно
колотится сердце. Прошли, казалось, часы, а его все не было. Наконец  на
дороге послышался негодующий скрип несмазанных колес и медленный  неров-
ный топот копыт. Почему он не торопится? Почему не пустит лошадь рысью?
   Звуки стали слышны отчетливее, и Скарлетт, вскочив на ноги, окликнула
Ретта. Она смутно видела, как он спрыгнул на землю с небольшой  повозки,
слышала, как скрипнула калитка, и он появился на дорожке. Он  направился
к ней, и теперь она уже хорошо видела его при свете лампы. Он  был  одет
щегольски, словно собрался на бал: на нем  был  безукоризненного  покроя
белый полотняный костюм, серый муаровый, расшитый шелком жилет и в  меру
пышная гофрированная манишка. Широкополая шляпа была лихо  сдвинута  на-
бекрень, за поясом виднелись два длинноствольных  дуэльных  пистолета  с
рукоятками, инкрустированными слоновой костью, нечто тяжелое  -  видимо,
патроны - оттягивало карманы его сюртука.
   В его упругой кошачьей походке было  что-то  первобытно-дикарское,  и
посадкой красивой головы он походил на вождя какого-то языческого племе-
ни. Эта страшная ночь, вогнавшая Скарлетт в панику, подействовала на не-
го как глоток хмельного вина. В смуглом лице притаилась  хорошо  скрытая
от глаз беспощадность, которая напугала бы Скарлетт, будь она более про-
ницательна и умей читать в его взгляде.
   В темных глазах Ретта плясали веселые искорки, словно все происходив-
шее сильно его забавляло, словно адский грохот и зловещее  зарево  могли
напугать только детишек. Когда он поднялся на веранду, Скарлетт подалась
вперед навстречу ему - зеленые глаза ее лихорадочно  горели  на  бледном
лице.
   - Добрый вечер, - сказал он, как всегда манерно растягивая слова,  и,
сняв шляпу, отвесил ей элегантный поклон. - Отличная погода,  не  правда
ли? Я слышал, вы собираетесь в дорогу?
   - Если вы будете насмехаться, я не стану с вами разговаривать, - про-
изнесла она дрожащим голосом.
   - Да вы никак напуганы? Я просто не верю своим глазам! - Изобразив на
лице крайнее удивление, он улыбнулся так, что Скарлетт захотелось  спих-
нуть его с лестницы.
   - Да, я напугана! До смерти напугана. И если бы господь бог не  обде-
лил вас мозгами, вы бы испугались тоже. Но у нас нет времени для болтов-
ни. Надо убираться отсюда.
   - Я к вашим услугам, мадам. Но куда предполагаете вы направиться? Ме-
ня привело сюда обыкновенное любопытство - интересно было  узнать,  куда
вы собрались? Вы не можете поехать ни на север, ни на юг, ни на  восток,
ни на запад. Повсюду янки. Только одна дорога из города ими пока еще  не
захвачена, и по этой дороге отступает армия. Но и эта дорога недолго бу-
дет в наших руках. Кавалерия генерала  Ли  ведет  арьергардные  бои  под
Раф-энд-Реди, стараясь удержать дорогу до тех пор,  пока  вся  армия  не
отойдет. Если вы последуете по этой дороге за армией, у вас тут же отбе-
рут лошадь, и хотя это животное не многого стоит, мне не  так-то  просто
было его украсть. Так куда же вы направляетесь?
   Она стояла, вся дрожа, и слушала его, но слова почти не  доходили  до
ее сознания. Однако когда он задал свой вопрос, что-то прояснилось у нее
в голове, и она внезапно поняла, что на протяжении всего этого злосчаст-
ного дня знала, куда ей надо уехать. Только туда.
   - Я поеду домой, - сказала она.
   - Домой? Вы хотите сказать - в Тару?
   - Да, да! В Тару! О, Ретт, нам надо спешить!
   Он посмотрел на нее так, словно сомневался, в своем ли она уме.
   - В Тару? Бог с вами, Скарлетт! Вы что, не знаете, что под  Джонсборо
целый день шли бои? На пространстве  в  десять  миль  вдоль  дороги,  от
Раф-энд-Реди вплоть до самого Джонсборо и даже на улицах  города!  Янки,
может быть, уже орудуют в Таре сейчас, а может быть, и во всем графстве.
Достоверно никому не известно, где они, но,  во  всяком  случае,  где-то
там, рядом. Вам нельзя ехать домой. Вы напоретесь прямо на армию янки!
   - Я хочу домой! - воскликнула она. - И поеду! Поеду!
   - Вы просто дурочка! - решительно, грубо сказал он. -  Не  можете  вы
ехать в этом направлении. Если даже вы не напоретесь на  янки,  в  лесах
полно бродяг и дезертиров из обеих армий. И часть наших войск  еще  про-
должает отступать от Джонсборо. Они, как и янки, не постесняются забрать
у вас лошадь. Вам остается только одно: ехать по следам нашей  отступаю-
щей армии и молить бога, чтобы никто не заметил вас под покровом ночи. А
в Тару вам нельзя. Даже если вы туда доберетесь, там, скорее всего, най-
дете только пепелище. Я не позволю вам ехать домой. Это безумие.
   - Нет, я поеду домой! - закричала она, и голос ее сорвался. - Я поеду
домой! Вы не можете мне помешать! Я поеду домой! Я хочу к маме!  Я  убью
вас, если вы будете мне мешать! Я хочу домой!
   Страшное напряжение этих суток прорвалось наружу истерическими  рыда-
ниями, слезы ярости и страха катились по ее лицу. Она замолотила кулака-
ми по его груди, вскрикивая снова и снова:
   - Я хочу домой! Домой! Я пойду пешком! Всю дорогу!
   И вдруг почувствовала себя в его объятиях - мокрая щека прижата к его
крахмальной манишке, усмиренные кулаки притиснуты к его груди. Его  руки
нежно, успокаивающе гладили ее растрепанные волосы,  голос  тоже  звучал
нежно. Так мягко, так нежно, без тени насмешки, словно это был голос  не
Ретта Батлера, а какого-то совсем незнакомого ей большого, сильного муж-
чины, от которого так знакомо пахло бренди, табаком и лошадьми -  совсем
как от Джералда.
   - Ну, полно, полно, дорогая, - ласково говорил Ретт. - Не плачьте. Вы
поедете домой, моя маленькая храбрая девочка. Вы поедете  домой.  Перес-
таньте плакать.
   Она почувствовала какое-то легкое прикосновение  к  своим  волосам  и
смятенно подумала, что, верно, он коснулся их губами. Она хотела бы  ни-
когда не покидать его объятий - они были так надежны, так нежны. Под за-
щитой этих сильных рук с ней не может приключиться никакой беды.
   Достав из кармана платок, он утирал ей слезы.
   - Ну, а теперь высморкайтесь, как настоящая пай-девочка,  -  приказал
он, а глаза его улыбались. - И скажите мне,  что  надо  делать.  Мешкать
нельзя.
   Она послушно высморкалась, но ее все еще трясло, и она не могла  соб-
раться с мыслями. Заметив, как дрожат ее губы и какой беспомощный подня-
ла она на него взгляд, он начал распоряжаться сам.
   - Миссис Уилкс только что разрешилась от бремени? Брать  ее  с  собой
опасно, опасно везти двадцать пять миль в тряской повозке.  Лучше  оста-
вить ее с миссис Мид.
   - Миды уехали. Я не могу ее оставить.
   - Решено. Значит - в повозку. Где эта маленькая черная балбеска?
   - Наверху, укладывает сундук.
   - Сундук? В эту повозку нельзя впихнуть никакой сундук. Вы и  сами-то
там едва поместитесь, да и колеса могут отлететь в два  счета.  Позовите
девчонку и скажите, чтобы она взяла самую маленькую пуховую перинку, ка-
кая сыщется в доме, и отнесла в повозку.
   Но Скарлетт еще никак не могла найти в себе силы сдвинуться с  места.
Ретт крепко взял ее за плечо, и ей показалось, что излучаемая им жизнен-
ная сила переливается в ее тело. О, если бы она могла быть  такой  хлад-
нокровной, такой беспечной, как он! Он подтолкнул ее к холлу, но она  не
двинулась, все так же беспомощно глядя на него. Губы его насмешливо иск-
ривились:
   - Где же та героическая молодая леди, которая заверяла меня,  что  не
боится ни бога, ни черта?
   Внезапно он расхохотался и выпустил ее плечо. Уязвленная, она бросила
на него ненавидящий взгляд.
   - Я и не боюсь, - сказала она.
   - Боитесь, боитесь. Того и гляди, упадете в обморок, а у меня нет при
себе нюхательных солей.
   Не найдясь что ответить, она от беспомощности сердито топнула  ногой,
молча взяла лампу и стала подниматься по лестнице. Он шел за ней следом,
и она слышала, как он тихонько посмеивается про себя, и это заставило ее
распрямить плечи. Она прошла в детскую и увидела, что Уэйд,  полуодетый,
сидит скорчившись на коленях Присей и тихонько икает. А  Присей  скулит.
На кровати Уэйда лежала маленькая  перинка,  и  Скарлетт  велела  Присей
снести ее вниз и положить в повозку. Присей спустила ребенка с коленей и
отправилась выполнять приказ. Уэйд побрел следом за ней  и,  заинтересо-
вавшись происходящим, перестал икать.
   - Идемте, - сказала Скарлетт, подходя к двери спальни Мелани  и  Ретт
последовал за ней с шляпой в руке.
   Мелани лежала тихо, укрытая простыней до подбородка. На белом, словно
неживом, лице просветленно сияли запавшие,  обведенные  темными  кругами
глаза. Мелани не выказала удивления, увидав входящего к  ней  в  спальню
Ретта. Она восприняла это как должное  и  попыталась  даже  слабо  улыб-
нуться, но улыбка угасла, едва тронув губы.
   - Мы едем ко мне домой, в Тару, - быстро заговорила Скарлетт. -  Янки
подходят. Ретт отвезет нас. Другого выхода нет, Мелли.
   Мелани попыталась кивнуть и показала на младенца. Скарлетт  взяла  на
руки крошечное тельце и завернула в мохнатую  простыню.  Ретт  шагнул  к
постели.
   - Постараюсь не причинить вам боли, - сказал он  тихо,  подтыкая  под
нее простыню. - Сможете вы обнять меня за шею?
   Мелани подняла было руки, но они бессильно  упали.  Ретт  наклонился,
просунул одну руку под плечи Мелани, другую -  под  колени  и  осторожно
поднял ее. Мелани не вскрикнула, но Скарлетт видела,  как  она  закусила
губу и еще больше помертвела. Скарлетт  высоко  подняла  лампу,  освещая
Ретту дорогу, и тут рука Мелани сделала слабое  движение  в  направлении
стены.
   - В чем дело? - мягко спросил Ретт.
   - Пожалуйста, - прошептала  Мелани,  пытаясь  указать  на  что-то,  -
Чарлз.
   Ретт внимательно поглядел на нее, думая, что она бредит, но  Скарлетт
поняла и внутренне вскипела. Мелани хотела взять с  собой  дагерротипный
портрет Чарлза, висевший на стене под его саблей и пистолетом.
   - Пожалуйста! - снова зашептала Мелани. - И саблю.
   - Хорошо, хорошо, - сказала Скарлетт и, посветив Ретту, пока он осто-
рожно спускался с лестницы, вернулась в спальню и сняла со стены саблю и
портупею с пистолетом в кобуре. Нести все это вместе с младенцем и  лам-
пой было не очень-то с руки. Как похоже на Мелани: сама еле дышит, янки,
того и гляди, ворвутся в город, а у нее первая забота - о вещах Чарлза!
   Снимая дагерротип со стены,  Скарлетт  скользнула  взглядом  по  лицу
Чарлза. Его большие карие глаза смотрели на нее с портрета, и она приос-
тановилась на миг, с любопытством вглядываясь в его черты. Этот  человек
был ее мужем и несколько ночей делил с ней лодке, и она родила  ему  ре-
бенка с таким же кротким взглядом больших карих глаз. И все же она почти
не помнила его лица.
   Младенец у нее на руках выпростал крошечные кулачки и тихонько захны-
кал, и она наклонилась к нему. Впервые до ее сознания  дошло,  что  этот
ребенок - сын Эшли, и внезапно со всей страстью, на какую еще было  спо-
собно ее истерзанное существо, она возжелала, чтобы это был ее ребенок -
ее и Эшли.
   Присей вприпрыжку взбежала по лестнице, Скарлетт передала ей  младен-
ца, и они стали торопливо спускаться одна за другой, а лампа отбрасывала
на стену их странно колеблющиеся тени. В холле Скарлетт  увидела  чепец,
поспешно нахлобучила его себе на голову и завязала ленты  под  подбород-
ком. Этот траурный чепец Мелани был не совсем впору Скарлетт, но припом-
нить, где ее собственная шляпа, Скарлетт не могла.
   Она вышла из дома, взяла лампу и спустилась с веранды, стараясь, что-
бы сабля не била ее по ноге. Мелани, вытянувшись, лежала на дне  повозки
и рядом с ней - Уэйд и закутанный в простыню младенец. Присей  забралась
в повозку и взяла младенца на руки.
   Повозка была тесная, с низкими бортиками. Колеса как-то странно  кри-
вились внутрь, и казалось, они вот-вот соскочат с осей. Скарлетт  погля-
дела на лошадь, и сердце ее упало. Это было жалкое, изнуренное создание.
Лошадь стояла, низко свесив голову. Спина у нее была  стерта  упряжью  в
кровь, и, услышав ее дыхание, Скарлетт подумала, что  ни  одна  здоровая
лошадь так дышать не может.
   - Не слишком шикарный выезд, да? - с усмешкой заметил Ретт. - Как  бы
она не пала в оглоблях. Но ничего лучшего я раздобыть не мог.  Когда-ни-
будь я расскажу вам, слегка, конечно, все приукрасив, где и как я ее ук-
рал и как в меня едва не всадили пулю. Только неизменная преданность вам
могла подвигнуть меня в моем почтенном возрасте сделаться конокрадом  да
к тому же польститься на эту клячу. Позвольте  помочь  вам  подняться  в
экипаж.
   Он взял у нее лампу и поставил на  землю.  Козлы  представляли  собой
просто узкую доску, положенную поперек повозки. Ретт поднял Скарлетт  на
руки и посадил на эту доску. Как чудесно быть  мужчиной,  да  еще  таким
сильным, как Ретт, подумала Скарлетт, оправляя юбки. Когда Ретт был  ря-
дом, она ничего не боялась: ни пожаров, ни взрывов, ни янки.
   Он взобрался на козлы рядом с ней и взял вожжи.
   - Ой, постойте! - воскликнула  она.  -  Я  забыла  запереть  парадную
дверь.
   Ретт расхохотался и хлестнул лошадь вожжой.
   - Чему вы смеетесь?
   - Смеюсь над вами - вы хотите преградить путь янки с помощью замка? -
сказал он, и лошадь медленно, неохотно тронулась  с  места.  Оставленная
лампа продолжала гореть, отбрасывая на землю желтое пятно света, которое
все уменьшалось и уменьшалось по мере того, как их повозка удалялась  от
дома.
   Ретт гнал по Персиковой улице на запад свою заморенную клячу; повозку
немилосердно трясло на колдобинах, и у Мелани порой вырывались  сдавлен-
ные стоны. Темные, молчаливые дома маячили где-то по обеим сторонам ули-
цы, темные ветви деревьев сплетались над головой. Светлые столбы изгоро-
дей, словно могильные надгробья, неясно белея, выступали из темноты. Уз-
кая улица казалась уходящим во мрак тоннелем, но сквозь густой  листвен-
ный шатер над головой просвечивали грозные багровые  сполохи,  и  черные
пятна  теней,  словно  обезумевшие  призраки,  метались  по  земле.  Все
явственней и явственней становился запах дыма,  а  с  жарким  дуновением
ветра все слышней делались долетавшие из центра города, как из преиспод-
ней, крики, глухой грохот армейских фургонов и тяжелый топот марширующих
ног. Когда Ретт, натянув вожжи, свернул на другую улицу,  новый  оглуши-
тельный взрыв потряс воздух, и чудовищный язык пламени и дыма взвился на
западном краю неба.
   - Должно быть, взорвался последний вагон с боеприпасами,  -  спокойно
произнес Ретт. - Почему они не угнали его сегодня утром, идиоты! Времени
было предостаточно. Что ж, тем хуже для нас. Я рассчитывал, отклонившись
от центра города, проехать подальше от пожарищ  и  всего  этого  пьяного
сброда на Декейтерской улице и, не подвергая вас опасности, выбраться из
города юго-западной окраиной. Но нам так  или  иначе  придется  пересечь
где-то улицу Мариетты, а, насколько я понимаю, взрыв произошел неподале-
ку оттуда.
   - Нам что же - нужно будет пробиваться сквозь огонь? - дрожащим голо-
сом спросила Скарлетт.
   - Надеюсь, нет, если поторопимся, - сказал Ретт, соскочил с повозки и
скрылся в глубине какого-то двора. Он вернулся оттуда  с  отломанной  от
дерева веткой, которой принялся безжалостно  погонять  лошадь.  Животное
припустилось неровной рысцой, хриплое дыхание с шумом вырывалось у  него
из ноздрей, повозку швыряло из стороны в сторону, и всех ехавших  в  ней
подбрасывало, как кукурузные зерна на раскаленной  сковородке.  Заплакал
младенец. Присей и Уэйд заревели во всю мочь, больно стукаясь о края по-
возки, но Мелани не издала ни звука.
   Когда они уже подъезжали к улице Мариетты,  деревья  поредели,  и  от
объятых огнем зданий и бушевавшего в вышине пламени на улице стало свет-
ло, как днем, а пляшущие тени метались, словно разодранные бурей  паруса
тонущего корабля.
   У Скарлетт от страха зуб на зуб не попадал, но сама она этого даже не
замечала. Ее трясло как в ознобе, хотя жар полыхал ей в  лицо.  Ад  раз-
верзся, и если бы дрожащие ноги ей повиновались, она выскочила бы из по-
возки и с визгом бросилась бы обратно во мрак, обратно под  спасительную
крышу дома мисс Питтипэт. Она теснее прижалась к Ретту, вцепилась трясу-
щимися пальцами в его рукав и молча всматривалась  в  его  лицо,  ожидая
хоть слова ободрения. В алых отблесках огня профиль  Ретта  -  красивый,
жесткий, насмешливый - вырисовывался четко,  как  на  античных  монетах.
Когда она прижалась к нему, он обернулся, и блеск его глаз обжег ее, ис-
пугал, как вырвавшееся наружу пламя. Скарлетт казалось, что он полон ка-
кого-то презрительного и бесшабашного ликования, словно все происходящее
доставляет ему только радость, и он с упоением спешит навстречу  аду,  к
которому они с каждой минутой приближались.
   - Держите, - сказал он, вытаскивая один из двух заткнутых у  него  за
пояс длинноствольных пистолетов, - и если только кто-нибудь - белый  ли,
черный ли - приблизится с вашей стороны к повозке и попробует остановить
лошадь, стреляйте в него, а разбираться будем потом.  Только  упаси  вас
бог - не подстрелите при этом нашу клячу.
   - Я... У меня есть оружие, - прошептала Скарлетт, сжимая в  руке  ле-
жавший у нее на коленях пистолет и твердо зная,  что  даже  перед  лицом
смерти побоится спустить курок.
   - Есть оружие? Откуда вы его взяли?
   - Это Чарлза.
   - Чарлза?'
   - Ну да, Чарлза - моего мужа.
   - А у вас в самом деле был когда-то муж, малютка? - негромко прогово-
рил Ретт и рассмеялся.
   Хоть бы уж он перестал смеяться! Хоть бы скорее увез их отсюда!
   - А откуда же, по-вашему, у меня ребенок? - с вызовом спросила она.
   - Ну, муж-это не единственная возможность...
   - Замолчите и поезжайте быстрей!
   Но он внезапно натянул вожжи, почти у  самой  улицы  Мариетты,  возле
стены еще не тронутого огнем склада.
   - Скорей же! - Это было единственное, о чем она могла думать: -  Ско-
рей! Скорей!
   - Солдаты! - произнес он.
   Они шли по улице Мариетты, мимо пылающих зданий, шли походным строем,
насмерть измученные, таща как попало винтовки,  понуро  опустив  головы,
уже не имея сил прибавить шагу, не замечая ни клубов дыма, ни  рушащихся
со всех сторон горящих обломков. Шли ободранные, в лохмотьях,  неотличи-
мые один от другого, солдаты от офицеров, если бы у последних  обтрепан-
ные поля шляп не были пришпилены к тулье  кокардой  армии  конфедератов.
Многие были босы, у кого голова в бинтах, у кого рука. Они шли, не глядя
по сторонам, безмолвные, как привидения, и лишь топот  ног  по  мостовой
нарушал тишину.
   - Поглядите на них внимательно, - услышала Скарлетт  голос  Ретта.  -
Потом будете рассказывать своим внукам, что видели арьергард Нашей Вели-
кой Армии в момент ее отступления.
   Внезапно она почувствовала к нему острую ненависть - такую  всепогло-
щающую, что на какой-то миг это чувство заглушило даже страх  -  жалкий,
презренный страх, как показалось ей в эту минуту. Она знала,  что  и  ее
собственная безопасность, и безопасность всех остальных-тех, кто там,  у
нее за спиной в этой повозке, - в его руках, и только в его,  и  все  же
она не могла не испытывать к нему ненависти за издевательские  слова  об
этих несчастных в лохмотьях. Промелькнула мысль о мертвом Чарлзе, об Эш-
ли, который, быть может, тоже уже мертв, о всех веселых, храбрых юношах,
гниющих в наспех вырытых могилах, и она забыла, что сама когда-то  назы-
вала их про себя дураками. Она не произнесла ни  слова,  только  в  бес-
сильном бешенстве поглядела на Ретта, и взгляд  ее  горел  ненавистью  и
презрением.
   Уже проходили последние ряды колонны, когда какая-то маленькая фигур-
ка с волочащейся по земле винтовкой покачнулась  и  стала,  глядя  вслед
уходящим. Скарлетт увидела отупевшее от усталости  лицо,  бессмысленное,
как у лунатика. Солдат был не выше ее ростом - не больше, казалось, сво-
ей винтовки. И лицо - безусое, перепачканное грязью. "Лет, верно,  шест-
надцать, - пронеслось у Скарлетт в уме, - верно, из внутреннего  охране-
ния, а может, просто сбежавший из дому школьник".
   Она продолжала наблюдать за ним, и в этот миг у мальчишки подогнулись
колени и он повалился ничком на землю. Двое мужчин молча вышли  из  пос-
леднего ряда колонны и направились к нему. Один - высокий, худой, с чер-
ной бородой почти до пояса - все так же молча протянул свою  винтовку  и
винтовку упавшего другому. Затем наклонился и с ловкостью фокусника  за-
кинул тело мальчишки себе на плечо. Не спеша, чуть согнувшись под  своей
ношей, он зашагал следом за удалявшимся  отрядом,  а  мальчишка  яростно
выкрикивал, точно рассерженный ребенок:
   - Отпусти меня, черт бы тебя побрал! Отпусти меня! Я могу идти!
   Бородатый не произнес ни слова в ответ и вскоре скрылся за  поворотом
дороги.
   Ретт сидел неподвижно, опустив вожжи, и глядел им вслед. Смуглое лицо
его было странно задумчиво. Внезапно раздался треск рушащихся бревен,  и
узкий язык пламени взвился над кровлей склада, в тени которого стояла их
повозка. Огненные вымпелы и стяги торжествующе взвились к небу у них над
головой. Дым разъедал ноздри, Уэйд и Присей раскашлялись. Младенец  чуть
слышно посапывал.
   - Боже милостивый, Ретт! Вы что - совсем рехнулись?  Чего  мы  стоим?
Гоните! Гоните же скорей!
   Ретт, не отвечая, безжалостно хлестнул лошадь хворостиной, и она рва-
нулась вперед. Повозка, дико раскачиваясь из стороны  в  сторону,  опять
затряслась по улице Мариетты, пересекая ее наискось. Перед ними открылся
недлинный, узкий, похожий на огненное ущелье проулок, который вел к  же-
лезнодорожным путям. Все здания по обеим его сторонам горели, и  повозка
ринулась туда. Их обдало испепеляющим жаром, ослепило сверканьем  тысячи
раскаленных солнц, оглушило чудовищным треском и грохотом. Какие-то  по-
добные вечности мгновения они находились в центре огненного вихря, затем
внезапно их снова обступил полумрак.
   Когда они неслись по горящей улице и с грохотом пересекали железнодо-
рожное полотно, Ретт молча, размеренно нахлестывал лошадь. Лицо его было
сосредоточенно и замкнуто, мысли, казалось, бродили где-то далеко. И не-
веселые, как видно, были это мысли - так ссутулились его широкие  плечи,
так твердо были сжаты челюсти. Жаркий пот струями стекал со лба  и  щек,
но он его словно не замечал.
   Он свернул в какую-то боковую улочку, затем в другую, и  повозка  так
пошла колесить из одного узкого проулка в другой, что Скарлетт совершен-
но утратила всякое представление о том, где они находятся, а рев  пожара
замер уже далеко позади. И по-прежнему  Ретт  не  произносил  ни  слова.
Только размеренно, методично нахлестывал лошадь. Багровые  сполохи  огня
гасли в небе, и путь беглецов уходил в такой мрак, что Скарлетт рада бы-
ла бы услышать от Ретта хоть единое слово - даже насмешливое, даже язви-
тельное, обидное. Но он молчал.
   Ладно, пусть молчит - все равно она благословляла небо за то, что  он
здесь и она под его защитой. Хорошо, когда рядом  мужчина,  когда  можно
прижаться к нему, почувствовать крепость его плеча и  знать,  что  между
нею и безмолвным ужасом, наползающим из мрака, есть  он.  Даже  если  он
молчит и лишь неотрывно смотрит вперед.
   - О, Ретт! - прошептала она, сжимая его руку. - Что бы мы делали  без
вас! Какое счастье, что вы не в армии!
   Он повернулся и посмотрел ей в глаза - посмотрел так, что она  выпус-
тила его руку и невольно отшатнулась. В его взгляде не было больше  нас-
мешки. Только откровенная злоба и что-то похожее на растерянность. Потом
презрительная усмешка искривила его рот, и  он  отвернулся.  Еще  долгое
время они продолжали ехать в полном молчании, подскакивая на рытвинах, и
лишь жалобное попискивание младенца и сопенье  Присей  нарушали  тишину,
пока Скарлетт, потеряв терпение, не ущипнула служанку со всей мочи,  от-
чего та дико взвизгнула и испуганно примолкла.
   Наконец Ретт круто свернул куда-то вправо, и вскоре  они  выехали  на
широкую, довольно ровную дорогу.  Неясные  очертания  каких-то  строений
стали попадаться все реже и реже, а за ними  по  обеим  сторонам  темной
стеноп стоял лес.
   - Вот мы и выбрались из города, - сухо сказал Ретт, натягивая  вожжи.
- Это основная дорога на Раф-эндРеди.
   - Так поехали же скорей! Не останавливайтесь!
   - Пусть это животное немного передохнет, - сказал Ретт  и,  повернув-
шись к Скарлетт, спросил, медленно, с расстановкой выговаривая слова:  -
Вы твердо решились на этот безумный шаг, Скарлетт?
   - На какой?
   - Вы по-прежнему хотите пробираться домой? Это же самоубийство. Между
вами и Тарой находится армия янки и кавалерия Стива Ли.
   О, великий боже! Уж не хочет ли он теперь, после всех чудовищных  ис-
пытаний, через которые она прошла, отступиться от нее и не везти домой?
   - Да, да, конечно, хочу! Ретт, умоляю, поехали скорее! Лошадь не  так
уж устала.
   - Обождите. Ехать по этой дороге до самого Джонсборо нельзя. Она идет
вдоль железнодорожного пути. А за железную дорогу к югу от  Раф-энд-Реди
весь день сегодня шли бои. Вы знаете  какие-нибудь  другие  дороги,  не-
большие проселки, тропы, которыми можно миновать Раф-энд-Реди и Джонсбо-
ро?
   -  Знаю!  -  обрадовано  воскликнула  Скарлетт.  -  Не   доезжая   до
Раф-энд-Реди есть проселок, он ответвляется от главной дороги на  Джонс-
боро и тянется дальше на много миль. Мы часто катались там  верхом.  Эта
дорога выводит прямо к усадьбе Макинтошей, а оттуда всего миля до Тары.
   - Ну что ж. Может быть, вам удастся объехать  Раф-энд-Реди  стороной.
Генерал Стив Ли целый день прикрывал там отступление. Возможно, янки еще
и не прорвались туда. Может быть, вам повезет и вы  проскользнете,  если
солдаты Ли не отберут у вас лошадь.
   - Мне... Я проскользну?
   - Да, вы. - Голос его звучал резко.
   - Но, Ретт... а вы... Разве вы не отвезете нас?
   - Нет. Здесь я вас покидаю.
   Не веря своим ушам, она в растерянности поглядела вокруг - на сумрач-
ное, лиловато-синее небо позади, на темные стволы деревьев,  обступавшие
их, словно тюремная стена, со всех сторон, на испуганные фигуры в повоз-
ке и - на него. Может быть, она не в своем уме? Или ослышалась?
   А он теперь уже откровенно усмехался. Она видела, как белеют в полум-
раке его зубы, а в глазах блеснула привычная насмешка...
   - Вы нас покидаете? Куда же... куда вы уходите?
   - Я ухожу вместе с армией, моя дорогая.
   Она перевела дух - с досадой, но и с облегчением. Нашел время шутить!
Ретт - в армии! Не он ли вечно насмехался над дураками, которые позволи-
ли увлечь себя барабанным боем и трескучей болтовней ораторов и  сложили
голову на поле боя, чтобы те, кто поумнее, могли набивать себе карманы?
   - Так бы, кажется, и задушила вас - зачем вы меня пугаете! Ну, поеха-
ли!
   - Я вовсе не шучу, моя дорогая. И я очень огорчен, Скарлетт,  что  вы
так дурно восприняли мой героический порыв. Где же ваш патриотизм и ваша
преданность нашему Доблестному Делу? Я даю вам возможность напутствовать
меня: "Возвращайтесь со щитом или на щите!" Но поспешите, ибо  я  должен
еще произнести небольшой, исполненный благородной  отваги  спич,  прежде
чем отбыть на поле брани.
   Его тягучая речь резала ей слух. Он издевается над ней! Но  вместе  с
тем она почему-то чувствовала, что он издевается и над собой тоже. О чем
это он толкует? Патриотизм... со щитом или на  щите...  поле  брани?  Не
всерьез же он все это говорит? Не может же он так  беспечно  заявлять  о
том, что хочет покинуть ее здесь, на этой темной дороге, покинуть вместе
с новорожденным младенцем, с женщиной, которая, быть может, вот-вот  ум-
рет, с дурой-негритянкой и насмерть перепуганным ребенком и предоставить
ей самой тащить их всех по полям сражений, где кругом янки, и дезертиры,
и стрельба, и бог весть что еще?
   Когда-то, шестилетней девчонкой, она однажды  свалилась  с  дерева  -
упала плашмя, прямо на живот. Она и сейчас еще помнит это ужасное  мгно-
вение, пока к ней не возвратилась способность дышать. И вот  теперь  она
смотрела на Ретта и вдруг ощутила то же самое: перехватило дыхание, зак-
ружилась голова... оглушенная, она ловила воздух ртом.
   - Ретт! Вы шутите?
   Она вцепилась в его локоть и почувствовала, как слезы капают у нее из
глаз на скрюченные пальцы. Он взял ее руку и слегка  прикоснулся  к  ней
губами.
   - До конца верны себе в своем эгоизме, моя дорогая? Все мысли  только
о собственной драгоценной шкуре, а не о нашей славной Конфедерации?  По-
думайте о том, как вдохновит наши доблестные войска мое внезапное  появ-
ление в их рядах в последнюю решающую минуту! - Голос его звучал  вкрад-
чиво и ехидно.
   - О, Ретт! - всхлипнула она. - Как можете вы так поступать  со  мной?
Почему вы покидаете меня?
   - Почему? - Он беспечно рассмеялся. - Возможно, из-за проклятой  чер-
товой сентиментальности, которая таится в каждом из нас, южан. А возмож-
но... возможно, потому, что мне стыдно. Как знать!
   - Стыдно? Разумеется, вы должны сгорать со стыда! Бросить  нас  здесь
одних, беспомощных...
   - Дорогая Скарлетт! Уж вы-то не беспомощны! Человек столь себялюбивый
и столь решительный ни в каком положении не окажется беспомощным.  Я  не
позавидую тем янки, которые попадутся на вашем пути.
   Он соскочил на землю - Скарлетт в испуге смотрела на него онемев -  и
подошел к повозке с того края, где сидела она.
   - Слезайте! - приказал он.
   Она молча смотрела на него во все глаза. Он грубо взял ее  под  мышки
и, приподняв с козел, опустил на землю рядом с собой.  Затем  решительно
потянул прочь от повозки в сторону. Она чувствовала, как песок и  камеш-
ки, набившиеся в туфли, больно колют ей ступни. Душная тишина ночи обво-
лакивала ее, как в тяжком сне.
   - Я не стану просить вас ни понять меня,  ни  простить.  Мне,  в  об-
щем-то, безразлично, будет ли это доступно вашему пониманию, так  как  я
сам никогда не пойму и не прощу себе этого идиотского поступка. Меня бе-
сит мое еще не изжитое до конца донкихотство. Но наш прекрасный Юг  нуж-
дается сейчас в каждом мужчине. Ведь, кажется, именно так заявил наш от-
важный губернатор Браун? Впрочем, это не важно. Я ухожу на войну. - Вне-
запно он расхохотался - звонко, от души, разбудив эхо в глубине  темного
леса. - "Тебя любить не мог бы я столь сильно, когда б превыше не  любил
я Честь"'. Очень подходящие к случаю слова, не так ли?  И  уж,  конечно,
лучше всего, что я мог бы придумать сам в  такую,  как  сейчас,  минуту.
Ведь я люблю вас, Скарлетт, невзирая на  то,  что  сказал  вам  когда-то
ночью, месяц назад, у вас на веранде.
   В медлительной речи его звучала ласка, и  его  теплые,  сильные  руки
сжали ее голые локти.
   - Я люблю вас, Скарлетт, потому что мы с вами такие родственные души.
Мы оба отступники, моя дорогая, Строка из стихотворения английского поэ-
та XVII в. Ричарда Лави низкие себялюбцы. Плевать мы хотели  на  все  на
свете - лишь бы нам самим было хорошо, а там пропади все пропадом.
   Его голос продолжал долетать до нее из мрака, она слышала  слова,  но
они звучали бессмысленно. Ее усталый мозг старался  воспринять  жестокую
истину-Ретт покидает ее здесь, оставляет на произвол янки. В мозгу  сту-
чало: "Он покидает меня. Он покидает меня". Но мысль эта не пробуждала в
ней никаких эмоций.
   А потом она почувствовала его руки вокруг своей талии,  вокруг  своих
плеч, ощутила твердые мускулы его бедер, и пуговицы его сюртука  впились
ей в грудь. Жаркая, тревожная волна поднялась со  дна  ее  души,  сметая
все, заставляя забыть, где она и что с ней происходит. Она  почувствова-
ла, что слабеет, что беспомощна, как тряпичная кукла, в его руках, а эти
руки были так успокоительно надежны.
   - Вы не хотите изменить своего решения? Помните, о чем я говорил  вам
месяц назад? Опасность, близость смерти - что еще  может  придать  такую
остроту ощущениям? Будьте же  настоящей  патриоткой,  Скарлетт.  Сумейте
дать сладостные воспоминания вашему воину, посылая его на смерть.
   Он целовал ее. Она чувствовала шершавость его усов  на  своих  губах,
его поцелуй был долгим, неспешным, его горячие губы медлили, прильнув  к
ее губам, словно впереди у него была еще целая ночь.  Чарлз  никогда  не
целовал ее так. И никогда от поцелуев близнецов  Тарлтонов  или  братьев
Калвертов не творилось с ней такого: ее обдавало то жаром,  то  холодом,
колени у нее слабели, и ноги подкашивались. Он слегка отклонил ее назад,
и его губы скользнули по ее шее ниже, туда, где вырез лифа был застегнут
тяжелой камеей.
   - Радость моя, - шептал он. - О, моя радость!
   Как в тумане, возникли перед ней на мгновение неясные  очертания  по-
возки, и она услышала тоненький дрожащий голосок Уэйда:
   - Мама! Мне страшно!
   Резкий, холодный луч здравого смысла внезапно вспыхнул в ее  усталом,
затуманенном мозгу, и в памяти сразу воскресло то, что на  какой-то  миг
изгладилось из сознания: ей тоже страшно, безумно страшно, а Ретт  поки-
дает ее, негодяй, подлец! И к тому же у него еще хватает наглости,  стоя
здесь, посреди дороги, оскорблять ее,  делать  ей  гнусные  предложения!
Гнев, ненависть придали ей силы, и, резко оттолкнув его,  она  вырвалась
из кольца объятий.
   - Ох, ну и подлец же вы! - воскликнула она,  в  бессильном  бешенстве
тщетно стараясь припомнить все самые страшные ругательства, какими  Дже-
ралд осыпал мистера Линкольна, или Макинтошей, или своих упрямых  мулов,
но никакие бранные слова не шли ей на ум. - Вы жалкий трус, мерзкое нич-
тожество! - И, не находя больше достаточно уничтожающих слов, она из по-
следних сил ударила его с размаху по лицу, и удар пришелся по губам.  Он
отступил на шаг назад и поднес к губам руку.
   - Вот как, - проговорил он, и с минуту они молча  стояли  в  темноте,
глядя друг на друга. Скарлетт слышала его тяжелое дыхание и свое - такое
учащенное, словно она бежала бегом.
   - Правду говорили про вас! Все говорили правду! Вы - не джентльмен!
   - Слабо, моя дорогая, - произнес он, - очень слабо.
   Она понимала, что он снова смеется над ней, и эта мысль еще подхлест-
нула ее.
   - Ступайте прочь! Прочь от меня! Уходите, слышите?  Я  не  желаю  вас
больше видеть. Никогда. Я буду счастлива, если вас разорвет снарядом! На
тысячи кусков! Я...
   - Не утруждайте себя подробностями. Основная  мысль  ваша  мне  ясна.
Когда я сложу голову на алтарь отечества, вам, боюсь, придется  испытать
легкий укол совести.
   Он снова рассмеялся, повернулся и зашагал обратно к повозке.  Там  он
остановился, и она слышала, как изменился его голос, когда он, как всег-
да почтительно и учтиво, обратился к Мелани:
   - Миссис Уилкс!
   Послышался испуганный лепет Присей:
   - Господи боже, капитан Батлер! Мисс Мелли вот уж сколько  лежит  вся
помертвелая!
   - Она жива? Дышит?
   - Да, сэр. Дышать-то дышит.
   - Тогда, быть может, так даже лучше для нее. Приди она в сознание, ей
труднее было бы переносить боль. А ты получше позаботься о ней,  Присей.
Вот, возьми себе эту маленькую монетку. И если можешь, старайся не  быть
большей дурой, чем ты есть на самом деле.
   - Да, сэр. Спасибо, сэр.
   - Прощайте, Скарлетт.
   Она знала, что он обернулся и смотрит на нее, но не проронила ни сло-
ва. Ненависть сковала ей язык. Послышался хруст камешков под его ногами,
и на мгновение в полутьме проглянули очертания его широких плеч.  И  вот
он скрылся из глаз. Какое-то время до нее еще долетал  звук  его  шагов.
Затем и шаги замерли вдали. Она медленно побрела назад к повозке. Колени
у нее подгибались.
   Почему он ушел, скрылся во мраке, ушел на войну, которая уже проигра-
на, ушел туда, где царят безумие и хаос? Почему он ушел, он,  Ретт,  так
любивший наслаждения, женщин, вино, добрую еду и мягкую постель,  тонкое
белье и щегольскую обувь? Он, презиравший Юг и всех идиотов, которые  за
него сражались? И вот теперь он сам избрал этот  путь,  чтобы  шагать  в
своих надраенных сапогах по дорогам голода, ран, изнурительных переходов
и опасностей, подстерегающих солдата на каждом шагу, как лязгающие зуба-
ми волки. А в конце этого пути стояла смерть. Он не  должен  был  никуда
уходить. Он богат, мог жить в довольстве, ничто ему не угрожало.  Но  он
ушел и оставил ее одну в  этой  черной,  слепой  ночи,  с  притаившимися
где-то янки, одну, вдали от дома.
   Теперь ей сразу пришли на память все те бранные  слова,  которые  она
хотела бросить ему в лицо, но было уже поздно. Она прислонилась  головой
к шее лошади и заплакала.


   ГЛАВА XXIV

   Яркий свет солнечных лучей, пробившихся сквозь листву, разбудил Скар-
летт. От неудобного положения, в котором ее сморил сон, тело у нее зане-
мело, и она не сразу припомнила, что с  ней  произошло.  Солнце  слепило
глаза, спину ломило от лежания на твердых досках, ноги придавливала  ка-
кая-то тяжесть. Она попыталась сесть и поняла, что эта тяжесть -  голова
Уэйда, покоящаяся у нее на коленях. Босые ноги Мелани почти касались  ее
лица, Присей, похожая на черную кошку, свернулась клубочком на  дне  по-
возки, уместив младенца между собой и Уэйдом.
   И тут Скарлетт вспомнила все. Она выпрямилась, села и  торопливо  ос-
мотрелась вокруг. Слава богу, янки нигде не было видно! И  за  эту  ночь
никто не обнаружил их повозки. Теперь перед ней уже отчетливо встал весь
этот страшный, похожий на чудовищный кошмар путь, проделанный ими  после
того, как шаги Ретта замерли вдали, - вся эта бесконечная  ночь,  черный
проселок, рытвины, разбитые колеи, камни, глубокие  канавы  по  сторонам
дороги, куда порой съезжала повозка, и как она и Присей,  гонимые  стра-
хом, из последних сил тянули за колеса, толкали повозку, помогая  лошади
выбраться на дорогу. Вспомнилось, как, заслышав  приближающихся  солдат,
дрожа от страха, не зная, кто они, эти идущие мимо, - друзья или  враги,
сгоняла она упиравшуюся лошадь с дороги в поле или в лес,  как  замирала
от ужаса при мысли, что чей-нибудь кашель, чиханье или икота Уэйда могут
их выдать.
   О, эта черная дорога, по которой, словно привидения,  двигались  без-
молвные тени, нарушая тишину лишь негромким стуком сапог по земле,  поз-
вякиванием уздечек, поскрипыванием сбруи! О, это страшное мгновение, ко-
гда измученная кляча внезапно заартачилась и стала, и мимо них по дороге
прошел конный отряд, таща за собой легкие орудия, - прошел  так  близко,
что ей казалось, - стоит протянуть руку, и она коснется их! Так  близко,
что она слышала едкий запах потных солдатских тел!
   Когда они добрались наконец до Раф-энд-Реди, впереди - там, где  пос-
ледний заслон генерала Ли стоял в ожидании приказа к отступлению, -  за-
мелькали редкие бивачные огни. С милю Скарлетт  гнала  лошадь  прямо  по
пашне, огибая расположение войск, пока огни лагеря не скрылись из  глаз,
оставшись позади. И тут она окончательно заплуталась в темноте  и  долго
плакала, потому что ей никак не удавалось выехать на узкий,  так  хорошо
знакомый проселок. А когда она все же нашла его, лошадь упала в упряжи и
не пожелала сделать больше ни шагу, не пожелала подняться, сколько они с
Присей ни пихали ее и ни тянули под уздцы.
   Тогда Скарлетт распрягла лошадь, забралась, взмокшая от пота, в  глу-
бину повозки и вытянула гудевшие от усталости ноги. Ей смутно  припомни-
лось, что, когда у нее уже слипались глаза, до нее долетел голос  Мелани
- чуть слышный шепот, в котором были и мольба и смущение:
   - Скарлетт, можно мне глоточек воды? Пожалуйста!
   - Воды нет... - пробормотала она и уснула, не договорив.
   А теперь было утро, и мир вокруг был торжественно тих - зеленый,  зо-
лотой от солнечных бликов в листве. И поблизости никаких солдат. Горло у
нее пересохло от жажды, ее мучил голод, занемевшие ноги сводила  судоро-
га, все тело ныло, и ей просто не верилось, что это она, Скарлетт  О'Ха-
ра, привыкшая спать только на льняных простынях и пуховых перинах, могла
уснуть, как черная рабыня, на голых досках.
   Щурясь от солнца, она поглядела на Мелани и испуганно ахнула.  Мелани
лежала так неподвижно и была так бледна, что показалась  Скарлетт  мерт-
вой. Никаких признаков жизни. Лежала мертвая старая женщина с изнуренным
лицом, полускрытым за спутанными прядями черных волос... Но вот Скарлетт
уловила чуть заметный шелест дыхания и поняла, что Мелани удалось  пере-
жить эту ночь.
   Прикрываясь рукой от солнца, Скарлетт поглядела по сторонам. По-види-
мому, они провели ночь в саду под деревьями  чьей-то  усадьбы,  так  как
впереди, извиваясь между двумя рядами кедров, убегала  вдаль  посыпанная
песком и галькой подъездная аллея.
   "Да ведь это же усадьба Мэллори!" - подумала вдруг Скарлетт, и сердце
у нее подпрыгнуло от радости при мысли, что она у друзей и  получит  по-
мощь.
   Но мертвая тишина царила вокруг. Цветущие кусты и трава газона -  все
было истоптано, истерзано, выворочено из земли колесами, копытами  лоша-
дей, ногами людей. Скарлетт поглядела туда, где  стоял  такой  знакомый,
светлый, обшитый тесом дом, и увидела длинный прямоугольник почерневшего
гранитного фундамента и две высокие печные  трубы,  проглянувшие  сквозь
пожухлую, обугленную листву деревьев.
   Вся дрожа, она с трудом перевела дыхание. А что, если такой же - без-
молвной, мертвой - найдет она и Тару, - что, если и ее сровняли  с  зем-
лей?
   "Я не буду думать об этом сейчас, - поспешно сказала она себе. - Я не
должна об этом думать. Не то опять сойду с ума от страха". Но независимо
от ее воли сердце мучительно колотилось, и каждый удар звучал как набат:
"Домой! Скорей! Домой! Скорей!"
   Надо ехать дальше - домой. Но прежде надо найти чего-нибудь поесть  и
хоть глоток воды - в первую очередь воды. Она растолкала Присей. Та, вы-
пучив глаза, оглядывалась по сторонам.
   - Господи боже, мисс Скарлетт! Я уж думала, что проснусь на том  све-
те!
   - Ты туда еще не скоро попадешь, - сказала Скарлетт, пытаясь  кое-как
пригладить растрепавшиеся волосы. И лицо, и все  тело  у  нее  были  еще
влажными от пота. Она казалась себе невыносимо грязной, липкой,  неприб-
ранной, ей даже почудилось, что от нее дурно пахнет. За ночь платье  не-
вообразимо измялось, и никогда еще не чувствовала она себя такой усталой
и разбитой. От неистового напряжения этой ночи болели далее такие муску-
лы, о существовании которых она и не подозревала, и каждое движение при-
чиняло страдания.
   Скарлетт поглядела на Мелани и увидела, что она открыла глаза. Совсем
больные глаза, отекшие, обведенные темными кругами, пугающие своим лихо-
радочным блеском. Растрескавшиеся губы дрогнули, послышался молящий  ше-
пот:
   - Пить!
   - Вставай, Присей! - сказала Скарлетт. - Пойдем к  колодцу,  достанем
воды.
   - Мисс Скарлетт, как же мы... Может, там мертвяки, а может, духи уби-
тых!..
   - Я из тебя самой вышибу дух, если ты тотчас не вылезешь из  повозки,
- сказала Скарлетт,  отнюдь  не  расположенная  к  пререканиям,  и  сама
кое-как, с трудом спустилась на землю.
   И только тут она вспомнила про лошадь. Боже правый, а что,  если  эта
кляча за ночь пала? Когда ее распрягали, было похоже, что ей пришел  ко-
нец. Скарлетт бросилась к передку повозки и увидела лежавшую на боку ло-
шадь. Если лошадь сдохла, она сама умрет тут же на месте, послав небесам
свое проклятие! Кто-то там, в Библии, уже поступил однажды точно так же.
Проклял бога и умер. Сейчас она понимала, что, должно  быть,  чувствовал
тот человек. Но лошадь была жива - она дышала тяжело, полузакрытые глаза
слезились, но она еще жила. Ладно, глоток воды придаст ей сил.
   Присей с большой неохотой и громкими стонами выбралась из повозки  и,
боязливо озираясь, поплелась следом за Скарлетт по аллее.  Беленные  из-
весткой хижины рабов - молчаливые, опустевшие - стояли в  тени  деревьев
позади пепелища. Где-то между этими хижинами и еще дымившимся  фундамен-
том дома нашелся колодец - и даже с уцелевшей крышей, и на веревке висе-
ло спущенное вниз ведро. С помощью Присей Скарлетт вытянула ведро из ко-
лодца, и когда из темной глуби показалась прохладная, поблескивавшая  на
солнце вода, она наклонила ведерко, прильнула к  краю  губами  и  шумно,
захлебываясь, принялась глотать воду, проливая ее на себя.
   Она пила и пила, пока не услышала жалобно-ворчливый голос Присей:
   - Мне тоже хотца попить, мисс Скарлетт!
   Это заставило Скарлетт очнуться и вспомнить, что она здесь не одна.
   - Отвяжи веревку, отнеси ведро в повозку и напои всех. Остальное  от-
дай лошади. Как ты думаешь, мисс Мелани может покормить младенца? Он  же
умрет с голоду.
   - Господи, мисс Скарлетт, да у мисс Мелли нет же молока. Да у  нее  и
не будет.
   - Откуда ты знаешь?
   - Я много повидала таких, как она.
   - Не морочь мне голову! Много ты понимала вчера, когда надо было при-
нимать ребенка! Ладно, беги! Я попробую найти чего-нибудь поесть.
   Поиски Скарлетт долго оставались безуспешными, пока, наконец, в фрук-
товом саду она не  обнаружила  немного  яблок.  Солдаты  побывали  здесь
раньше нее, и на деревьях яблок не было, но она подобрала несколько  по-
лусгнивших - в траве. Выбрав те, что получше, она сложила их в  подол  и
побрела обратно по мягкой земле, чувствуя, как мелкие камешки набираются
в ее легкие туфли. Как это не подумала  она  вчера  надеть  какие-нибудь
башмаки покрепче? Почему не взяла свою шляпу от солнца? Не захватила ка-
кой-нибудь еды в дорогу? Она вела себя как круглая идиотка. Впрочем, она
же думала, что Ретт, конечно, позаботится обо всем.
   Ретт! Она ожесточенно сплюнула на землю, словно само это имя оставля-
ло мерзкий привкус во рту. Как она ненавидит его! Как гнусно  он  с  ней
поступил! А она еще стояла там, на дороге, и позволяла ему целовать  се-
бя, и ей это даже нравилось! Должно быть, она потеряла  рассудок  тогда,
ночью. Но какой же он низкий, презренный человек!
   Она вернулась к повозке, оделила всех яблоками, а оставшиеся  бросила
в повозку. Лошадь поднялась на ноги, но вода, казалось, не особенно  ос-
вежила ее. Теперь, при свете дня, вид у  лошади  был  еще  ужасней,  чем
ночью. Кости крупа выпирали, как у старой коровы, ребра напоминали  сти-
ральную доску, а на спине не было живого, неисхлестанного места. Впрягая
лошадь в повозку, Скарлетт с трудом заставляла себя прикасаться  к  этой
кляче, а надевая удила, заметила, что у лошади попросту не  осталось  ни
единого зуба. Да она стара, как эти холмы! Раз уж  Ретт  взялся  красть,
так мог бы украсть что-нибудь и получше!
   Она взобралась на сиденье и хлестнула лошадь веткой гикори. Кляча за-
сопела, захрипела и тронулась с места, но, свернув на знакомый проселок,
Скарлетт увидела, что без особого труда быстрее дошла бы  пешком  -  так
медленно двигалось это животное. Ах, если бы все они - и Мелани, и Уэйд,
и младенец, и Присей - не висели у нее на шее! Она  бы  мигом  добралась
домой. Да, она бы побежала бегом, бегом всю дорогу - домой, к маме!
   До дома оставалось не больше пятнадцати миль, но старая  кляча  тащи-
лась так медленно и ей так часто приходилось давать отдых,  что  на  это
путешествие у них мог уйти целый день. Еще целый день! Скарлетт смотрела
на слепящую глаза красную ленту дороги,  изрезанную  глубокими  колеями,
оставленными колесами орудий и санитарных фургонов. Пройдет еще не  один
час, прежде чем она увидит своими глазами, что Тара по-прежнему стоит на
месте и Эллин там. Еще не один час трястись им под палящим  сентябрьским
солнцем.
   Она снова бросила взгляд на Мелани - та лежала, опустив опухшие веки,
жмурясь от солнца. Скарлетт дернула за ленты чепца, распустила узел  под
подбородком и кинула чепец Присей.
   - Накрой мисс Мелани лицо. Солнце бьет ей прямо в глаза.  -  Но  сняв
чепец, она тотчас почувствовала, как ей припекает голову, и подумала: "К
концу дня я буду вся в веснушках, пятнистая, что твое кукушкино яйцо".
   Никогда еще не приходилось ей бывать под открытым небом без шляпы или
без шарфа, никогда ее холеные ручки не держали вожжей  без  перчаток.  И
вот теперь она сидит на самом солнцепеке в этой разбитой колымаге,  зап-
ряженной подыхающей клячей, - сидит грязная, потная, голодная, и  ничего
ей не остается другого, как тащиться со скоростью улитки по этой обезлю-
девшей земле. А всего несколько недель назад она благополучно  жила  под
надежным кровом! Ведь еще так недавно она, как и  все  вокруг,  считала,
что Атланта никогда не будет сдана и нога неприятеля не ступит на  землю
Джорджии. Но маленькое облачко, появившееся на  северо-западе  каких-ни-
будь четыре месяца назад, превратилось в мощную грозовую тучу,  породив-
шую невиданной силы ураган, и он смел с лица земли мир,  в  котором  она
жила, разрушил ее упорядоченную жизнь и зашвырнул ее сюда в этот притих-
ший, опустошенный, населенный призраками край.
   Существует ли еще на свете Тара? Или и ее тоже сметет этим  ураганом,
пронесшимся над Джорджией?
   Скарлетт стегнула измученную лошадь по спине в тщетной попытке заста-
вить ее быстрее тащить раскачивавшуюся из стороны в сторону  на  разбол-
танных колесах повозку.
   Смерть была рядом, ее присутствие ощущалось в воздухе.  В  вечереющих
лучах клонившегося к закату солнца знакомые поля, знакомые зеленые  рощи
расстилались перед глазами  Скарлетт  неестественно  молчаливые,  тихие,
вселяя в сердце страх. При виде каждого опустевшего, пробитого  снарядом
дома, мимо которого проезжали они в тот день, при  виде  каждого  остова
печной трубы, торчавшего словно часовой над закопченными руинами,  страх
все глубже заползал в ее душу. С прошлой ночи им не попалось на пути  ни
единого живого существа - ни человека, ни животного. Только трупы - тру-
пы людей, трупы лошадей, трупы мулов... С раздутыми животами, они  валя-
лись у дорог, и мухи тучами вились над ними, а вокруг ни души. Ни щебета
птиц, ни далекого мычания стада, ни шелеста ветра в листве. Только  глу-
хие удары усталых лошадиных копыт по земле да слабое попискивание  ново-
рожденного нарушали тишину.
   Печать какого-то странного, словно колдовского оцепенения  лежала  на
всем. И холодок пробежал у Скарлетт по спине, когда ей  подумалось,  что
эта земля - как любимое, прекрасное лицо  матери,  тихое,  успокоившееся
наконец после перенесенных смертных мук. Ей чудилось, что  эти  знакомые
леса полны призраков. Тысячи солдат пали в боях под Джонсборо. Их души -
души друзей и души врагов - глядели на нее оттуда, из этих заколдованных
рощ, сквозь пронизанную косыми вечерними лучами солнца зловеще недвижную
листву - слепыми, багровыми от крови и красной пыли, страшными, остекле-
нелыми глазами глядели на нее в ее разбитой повозке.
   - Мама! мама! - беззвучно прошептала Скарлетт. О, если бы только доб-
раться до Эллин! Если бы только каким-нибудь чудом Тара осталась целой и
невредимой и она могла бы, миновав длинную подъездную аллею, войти в дом
и увидеть доброе, нежное лицо Эллин, ощутить мягкое прикосновение ее чу-
дотворных рук, мгновенно отгоняющее всякий страх, могла бы припасть к ее
коленям, зарыться в них лицом! Мама знала бы, что нужно делать.  Она  не
дала бы Мелани и ее младенцу умереть. "Тихо, тихо!" - спокойно произнес-
ла бы она, и все страхи и  призраки  развеялись  бы  как  дым.  Но  мама
больна, быть может, умирает.
   Скарлетт снова стегнула хворостиной истерзанный круп лошади.  Во  что
бы то ни стало надо ехать быстрее. Целый день тащатся они в самое  пекло
по этому проселку, и ему не видно конца. Скоро стемнеет, а они  по-преж-
нему будут одни среди этой пустыни, где витает смерть. Скарлетт покрепче
ухватила вожжи стертыми до волдырей руками и с яростью  принялась  пону-
кать лошадь, не обращая внимания на ломоту в плечах.
   Лишь бы добраться до отчего дома, до теплых объятий Эллин  и  сложить
со своих слабых плеч эту слишком тяжелую для нее ношу: умирающую  женщи-
ну, полуживого младенца, своего  изголодавшегося  сынишку,  перепуганную
негритянку - всех, ищущих в ней защиты, опоры, всех, кто,  глядя  на  ее
прямую спину, продолжает уповать на ее силу и отвагу,  не  понимая,  что
она давно их утратила.
   Измученное животное не отзывалось ни на вожжи, ни на хворостину и все
так же медленно тащилось, еле передвигая ноги, спотыкаясь, когда под ко-
пыта попадали большие камни, и шатаясь при этом так, что, казалось, того
и гляди рухнет на землю. Но вот, в сумерках, они  все  же  добрались  до
последнего поворота, за которым их долгое путешествие должно было прийти
к концу. Свернув с проселка, они снова выехали на большую дорогу. До Та-
ры оставалась всего миля пути!
   Впереди проглянула темная масса живой изгороди - плотная стена  диких
апельсиновых деревьев, отмечавшая  начало  владений  Макинтошей.  Вскоре
Скарлетт остановила лошадь на дубовой аллее, ведущей от  дороги  к  дому
старика Энгуса Макинтоша. В сгущающихся сумерках она вглядывалась в даль
между двумя рядами старых дубов. Всюду темно. Ни единого  огонька  ни  в
окнах дома, ни вокруг. Когда глаза привыкли  к  темноте,  она  различила
ставшую уже знакомой на протяжении всего этого  страшного  дня  картину:
очертания двух высоких печных труб, возносящихся вверх,  как  гигантские
надгробия, над руинами второго этажа, безмолвно глядящими в пустоту нез-
рячими проемами выбитых окон.
   - Хэлло! - собрав остатки сил, крикнула она. - Хэлло!
   Присей в ужасе вцепилась ей в руку, и, обернувшись, Скарлетт  увидела
ее вытаращенные от страха глаза.
   - Не кричите, мисс Скарлетт! Пожалуйста, не кричите, - зашептала  она
срывающимся голосом. - Мало ли что может отозваться!
   "Боже милостивый! - подумала Скарлетт, и дрожь прошла у нее по  телу.
- Боже милостивый! А ведь она права. Мало ли что может появиться оттуда,
с пепелища!"
   Она подергала вожжи, трогая лошадь с места. При виде дома  Макинтошей
последний еще теплившийся в ее душе огонек надежды угас. Дом  был  разо-
рен, сожжен, покинут - как и все прочие усадьбы, мимо которых они сегод-
ня проезжали. Тара находилась всего в полумиле отсюда, по той же дороге,
прямо на пути неприятельской армии. Ее, конечно, тоже сровняли с землей.
Она найдет там только груду обгорелых кирпичей, да звезды, мерцающие над
отвалившейся кровлей, да Тишину - такую же страшную,  как  повсюду,  мо-
гильную тишину. И ни Эллин, ни Джералда, ни сестер, ни Мамушки,