Главная · Поиск книг · Поступления книг · Top 40 · Форумы · Ссылки · Читатели

Настройка текста
Перенос строк


    Реклама    

liveinternet.ru: показано число просмотров за 24 часа, посетителей за 24 часа и за сегодня
Рейтинг@Mail.ru
Rambler's Top100
Сказки - Различные авторы

Тысяча и одна ночь

   ТЫСЯЧА И ОДНА НОЧЬ

   Гослитиздат, 1959 г, 8 томов
   пер. М. Салье
   OCR Палек, 1998 г.

   СОДЕРЖАНИЕ

   Предисловие М. Салье
   Рассказ о царе Шахрияре и его брате
   Рассказ о быке с ослом
   Сказка о купце и духе (ночи 1-2)
   Рассказ первого старца (ночь 1)
   Рассказ второго старца (ночь 2)
   Рассказ третьего старца (ночь 2)
   Сказка о рыбаке (ночи 3-9)
   Повесть о везире царя Юнана (ночи 4-5)
   Рассказ о царе ас-Синдбаде (ночь 5)
   Сказка о коварном везире (ночь 5)
   Рассказ заколдованного юноши (ночи 7-8)
   Рассказ о носильщике и трех девушках (ночи 9-19)
   Рассказ первого календера (ночи 11-12)
   Рассказ второго календера (ночи 12-14)
   Сказка о завистнике и внушившем зависть (ночь 13)
   Рассказ третьего календера (ночи 14-16)
   Рассказ первой девушки (ночи 17-18)
   Рассказ второй девушки (ночь 18)
   Рассказ о трех яблоках (ночи 19-20)
   Рассказ о везире Нур-ад-дине и его брате (ночи 20-24)
   Скачка о горбуне (ночи 25-34)
   Рассказ надсмотрщика (ночи 27-28)
   Рассказ врача-еврея (ночи 28-29)
   Рассказ портного (ночи 29-31)
   Рассказ цирюльника о самом себе (ночь 31)
   Рассказ о первом брате цирюльника (ночь 31)
   Рассказ о втором брате цирюльника (ночи 31-32)
   Рассказ о третьем брате цирюльника (ночь 32)
   Рассказ о четвертом брате цирюльника (ночь 32)
   Рассказ о пятом брате цирюльника (ночи 32-33)
   Рассказ о шестом брате цирюльника (ночь 33)
   Рассказ о двух везирях и Анис аль-Джалис (ночи 34-38)
   Рассказ о Ганиме ибн Айюбе (ночи 39-45)
   Рассказ первого евнуха (ночь 39)
   Рассказ второго евнуха (ночи 39-40)
   Повесть о царе Омаре ибн ан-Нумане и его сыне ШаррКане, и другом сыне
Дау-аль Макане, и о случившихся с ними чудесах и диковинах (ночи 45-145)
   Повесть о Тадж-аль-Мулуке (ночи 107-136)
   Повесть о любящем и любимом (ночи 112-128)
   Повесть о Тадж-аль-Мулуке (продолжение)
   Повесть о царе Омаре ибн ан-Нумане (продолжение)
   Рассказ о любителе хашиша (ночи 142-143)
   Рассказ бедуина Хаммада (ночь 144)
   Рассказы о животных и птицах (ночи 145-152)
   Рассказ о гусыне и львенке (ночь 146)
   Рассказ о газеленке и паве (ночь 147)
   Рассказ о голубях и богомольце (ночь 148)
   Рассказ о богомольце и ангеле (ночь 148)
   Рассказ о водяной птице и черепахе (ночь 148)
   Рассказ о лисице и волке (ночи 149-150)
   Рассказ о мыши и ласке (ночь 150)
   Рассказ о вороне и коте (ночь 150)
   Рассказ о вороне и лисице, о блохе и мыши, о соколе и о воробье (ночи
150-152)
   Рассказ про ежа и вяхиря (ночь 152)
   Рассказ о купце и двух элодеях (ночь 152)
   Рассказ в ткаче и фокуснике (ночь 152)
   Рассказ о воробье и павлине (ночь 152)
   Повесть об Али ибн Беккаре и Шамс-ан-Нахар (ночи 153-169)
   Повесть о царе Шахрамате, сыне его Камар-аз-Замане  и  царевне  Будур
(ночи 170-249)
   Рассказ об аль-Амджаде и аль-Асаде (ночи 217-247)
   Повесть о Ниме и Нум (ночи 237-246)
   Рассказ об аль-Амджаде и аль-Асаде (продолжение)
   Повесть о Камар-аз-Замане и царевне Будур (продолжение)
   Рассказ об Ала-ад-дине Абу-ш-Шамате (ночи 249-270)
   Рассказ о Хатиме-ат-Таи (ночи 270-271)
   Рассказ о Мане ибн Заида (ночи 271-272)
   Рассказ о городе Лабтайте (ночи 272-273)
   Рассказ о халифе Хишаме и юноше (ночь 273)
   Рассказ об Ибрахиме ибн аль-Махди (ночи 273-276)
   Рассказ об Абд-Аллахе сыде Абу-Килябы (ночи 276-279)
   Рассказ об Исхаке Мосульском (ночи 279-282)
   Рассказ о чистильщике и женщине (ночи 282-285)
   Рассказ о лже-халифе (ночи 285-294)
   Рассказ о мешке (ночи 294-296)
   Рассказ об Абу-Юсуфе (ночи 296-297)
   Рассказ об Халиде ибн Абд-Аллахе аль-Касри (ночи 297-299)
   Рассказ о Джафаре Бармакиде и продавце бобов (ночь 299)
   Рассказ об Абу-Мухаммеде-лентяе (ночи 299-305)
   Рассказ о великодушии Яхьи ибн Халида (ночи 305-306)
   Рассказ о подделанном письме (ночи 306-307)
   Рассказ об ученом и халифе аль-Мамуне (ночи 307-308)
   Рассказ об Али-Шаре и Зумурруд (ночи 308-327)
   Рассказ о Джубейре ибн Умейре и Будур (ночи 327-334)
   Рассказ о шести невольницах (ночи 334-338)
   Повесть о Харунс ар-Рашиде и невольнице (ночи 338-340)
   Рассказ о бедняке и собаке (ночи 340-341)
   Рассказ о вали Хусам-ад-дине (ночи 341-342)
   Рассказ об ал-Насире и трех вали (ночи 342-344)
   Рассказ о воре и меняле (ночи 344-345)
   Рассказ о вали и работнике (ночи 345-346)
   Рассказ об Ибрахиме и невольнице (ночи 346-347)
   Рассказ о женщине с отрубленными руками (ночи 347-348)
   Рассказ о бедняке и женщине (ночи 348-349)
   Рассказ об Абу-Хассане-аз-Зияди (ночи 349-351)
   Рассказ о ювелире и трех незнакомцах (ночь 351)
   Рассказ о багдадце, который увидел сон (ночи 351-352)
   Рассказ об аль-Мутеваккиле и его невольнице (ночи 352-353)
   Рассказ о женщине и медведе (ночи 353-355)
   Рассказ о девушке и обезьяне (ночи 355-357)
   Рассказ о коне из черного дерева (ночи 357-371)
   Рассказ об Унс-аль-Вуджуде и аль-Вард-фи-ль-Акмам (ночи 371-381)
   Рассказ об Абу-Новасе и трех юношах (ночи 381-383)
   Рассказ об Абд-Аллахе ибн Мамар (ночь 383)
   Рассказ об узрите и его возлюбленной (ночи 383-384)
   Рассказ о везире Бедр-ад-дине (ночь 384)
   Рассказ о школьнике и школьнице (ночи 384-385)
   Рассказ об аль-Муталаммисе (ночь 385)
   Рассказ о Харуне ар-Рашиде и Ситт-Зубейде (ночи 385-386)
   Рассказ о халифе, невольнице и Абу-Новасе (ночь 386)
   Рассказ о Мусабе ибн аз-Зубейре и Аише (ночи 386-387)
   Рассказ о Харуде ар-Рашиде и невольницах (ночь 387)
   Рассказ о мельнике и его ясене (ночи 387-388)
   Рассказ о воре и простаке (ночь 388)
   Рассказ о Ситт-Зубейде и Абу-Юсуфе (ночи 388-389)
   Рассказ об аль-Хакиме и купце (ночь 389)
   Рассказ об Анушнрване и женщине (ночи 389-390)
   Рассказ о водоносе и жене ювелира (ночи 390-391)
   Рассказ о Ширин и рыбаке (ночь 391)
   Рассказ о Яхье ибн Халиде и его госте (ночи 391-392)
   Рассказ об аль-Амине и невольнице (ночь 392)
   Рассказ о Сайде ибн Салиме аль-Бахили (ночи 392-393)
   Рассказ о женщине и рыбе (ночи 393-394)
   Рассказ о женщине и лживых старцах (ночи 394-395)
   Рассказ о Джафаре Бармакиде и больном старике (ночь 395)
   Рассказ о честном юноше (ночи 395-397)
   Рассказ об аль-Мамуне и пирамидах (ночи 397-398)
   Рассказ о воре, обокравшем вора (ночи 393-399)
   Рассказ о Масруре и ибн аль-Кариби (ночи 399-401)
   Рассказ о благочестивом царевиче (ночи 401-402)
   Рассказ о влюбленном учителе (ночи 402-403)
   Рассказ о глупом учителе (ночь 403)
   Рассказ о неграмотном учителе (ночи 403-404)
   Рассказ о царе и женщине (ночь 404)
   Рассказ об яйце птицы рухх (ночи 404-W5)
   Рассказ об Ади ибн Зейде и Марии (ночи 405-407)
   Рассказ о Дибиле и Муслиме ибн аль-Валиде (ночь 407)
   Рассказ об Исхаке Мосульском и девушке (ночи 407-409)
   Рассказ о юноше, певице и девушке (ночи 409-410)
   Рассказ о влюбленных, погибших от любви (ночи 410-411)
   Рассказ об аль-Мубарраде и бесноватом (ночи 411-412)
   Рассказ о мусульманине и христианке (ночи 412-414)
   Рассказ об Абу-Исе и Куррат-аль-Айн (ночи 414-418)
   Рассказ об аль-Амине и невольнице (ночи 418-419)
   Рассказ об аль-Мутеваккиле и ибн Хакане (ночь 419)
   Рассказ об ученой женщине (ночи 419-423)
   Рассказ об Абу-Сувейде и старухе (ночи 423-424)
   Рассказ об ибн Тахире и Мунис (ночь 424)
   Рассказ об Абу-ль-Айна и двух женщинах (ночь 424)
   Рассказ о купце Али египтянине (ночи 424-434)
   Рассказ о старухе и паломнике (ночи 434-436)
   Рассказ о Таваддуд (ночи 436-462)
   Рассказ о царе и ангеле (ночь 462)
   Рассказ о горделивом царе (ночь 463)
   Рассказ о царе-притеснителе (ночь 464)
   Рассказ о Зу-ль-Карнейне (ночь 464)
   Рассказ о царе Ануширване (ночи 464-465)
   Рассказ о праведной женщине (ночи 465-466)
   Рассказ о женщине и ребенке (ночь 467)
   Рассказ о праведном невольнике (ночь 468)
   Рассказ о праведных супругах (ночи 469-470)
   Рассказ об аль-Хаджжадже и юноше (ночь 471)
   Рассказ о кузнеце (ночь 472)
   Рассказ о богомольце и облаке (ночи 473-474)
   Рассказ о мусульманине и христианке (ночи 475-477)
   Рассказ об Ибн аль-Хаввасе (ночь 478)
   Рассказ об одном из пророков (ночь 479)
   Рассказ о перевозчике и праведном юноше (ночь 479)
   Рассказ о царе и двух братьях (ночи 480-481)
   Рассказ об Абу-ль-Хасане и прокаженном (ночь 482)
   Рассказ о Хасибе и царице змей (ночи 483-536)
   Сказка о Синдбаде-мореходе (ночи 536-566)
   Рассказ о первом путешествии (ночи 538-542)
   Рассказ о втором путешествии (ночи 542-546)
   Рассказ о третьем путешествии (ночи 546-550)
   Рассказ о шестом путешествии (ночи 55У-563)
   Рассказ о седьмом путешествии (ночи 563-566)
   Повесть о медном городе (ночи 566-578)
   Рассказ о царевиче и семи везирях (ночи 578-606)
   Рассказ первого везиря (ночи 578-579)
   Первый рассказ невольницы (ночи 579-580)
   Рассказ второго везиря (ночи 580-581)
   Второй рассказ невольницы (ночи 581-582)
   Рассказ третьего везиря (ночь 582)
   Третий рассказ невольницы (ночи 582-584)
   Рассказ четвертого везиря (ночи 584-586)
   Четвертый рассказ невольницы (ночи 586-587)
   Рассказ пятого везиря (ночи 587-591)
   Пятый рассказ невольницы (ночи 591-593)
   Рассказ шестого везиря (ночи 593-596)
   Шестой рассказ невольницы (ночи 596-598)
   Рассказ седьмого везиря (ночи 598-602)
   Рассказ о царевиче и семи везирях (Продолжение)
   Рассказ о невольнице и молоке (ночь 603)
   Рассказ о купце и слепом старце (ночи 603-605)
   Рассказ о ребенке и сторожихе (ночи 605-606)
   Сказка о Джударе (ночи 607-624)
   Рассказ об Аджибе и Гарибе (ночи 624-680)
   Рассказ об Утбе и Рейе (ночи 680-681)
   Рассказ о Хинд, дочери ан-Нумана (ночи 681-683)
   Рассказ об Икриме и Хузейме (ночи 683-684)
   Рассказ об Юнусе и незнакомце (ночи 684-685)
   Рассказ об ар-Рашиде и девушке (ночи 685-686)
   Рассказ об аль-Асмаи и трех девушках (ночи 686-687)
   Рассказ об Ибрахиме Мосульском и дьяволе (ночи 687-688)
   Рассказ о Джамиле и сыне его дяди (ночи 688-691)
   Рассказ о Муавии и бедуине (ночи 691-693)
   Рассказ о Дамре и его возлюбленной (ночи 693-695)
   Рассказ об Исхаке Мосульском и слепце (ночи 695-696)
   Рассказ об Ибрахиме и юноше (ночи 696-697)
   Рассказ о везире Ибн Мерване и юноше (ночи 697-698)
   Рассказ о Далиле-Хитрице и Али-Зейбаке каирском (ночи 698-719)
   Повесть об Ардешире и Хайят-ан-Нуфус (ночи 719738)
   Сказка о Бедр-Басиме и Джаухаре (ночи 738-756)
   Сказка о Сейф-аль-Мулуке (ночи 756-778)
   Сказка о Хасане басрийском (ночи 778-831)
   Сказка о рыбаке Халифе (ночи 831-845)
   Рассказ о Масруре и Зейн-аль-Мавасиф (ночи 845-863)
   Сказка о Нур-ад-дине и Мариам-кушачнице (ночи 863-894)
   Сказка о саидийце и франкской женщине (ночи 894-896)
   Сказка о юноше и невольнице (ночи 896-899)
   Сказка о Джаллиаде и Шимасе (ночи 899-930)
   Сказка об Абу-Кире и Абу-Сире (ночи 930-940)
   Сказка об Абд-Аллахе земном и Абд-Аллахе морском (ночи 940-946)
   Сказка об Абу-ль-Хасане из Омана (ночи 946-952)
   Рассказ об Ибрахиме и Джамиле (ночи 952-959)
   Рассказ об Абу-ль-Хасане из Хорасана (ночи 959-963)
   Сказка о Камар-аз-Замане и жене ювелира (ночи 963-978)
   Рассказ об Абд-Аллахе ибн Фадиле (ночи 978-989)
   Рассказ о Маруфе-башмачнике (ночи 989-1001)
   Рассказ о даре Шахрияре и Шахразаде (заключение)
   Примечания


   Предисловие

   Без малого два с половиной столетия прошло  с  тех  пор,  как  Европа
впервые познакомилась с арабскими  сказками  "Тысячи  и  одной  ночи"  в
вольном и далеко не полном французском переводе Галлана, но и теперь они
пользуются неизменной любовью читателей. Течение времени  не  отразилось
на популярности повестей Шахразады; наряду с бесчисленными перепечатками
и вторичными переводами с издания Галлана вплоть до наших дней  вновь  и
вновь появляются публикации "Ночей" на многих  языках  мира  в  переводе
прямо с оригинала. Велико было влияние "Тысячи и одной  ночи"  на  твор-
чество различных писателей - Монтескье, Виланда, Гауфа, Теннисона,  Дик-
кенса. Восхищался арабскими сказками и Пушкин. Впервые познакомившись  с
некоторыми из них в вольном переложении Сенковского, он  заинтересовался
ими настолько, что приобрел одно из изданий  перевода  Галлана,  которое
сохранилось в его библиотеке.
   Трудно сказать, что больше привлекает в сказках "Тысячи и одной ночи"
- занимательность сюжета, причудливое сплетение  фантастического  и  ре-
ального, яркие картины городской жизни средневекового арабского Востока,
увлекательные описания удивительных стран или живость и глубина  пережи-
ваний героев сказок, психологическая оправданность ситуаций, ясная,  оп-
ределенная мораль. Великолепен язык многих повестей -  живой,  образный,
сочный, чуждый обиняков и недомолвок. Речь героев лучших сказок  "Ночей"
ярко индивидуальна, у каждого из них свой стиль и  лексика,  характерные
для той социальной среды, из которой они вышли.
   Что же такое "Книга тысячи и одной ночи", как и  когда  она  создава-
лась, где родились сказки Шахразады?
   "Тысяча и одна ночь" не есть произведение отдельного автора или  сос-
тавителя, - коллективным творцом является весь арабский народ. В том ви-
де, в каком мы ее теперь знаем, "Тысяча и одна ночь" -  собрание  сказок
на арабском языке, объединенных обрамляющим рассказом  о  жестоком  царе
Шахрияре, который каждый вечер брал себе новую жену и на утро убивал ее.
История возникновения "Тысячи и одной ночи" до сих пор далеко не выясне-
на; истоки ее теряются в глубине веков.
   Первые письменные сведения об арабском собрании  сказок,  обрамленных
повестью о Шахрияре и Шахразаде и называвшемся "Тысяча ночей" или "Тыся-
ча одна ночь", мы находим в сочинениях багдадских писателей X века - ис-
торика аль-Масуди и библиографа аи-Надима, которые говорят о нем, как  о
давно и хорошо известном произведении. Уже в те времена сведения о  про-
исхождении этой книги были довольно смутны и ее считали  переводом  пер-
сидского собрания сказок "Хезар-Эфсане" ("Тысяча  повестей"),  будто  бы
составленного для Хумаи, дочери иранского царя Ардешира (IV век до н.э).
Содержание и характер арабского сборника, о котором упоминают  Масуди  и
анНадим, нам неизвестны, так как он не дошел до наших дней.
   Свидетельство названных писателей о существовании в их время арабской
книги сказок "Тысячи и одной ночи" подтверждается  наличием  отрывка  из
этой книги, относящегося к IX веку. В дальнейшем  литературная  эволюция
сборника продолжалась вплоть до XIV-XV веков. В удобную  рамку  сборника
вкладывались все новые и новые сказки разных жанров и разного социально-
го происхождения. О процессе создания таких сказочных  сводов  мы  можем
судить по сообщению того же анНадима, который рассказывает, что  старший
его современник, некий Абд-Аллах аль-Джахшияри - личность,  кстати  ска-
зать, вполне реальная - задумал составить книгу из тысячи  сказок  "ара-
бов, персов, греков и других народов", по одной на ночь, объемом  каждая
листов в пятьдесят, но умер, успев набрать только четыреста  восемьдесят
повестей. Материал он брал главным образом  от  профессионалов-сказочни-
ков, которых сзывал со всех концов халифата, а также из  письменных  ис-
точников.
   Сборник аль-Джахшияри до нас не дошел, не сохранились также и  другие
сказочные своды, называвшиеся "Тысяча и одна ночь", о которых скупо упо-
минают средневековые арабские писатели. По составу эти собрания  сказок,
по-видимому, отличались друг от друга, общим у них было лишь заглавие  и
сказкарамка.
   В ходе создания таких сборников можно наметить  несколько  последова-
тельных этапов.
   Первыми поставщиками материала для них были профессиональные народные
сказители, рассказы которых первоначально записывались  под  диктовку  с
почти стенографической точностью,  без  всякой  литературной  обработки.
Большое количество таких рассказов на арабском языке, записанных еврейс-
кими буквами, хранится в Государственной Публичной библиотеке имени Сал-
тыкова-Щедрина в Ленинграде; древнейшие списки относятся к XI-XII векам.
В дальнейшем эти записи поступали к книготорговцам,  которые  подвергали
текст сказки некоторой литературной обработке. Каждая сказка  рассматри-
валась на этой стадии не как составная часть сборника, а в качестве  со-
вершенно самостоятельного произведения; поэтому в дошедших до нас перво-
начальных вариантах сказок, включенных впоследствии в  "Книгу  тысячи  и
одной ночи", разделение на ночи еще отсутствует. Разбивка текста  сказок
происходила на последнем этапе их обработки, когда они попадали  в  руки
компилятора, составлявшего очередной сборник "Тысячи и одной ночи".  При
отсутствии материала на нужное количество "ночей"  составитель  пополнял
его из письменных источников, заимствуя оттуда не только мелкие рассказы
и анекдоты, но и длинные рыцарские романы.
   Последним таким компилятором был и тот неизвестный  по  имени  ученый
шейх, который составил в XVIII веке в Египте наиболее позднее по времени
собрание сказок "Тысячи и одной ночи". Самую  значительную  литературную
обработку получили сказки также в Египте,  двумя  или  тремя  столетиями
раньше. Эта редакция XIV - XVI веков "Книги тысяча и одной ночи", обычно
называемая "египетской", - единственная, сохранившаяся до наших  дней  -
представлена в большинстве печатных изданий, а также почти во  всех  из-
вестных нам рукописях "Ночей" и служит конкретным материалом для  изуче-
ния сказок Шахразады.
   От предшествующих, возможно, более ранних сводов "Книги тысячи и  од-
ной ночи" сохранились лишь одиночные сказки, не входящие и  "египетскую"
редакцию и представленные в немногих рукописях отдельных  томов  "Ночей"
или существующие в виде самостоятельных рассказов,  имеющих,  однако,  -
разделение на ночи. К числу таких рассказов относятся наиболее  популяр-
ные у европейских читателей сказки: "Аладдин и  волшебная  лампа",  "Али
Баба и сорок разбойников" и некоторые  другие;  арабский  оригинал  этих
сказок имелся в распоряжении первого переводчика "Тысячи и  одной  ночи"
Галлана, по переводу которого они и стали известны в Европе.
   При исследовании "Тысячи и одной ночи" каждую сказку  надлежит  расс-
матривать особо, так как органической связи между ними  нет,  и  они  до
включения в сборник долгое время  существовали  самостоятельно.  Попытки
объединить некоторые из них в группы по месту их предполагаемого  проис-
хождения - из Индии, Ирана или Багдада - недостаточно обоснованы. Сюжеты
рассказов Шахразады сложились из отдельных элементов, которые могли про-
никнуть на арабскую почву из Ирана или Индии независимо один от другого;
на своей новой родине они обросли чисто туземными наслоениями и издревле
стали достоянием арабского фольклора. Так, например, случилось с  обрам-
ляющей сказкой: придя к арабам из Индии через Иран, она утратила в устах
сказочников многие первоначальные черты.
   Более целесообразным, нежели попытку группировать, скажем, по геогра-
фическому принципу, следует считать принцип объединения их, хотя бы  ус-
ловно, в группы по времени создания или же  по  принадлежности  к  соци-
альной среде, где они бытовали. К древнейшим, самым  устойчивым  сказкам
сборника, возможно существовавшим в той или иной форме уже в первых  ре-
дакциях в IX-Х веках, можно отнести те рассказы, в которых сильней всего
проявляется элемент фантастики и действуют сверхъестественные  существа,
активно вмешивающиеся в дела людей. Таковы сказки "О рыбаке и духе",  "О
коне из черного дерева" и ряд других. За свою долгую литературную  жизнь
они, по-видимому, многократно подвергались  литературной  обработке;  об
этом свидетельствует и их язык, претендующий на известную  изысканность,
и обилие поэтических отрывков, несомненно вкрапленных в текст редактора-
ми или переписчиками.
   Более позднего происхождения группа сказок, отражающих  жизнь  и  быт
средневекового арабского торгового города. Как это  видно  из  некоторых
топографических подробностей, действие в них разыгрывается главным обра-
зом в столице Египта - Каире. В основе  этих  новелл  лежит  обычно  ка-
кая-нибудь трогательная любовная история, осложненная различными приклю-
чениями; действующие в ней лица принадлежат, как правило, к  торговой  и
ремесленной знати. По стилю и языку сказки этого  рода  несколько  проще
фантастических, но и в них много стихотворных цитат преимущественно эро-
тического содержания. Интересно, что в городских новеллах наиболее яркой
и сильной личностью зачастую является женщина, смело ломающая  преграды,
которые ставит ей гаремная жизнь. Мужчина же, обессиленный  развратом  и
праздностью, неизменно выведен простаком и обречен на вторые роли.
   Другая характерная черта этой группы сказок - резко выраженный  анта-
гонизм между горожанами и кочевниками-бедуинами, которые обычно являются
в "Книге тысячи и одной ночи" предметом самых едких насмешек.
   К лучшим образцам городских новелл принадлежат "Повесть о  любящем  и
любимом", "Рассказ о трех  яблоках"  (включающий  и  "Рассказ  о  везире
Нур-ад-дине и его брате"), "Сказка о Камар-аз-Замане и жене ювелира",  а
также большинство рассказов, объединяемых "Сказкой о горбуне".
   Наконец наиболее поздними по времени создания  являются  сказки  плу-
товского жанра, по-видимому включенные в сборник в Египте, при его  пос-
ледней обработке. Рассказы эти тоже сложились в городской среде, но  от-
ражают уже жизнь мелких ремесленников, поденных рабочих и бедняков,  пе-
ребивающихся случайными заработками. В этих  сказках  с  наибольшей  яр-
костью отразился протест угнетенных слоев населения средневекового  вос-
точного города. В каких курьезных формах выражался подчас  этот  протест
видно, например, из "Рассказа о Ганиме ибн Айюбе" (см.  наст.  изд.,  т.
II, стр. 15), где раб, которого его господин хочет  отпустить  на  волю,
доказывает, ссылаясь на книги законоведов, что тот не  имеет  права  это
сделать, так как не научил своего раба никакому ремеслу и  освобождением
обрекает последнего на голодную смерть.
   Для плутовских сказок характерна едкая ирония изображения  представи-
телей светской власти и духовенства в самом неприглядном  виде.  Сюжетом
многих таких повестей является сложное мошенничество, имеющее  целью  не
столько ограбить, сколько одурачить  какого-нибудь  простака.  Блестящие
образцы плутовских рассказов - "Повесть о Далиле-хитреце  и  Али-Зейбаке
каирском", изобилующая самыми  невероятными  приключениями,  "Сказка  об
Ала-ад-дине Абу-ш-Шамате", "Сказка о Маруфе-башмачнике".
   Рассказы этого типа попали в сборник непосредственно из уст  сказите-
лей и подверглись лишь незначительной  литературной  обработке.  На  это
указывает прежде всего их язык, не  чуждый  диалектизмов  и  разговорных
оборотов речи, насыщенность текста диалогами, живыми и динамичными,  как
будто прямо подслушанными на  городской  площади,  а  также  полное  от-
сутствие любовных стихов - слушатели таких сказок, видно, не были  охот-
никами до сентиментальных поэтических излияний. Как по содержанию, так и
по форме, плутовские рассказы представляют одну из ценнейших частей соб-
рания.
   Кроме сказок упомянутых трех категорий, в "Книгу тысячи и одной ночи"
входит ряд крупных произведений и значительное количество  небольших  по
объему анекдотов, несомненно заимствованных составителями  из  различных
литературных источников. Таковы огромные рыцарские  романы:  "Повесть  о
царе Омаре ибн ан-Нумане", "Рассказ об Аджибе и Гарибе", "Рассказ о  ца-
ревиче и семи везирях", "Сказка о Синдбаде-мореходе" и некоторые другие.
Таким же путем попали туда назидательные притчи и  повести,  проникнутые
идеей о бренности земной жизни  ("Повесть  о  медном  городе"),  назида-
тельные рассказывопросники типа "Зерцал" (рассказ о мудрой  девушке  Та-
ваддуд), анекдоты о знаменитых мусульманских мистиках-суфиях и т.п. Мел-
кие повестушки, как уже упомянуто, по-видимому, были добавлены  состави-
телями, чтобы заполнить нужное количество ночей.
   Сказки той или иной группы, родившись в определенной социальной  сре-
де, естественно имели в данной среде наибольшее распространение. В  этом
прекрасно отдавали себе отчет и сами компиляторы и редакторы сборника, о
чем свидетельствует такая пометка, переписанная в одну из поздних  руко-
писей "Ночей" с более древнего оригинала: "Рассказчику надлежит  расска-
зывать в соответствии с тем, кто его  слушает.  Если  это  простолюдины,
пусть он передает повести из "Тысячи и одной ночи" о простых людях - это
повести в начале книги (имеются, очевидно,  в  виду  сказки  плутовского
жанра. - М.С.), а буде эти люди  относятся  к  правителям,  то  надлежит
рассказывать им повести о царях и сражениях между витязями, а эти повес-
ти - в конце книги".
   Такое же  указание  мы находим и в самом тексте "Книги" - в "Сказке о
Сейф-аль-Мулуке", попавшей в сборник,  по-видимому,  на довольно позднем
этапе его  эволюции. Там  говорится,  что некий сказочник,  который один
только знал  эту сказку, уступая настойчивым просьбам,  соглашается дать
ее переписать, но ставит переписчику такое условие: "Не рассказывай этой
сказки на  перекрестке  дорог  или в присутствии женщин, рабов,  рабынь,
глупцов и детей. Читай ее у эмиров [1], царей, везирей и людей знания из
толкователей Корана и других".
   У себя на родине сказки Шахразады в разных социальных слоях  издревле
встречали разное отношение. Если в широких народных массах сказки всегда
пользовались огромной популярностью, то представители мусульманской схо-
ластической науки  и  духовенства,  блюстители  "чистоты"  классического
арабского языка неизменно отзывались о них  с  нескрываемым  презрением.
Еще в X веке ан-Надим, говоря о "Тысяче и одной ночи",  пренебрежительно
замечал, что она написана "жидко и нудно". Тысячу лет спустя у него тоже
нашлись последователи, которые объявляли этот сборник пустой  и  вредной
книгой и пророчили ее читателям  всевозможные  беды.  Иначе  смотрят  на
сказки Шахразады представители передовой арабской интеллигенции. Призна-
вая в полной мере большую художественную  и  историко-литературную  цен-
ность этого памятника, литературоведы Объединенной Арабской Республики и
других арабских стран углубленно и всесторонне изучают его.
   Отрицательное отношение к "Тысячи и одной ночи" реакционно  настроен-
ных арабских филологов XIX века печально отразилось на судьбе ее  печат-
ных изданий. Научного критического текста  "Ночей"  еще  не  существует;
первое полное издание сборника, выпущенное в Булаке, под Каиром, в  1835
году и неоднократно перепечатанное впоследствии, воспроизводит так назы-
ваемую "египетскую" редакцию. В булакском тексте язык  сказок  претерпел
под пером анонимного "ученого" богослова значительную обработку;  редак-
тор стремился приблизить текст к классическим нормам литературной  речи.
В несколько меньшей мере деятельность обработчика заметна в калькуттском
издании, опубликованном английским ученым Макнатеном в 1839-1842  годах,
хотя и там тоже представлена египетская редакция "Ночей".
   Булакское и калькуттское издания положены в основу существующих пере-
водов "Книги тысячи и одной ночи". Исключение составляет лишь упомянутый
выше неполный французский перевод Галлана, осуществленный в  XVIII  веке
по рукописным источникам. Как мы уже говорили, перевод Галлана  послужил
оригиналом для многочисленных переводов на другие языки и более ста  лет
оставался единственным источником знакомства с арабскими сказками "Тыся-
чи и одной ночи" в Европе.
   Среди других переводов "Книги" на европейские языки следует упомянуть
английский перевод части сборника, выполненный непосредственно с  арабс-
кого оригинала известным  знатоком  языка  и  этнографии  средневекового
Египта - Вильямом Лэном. Перевод Лэна, несмотря на его неполноту,  можно
считать лучшим из существующих английских переводов по точности и добро-
совестности, хотя язык его несколько труден и высокопарен.
   Другой английский перевод, выполненный в конце  80-х  годов  прошлого
века известным путешественником и этнографом Ричардом Бертоном,  пресле-
довал совершенно определенные, далекие от науки цели. В  своем  переводе
Бертон всячески подчеркивает все сколько-нибудь непристойные места  ори-
гинала, выбирая самое резкое слово, наиболее грубый вариант,  придумывая
и в области языка необычайные сочетания слов архаических и  ультрасовре-
менных.
   Наиболее ярко отразились тенденции Бертона в его примечаниях.  Наряду
с ценными наблюдениями из быта ближневосточных народов они содержат  ог-
ромное количество "антропологических" комментариев, многословно  растол-
ковывающих всякий попадающийся в сборнике непристойный намек.  Нагромож-
дая грязные анекдоты и подробности, характерные для современных ему нра-
вов пресыщенных и скучающих от безделья европейских резидентов в  арабс-
ких странах, Бертон стремится оклеветать весь арабский народ и пользует-
ся этим для защиты пропагандируемой им политики хлыста и винтовки.
   Тенденция подчеркнуть все  мало-мальски  фривольные  черты  арабского
подлинника характерна и  для  французского  шестнадцатитомного  перевода
"Книги тысячи и одной ночи", законченного в первые годы XX века Ж. Мард-
рюсом.
   Из немецких переводов "Книги" новейшим и лучшим является  шеститомный
перевод известного семитолога Э. Лиггмана, впервые изданный в конце 20-х
годов нашего века.
   История изучения переводов "Книги тысячи и одной ночи" в России может
быть изложена очень кратко.
   До Великой Октябрьской революции русских переводов непосредственно  с
арабского не было, хотя переводы с Галлана начали появляться уже в  60-х
годах XVIII века. Лучший из них - перевод Ю.  Доппельмайер,  вышедший  в
конце XIX века.
   Несколько позже был напечатан перевод Л.  Шелгуновой,  выполненный  с
сокращениями с английского издания Лэна, а лет через шесть  после  этого
появился анонимный перевод с издания Мардрюса - самый полный из  сущест-
вовавших тогда сборников "Тысячи и одной ночи" на русском языке.
   В 1929-1938 годах был опубликован восьмитомный русский перевод "Книги
тысячи и одной ночи" непосредственно с арабского, сделанный М. Салье под
редакцией академика И. Ю. Крачковского по калькуттскому изданию.
   Переводчик и редактор стремились по мере  сил  сохранить  в  переводе
близость к арабскому оригиналу как в отношении содержания, так и по сти-
лю. Лишь в тех случаях, когда точная передача подлинника была  несовмес-
тима с нормами русской литературной речи, от этого принципа  приходилось
отступать. Так при переводе стихов невозможно сохранить обязательную  по
правилам арабского стихосложения рифму, которая должна  быть  единой  во
всем стихотворении, переданы лишь внешняя структура стиха и ритм.
   Предназначая эти сказки исключительно для взрослых, переводчик остал-
ся верен стремлению показать русскому читателю "Книгу тысячи и одной но-
чи" такой, как она есть, и при передаче непристойных мест  оригинала.  В
арабских сказках, как и в фольклоре других народов, вещи наивно  называ-
ются своими именами, и в большинство скабрезных, с нашей  точки  зрения,
подробностей не вкладывается порнографического смысла, все  эти  подроб-
ности носят характер скорее грубой шутки, чем нарочитой непристойности.
   В настоящем издании отредактированный И. Ю. Крачковским перевод печа-
тается без значительных изменений, с сохранением основной  установки  на
максимально возможную близость к оригиналу. Язык перевода несколько  об-
легчен - смягчены излишние буквализмы, кое-где расшифрованы не сразу по-
нятные идиоматические выражения.

   М. САЛЬЕ


   Рассказ о царе Шахрияре и его брате

   Слава Аллаху, господу миров! Привет и благословение господину послан-
ных, господину и владыке нашему Мухаммеду! Аллах да благословит его и да
приветствует благословением и приветом вечным, длящимся до судного дня!
   А после того поистине, сказания о первых поколениях стали  назиданием
для последующих, чтобы видел человек, какие события произошли с другими,
и поучался, и что бы, вникая в предания о минувших народах и о том,  что
случилось с ними, воздерживался он от греха Хвала же  тому,  кто  сделал
сказания о древних уроком для народов последующих.
   К таким сказаниям относятся и рассказы,  называемые  "Тысяча  и  одна
ночь", и возвышенные повести и притчи, заключающиеся в них.
   Повествуют в преданиях народов о том, что было, прошло и давно минуло
(а Аллах более сведущ в неведомом и премудр и преславен,  и  более  всех
щедр, и преблагоcклонен, и милостив), что в древние времена  и  минувшие
века и столетия был на островах Индии и Китая царь из царей рода  Сасана
[2], повелитель войск, стражи, челяди и слуг. И было у него два  сына  -
один взрослый, другой юный, и оба были витязи храбрецы, но старший  пре-
восходил младшего доблестью. И он воцарился в своей стране и справедливо
управлял подданными, и жители его земель и царства полюбили его, и  было
имя ему царь Шахрияр; а младшего его брата звали  царь  Шахземан,  и  он
царствовал в Самарканде персидском. Оба они пребывали в своих землях,  и
каждый себя в царстве был справедливым судьей своих подданных в  течение
двадцати лет и жил в полнейшем довольстве и радости. Так продолжалось до
тех пор, пока старший царь не пожелал видеть своего младшего брата и  не
повелел своему везирю [3] поехать и привезти его.  Везирь  исполнил  его
приказание и отправился, и ехал до тех пор, пока благополучно не  прибыл
в Самарканд. Он вошел к Шахземану, передал ему  привет  и  сообщил,  что
брат его по нем стосковался и желает, чтобы он его посетил;  и  Шахземан
отвечал согласием и снарядился в путь. Он велел вынести свои шатры, сна-
рядить верблюдов, мулов, слуг и телохранителей и поставил своего  везиря
правителем в стране, а сам направился в земли  своего  брага.  Но  когда
настала полночь, он вспомнил об одной вещи, которую забыл во  дворце,  и
вернулся и, войдя во дворец, увидел, что жена его лежит в  постели,  об-
нявшись с черным рабом из числа его рабов.
   И когда Шахземан увидел такое, все почернело перед глазами его, и  он
сказал себе: "Если это случилось, когда я еще не оставил города, то  ка-
ково же будет поведение этой проклятой, если я надолго отлучусь  к  бра-
ту!" И он вытащил меч и ударил обоих и убил их в постели, а потом, в тот
же час и минуту, вернулся и приказал отъезжать - и ехал, пока не  достиг
города своего брата. А приблизившись к городу, он послал к брату  гонцов
с вестью о своем прибытии, и Шахрияр  вышел  к  нему  навстречу  и  при-
ветствовал его, до крайности обрадованный. Он украсил в честь брата  го-
род и сидел с ним, разговаривая и веселясь, но царь  Шахземан  вспомнил,
что было с его женой, и почувствовал великую грусть, и  лицо  его  стало
желтым, а тело ослабло. И когда брат увидел его в  таком  состоянии,  он
подумал, что причиной тому разлука со страною и царством, и оставил  его
так, не расспрашивая ни о чем. Но потом, в какой то день, он сказал ему:
"О брат мой, я вижу, что твое тело ослабло и  лицо  твое  пожелтело".  А
Шахземан отвечал ему: "Брат мой, внутри меня язва", -  и  не  рассказал,
что испытал от жены. "Я хочу, - сказал тогда Шахрияр, - чтобы ты  поехал
со мной на охоту и ловлю: может быть, твое сердце развеселится". Но Шах-
земан отказался от этою, и брат поехал на охоту один.
   В царском дворце были окна, выходившие в сад, и Шахземан посмотрел  и
вдруг видит: двери дворца открываются, и  оттуда  выходят  двадцать  не-
вольниц и двадцать рабов, а жена его брата  идет  среди  них,  выделяясь
редкостной красотой и прелестью. Они подошли к фонтану, и сняли  одежды,
и сели вместе с рабами, и вдруг жена царя крикнула: "О Масуд!" И  черный
раб подошел к ней и обнял ее, и она его также. Он лег с  нею,  и  другие
рабы сделали то же, и они целовались и обнимались, ласкались и  забавля-
лись, пока день не повернул на закат. И когда брат царя увидел  это,  он
сказал себе: "Клянусь Аллахом, моя беда легче, чем это  бедствие!"  -  и
его ревность и грусть рассеялись. "Это больше  того,  что  случилось  со
мною!" - воскликнул он и перестал отказываться от питья и пищи. А  потом
брат его возвратился с охоты, и они приветствовали друг  друга,  и  царь
Шахрияр посмотрел на своего брата, царя Шахземана, и увидел, что прежние
краски вернулись к нему и лицо его зарумянилось и что ест он не переводя
духа, хотя раньше ел мало. Тогда брат его, старший царь, сказал Шахзема-
ну: "О брат мой, я видел тебя с пожелтевшим лицом, а  теперь  румянец  к
тебе возвратился. Расскажи же мне, что с тобою". - "Что до перемены мое-
го вида, то о ней я тебе расскажу, но избавь меня от рассказа о том, по-
чему ко мне вернулся румянец", - отвечал  Шахземан.  И  Шахрияр  сказал:
"Расскажи сначала, отчего ты изменился вцдом и ослаб, а я послушаю".
   "Знай, о брат мой, - заговорил Шахземан, - что, когда ты  прислал  ко
мне везиря с требованием явиться к тебе, я снарядился и уже вышел за го-
род, но потом вспомнил, что во дворце осталась жемчужина, которую я  хо-
тел тебе дать. Я возвратился во дворец и нашел мою жену с черным  рабом,
спавшим в моей постели, и убил их и приехал к тебе, размышляя  об  ртом.
Вот причина перемены моего вида и моей слабости; что же до того, как  ко
мне вернулся румянец, - позволь мне не говорить тебе об этом".
   Но, услышав слова своего брата, Шахрияр  воскликнул:  "Заклинаю  тебя
Аллахом, расскажи мне, почему возвратился к тебе  румянец!"  И  Шахземан
рассказал ему обо всем, что видел. Тогда  Шахрияр  сказал  брату  своему
Шахземану: "Хочу увидеть это своими глазами!"  И  Шахземан  посоветовал:
"Сделай вид, что едешь на охоту и ловлю, а сам спрячься  у  меня,  тогда
увидишь это и убедишься воочию".
   Царь тотчас же велел кликнуть клич о выезде,  и  войска  с  палатками
выступили за город, и царь тоже вышел; но потом он сел в палатке и  ска-
зал своим слугам: "Пусть не входит ко мне никто!" После этого он изменил
обличье и украдкой прошел во дворец, где был его брат, и посидел некото-
рое время у окошка, которое выходило в сад, - и вдруг  невольницы  и  их
госпожа вошли туда вместе с рабами и поступали так, как рассказывал Шах-
земан, до призыва к послеполуденной молитве. Когда царь  Шахрияр  увидел
это, ум улетел у него из головы, и он  сказал  своему  брату  Шахземану:
"Вставай, уйдем тотчас же, не нужно нам царской власти, пока  не  увидим
кого-нибудь, с кем случилось то же, что с нами! А иначе - смерть для нас
лучше, чем жизнь!"
   Они вышли через потайную дверь и странствовали дни и  ночи,  пока  не
подошли к дереву, росшему посреди лужайки, где протекал ручей возле  со-
леного моря. Они напились из этого ручья и сели отдыхать. И когда прошел
час дневного времени, море вдруг заволновалось, и из него поднялся  чер-
ный столб, возвысившийся до неба, и направился к их лужайке. Увидев это,
оба брата испугались и взобрались на верхушку дерева (а оно  было  высо-
кое) и стали ждать, что будет дальше. И вдруг видят:  перед  ними  джинн
[4] высокого роста, с большой головой и широкой грудью, а  на  голове  у
него сундук. Он вышел на сушу  и  подошел  к  дереву,  на  котором  были
братья, и, севши под ним, отпер сундук, и вынул из него ларец, и  открыл
его, и оттуда вышла молодая женщина с стройным станом,  сияющая  подобно
светлому солнцу, как это сказал, и отлично сказал, поэт Атьгия:
   Засияла во тьме она - день блистает.
   И сверкают стволов верхи ее светом.
   Она блещет, как много солнц на восходе.
   Сняв покровы, смутит она звезды ночи.
   Все творенья пред нею ниц упадают,
   Коль, явившись, сорвет она с них покровы.
   Если же в гневе сверкнет она жаром молний,
   Льются слезы дождей тогда безудержно [5].
   Джинн взглянул на эту женщину и сказал: "О владычица  благородных,  о
ты, кою я похитил в ночь свадьбы, я хочу немного поспать!" - и он  поло-
жил голову на колени женщины и заснул; она же подняла голову  и  увидела
обоих царей, сидевших на дереве. Тогда она сняла голову джинна со  своих
колен и положила ее на землю и, вставши под дерево, сказала братьям зна-
ками: "Слезайте, не бойтесь ифрита". И они ответили ей: "Заклинаем  тебя
Аллахом, избавь нас от этого". Но женщина сказала: "Если не  спуститесь,
я разбужу ифрита, и он умертвит вас злой смертью". И  они  испугались  и
спустились к женщине, а она легла перед ними  и  сказала:  "Вонзите,  да
покрепче, или я разбужу ифрита". От страха царь  Шахрияр  сказал  своему
брату, царю Шахземану: "О брат мой, сделай то, что она велела тебе!"  Но
Шахземан ответил: "Не сделаю! Сделай ты раньше меня!"  И  они  принялись
знаками подзадоривать друг друга, но женщина воскликнула:  "Что  это?  Я
вижу, вы перемигиваетесь! Если вы не подойдете и не  сделаете  этого,  я
разбужу ифрита!" И из страха перед джинном оба брата исполнили  приказа-
ние, а когда они кончили, она сказала: "Очнитесь!" - и, вынув из-за  па-
зухи кошель, извлекла оттуда ожерелье из  пятисот  семидесяти  перстней.
"Знаете ли вы, что это За перстни?" - спросила она; и  братья  ответили:
"Не Знаем!" Тогда женщина сказала: "Владельцы всех этих  перстней  имели
со мной дело на рогах этого ифрита. Дайте же мне и вы тоже по  перстню".
И братья дали женщине два перстня со своих рук, а она сказала: "Этот иф-
рит меня похитил в ночь моей свадьбы и положил меня в ларец, а ларец - в
сундук. Он навесил на сундук семь блестящих замков и опустил меня на дно
ревущего моря, где бьются волны, но не знал он, что если женщина чегони-
будь захочет, то ее не одолеет никто, как оказал один из поэтов:
   Не будь доверчив ты к женщинам,
   Не верь обетам и клятвам их;
   Прощенье их, как и злоба их
   С одной лишь похотью связаны.
   Любовь являют притворную,
   Обман таится в одеждах их.
   Учись на жизни Иосифа [6], -
   И там найдешь ты обманы их.
   Ведь знаешь ты: твой отец Адам
   Из за них уйти тоже должен был.
   А другой сказал:
   О несчастный, сильней от брани любимый!
   Мои проступок не столь велик, как ты хочешь.
   Полюбивши, свершил я этим лишь то же,
   Что и прежде мужи давно совершали.
   Удивленья великого тот достоин,
   Кто от женских остался чар невредимым..."
   Услышав от нее такие слова, оба царя до крайности удивлялись и сказа-
ли один другому: "Вот ифрит, и с ним случилось худшее, чем с  нами!  По-
добного не бывало еще ни с кем!"
   И они тотчас ушли от нее и вернулись в город царя Шахрияра, и он  во-
шел во дворец и отрубил голову своей жене, и рабам, и невольницам.
   И царь Шахрияр еженощно стал брать невинную девушку я овладевал ею, а
потом убивал ее, и так продолжалось в течение трех лет.
   И люди возопили и бежали со своими дочерьми, и в городе  не  осталось
ни одной девушки, пригодной для брачной жизни.
   И вот потом царь приказал своему везирю привести ему, по обычаю,  де-
вушку, и везирь вышел и стал искать, по не нашел девушки и отправился  в
свое жилище, угнетенный и подавленный, боясь для себя зла от царя.  А  у
царского везиря было две дочери: старшая - по имени Шахразада, и младшая
- по имени Дуньязада. Старшая читала книги, летописи и жития древних ца-
рей и предания о минувших народах, и она, говорят, собрала тысячу  лето-
писных книг, относящихся к древним народам, прежним царям  и  поэтам.  И
сказала она отцу: "Отчего это ты, я вижу, грустен и подавлен и обременен
заботой и печалями? Ведь сказал же кто-то об этом:
   Кто заботами подавлен,
   Тем скажи: "Не вечно горе!
   Как кончается веселье,
   Так проходят и заботы".
   И, услышав от своей дочери такие слова, везирь рассказал ей от начала
до конца, что случилось у него с царем. И Шахразада воскликнула: "Закли-
наю тебя Аллахом, о батюшка, выдай меня за этого царя, и  тогда  я  либо
останусь жить, либо буду выкупом за дочерей мусульман и спасу их от  ца-
ря". - "Заклинаю тебя Аллахом, - воскликнул везирь, - не подвергай  себя
такой опасности!" Но Шахразада сказала: "Это неизбежно должно  быть!"  И
везирь молвил: "Я боюсь, что с тобою случится то же, что случилось у бы-
ка и осла с земледельцем". - "А что же было с ними?" - спросила Шахраза-
да.

   РАССКАЗ О БЫКЕ С ОСЛОМ

   Знай, о дочь моя, - сказал везирь,  -  что  один  купец  обладал  бо-
гатством и стадами скота, и у него была жена и дети, и Аллах великий да-
ровал ему знание языка и наречий животных и птиц. А жил этот купец в де-
ревне, и у него, в его доме, были бык и осел.  И  однажды  бык  вошел  в
стойло осла и увидел, что оно подметено и побрызгано, а в кормушке у ос-
ла просеянный ячмень и просеянная солома, и сам он лежит и  отдыхает,  и
только иногда хозяин ездит на нем, если случится  какое-нибудь  дело,  и
тотчас же возвращается. И в какой-то день купец услышал, как бык говорил
ослу: "На здоровье тебе! Я устаю, а ты отдыхаешь, и ешь ячмень  просеян-
ным, и За тобою ухаживают, и только иногда хозяин ездит на тебе и  возв-
ращается, а я должен вечно пахать и вертеть  жернов".  И  осел  отвечал:
"Когда ты выйдешь в поле и тебе наденут на шею ярмо, ложись и  не  поды-
майся, даже если тебя будут бить, или встань и ложись опять. А когда те-
бя приведут назад и дадут тебе бобов, не ешь их, как будто ты больной, и
не касайся пищи и питья день, два или три, - тогда отдохнешь от трудов и
тягот". А купец слышал их разговор. И когда погонщик принес быку его ве-
черний корм, тот съел самую малость, и наутро погонщик, пришедший, чтобы
отвести быка на пашню, нашел его больным, и опечалился, и  сказал:  "Вот
почему бык не мог вчера работать!" А потом он пошел  к  купцу  и  сказал
ему: "О господин мой, бык не годен для работы: он не съел вчера  вечером
корм и ничего не взял в рот". А купец уже знал, в чем  дело,  и  сказал:
"Иди возьми осла и паши на нем, вместо быка, целый день".
   Когда к концу дня осел вернулся, после того как весь день пахал,  бык
поблагодарил его за его милость, избавившую его на этот день  от  труда,
но осел ничего ему не отвечал и сильно раскаивался. И на следующий  день
земледелец пришел и взял осла и пахал на нем до вечера, и осел  вернулся
с ободранной шеей, мертвый от усталости. И бык, оглядев осла, поблагода-
рил его и восхвалил, а осел воскликнул: "Я лежал развалившись, но  болт-
ливость мне повредила! Знай, - добавил он, - что я тебе искренний совет-
чик; я услышал, как наш хозяин говорил: "Если бык не  встанет  с  места,
отдайте его мяснику, пусть он его зарежет и порежет его кожу на  куски".
И я боюсь за тебя и тебя предупреждаю. Вот и все!"
   Бык, услышав слова осла, поблагодарил его и сказал: "Завтра я пойду с
ними работать!" - и потом он съел весь свой корм и даже  вылизал  языком
ясли. А хозяин слышал весь этот разговор. И когда настал день,  купец  и
его жена вышли к коровнику и сели, и погонщик пришел, взял быка и  вывел
его; и при виде своего господина бык задрал хвост, пустил ветры и поска-
кал, а купец засмеялся так, что упал навзничь.  "Чему  ты  смеешься?"  -
спросила его жена, и он отвечал: "Я видел и слышал тайну, но не могу  ее
открыть - я тогда умру". - "Ты непременно должен рассказать мне о ней  и
о причине твоего смеха, даже если умрешь!" - возразила его жена. Но  ку-
пец ответил: "Я не могу открыть эту тайну, так как боюсь смерти". И  она
воскликнула: "Ты, наверное, смеешься надо мною!" - и до тех пор  приста-
вала и надоедала ему, рока он не покорился ей и не расстроился; и  тогда
он созвал своих детей и послал за судьей и свидетелями, желая  составить
завещание и потом открыть жене тайну и умереть, ибо он любил  свою  жену
великой любовью, так как она была дочерью его дяди [7] и матерью его де-
тей, а он уже прожил сто двадцать лет жизни. Затем купец  велел  созвать
всех родственников и всех живших на его улице и  рассказал  им  эту  по-
весть, добавив, что когда он скажет свою тайну, он  умрет.  И  все,  кто
присутствовал, сказали его жене: "Заклинаем тебя Аллахом, брось это  де-
ло, чтобы не умер твой муж и отец твоих детей". Но ока воскликнула:  "Не
отстану от него, пока не скажет! Пусть его умирает!" И все замолчали.  И
тогда купец поднялся и пошел к стойлу, чтобы совершить омовение и,  вер-
нувшись, рассказать им и умереть. А у купца был петух и с ним  пятьдесят
кур, и еще у него была собака. И вот он услышал, как собака кричит и ру-
гает петуха, говоря ему: "Ты радуешься, а  наш  хозяин  собирается  уми-
рать". - "Как это? - спросил петух; и пес повторил ему  всю  повесть,  и
тогда петух воскликнул: "Клянусь Аллахом, мало ума у нашего господина! У
меня вот пятьдесят жен - то с одной помирюсь, то к другой подлажусь; а у
хозяина одна жена, и он не знает, как с ней обращаться. Взять бы ему ту-
товых прутьев, пойти в чулан и бить жену, пока она не умрет или не зака-
ется впредь ни о чем его не спрашивать".
   А торговец слышал слова петуха, обращенные к  собаке,  -  рассказывал
везирь своей дочери Шахразаде, - и я сделаю с тобой то же, что он сделал
со своей женой".
   "А что он сделал?" - спросила Шахразада.
   И везирь продолжал: "Наломав тутовых прутьев, он спрятал их в чулан и
привел туда свою жену, говоря: "Подойди сюда, я тебе все скажу в  чулане
и умру, и никто на меня не будет смотреть". И она вошла с ним в чулан, и
тогда купец запер дверь и принялся так бить свою жену, что она  едва  не
лишилась чувств и закричала: "Я раскаиваюсь!" А потом она поцеловала му-
жу руки и ноги, и покаялась, и вышла вместе с ним, и  ее  родные  и  все
собравшиеся обрадовались, и они продолжали жить  приятнейшей  жизнью  до
самой смерти".
   И, услышав слова своего отца, дочь везиря сказала: "То, чего я  хочу,
неизбежно!"
   И тогда везирь снарядил ее и отвел к царю Шахрияру. А Шахразада поду-
чила свою младшую сестру и сказала ей: "Когда я приду к царю, я пошлю за
тобой, а ты, когда придешь и увидишь, что царь удовлетворил  свою  нужду
во мне, скажи: "О сестрица, поговори с нами и расскажи  нам  что-нибудь,
чтобы сократить бессонную ночь", - и я расскажу тебе что-то, в  чем  бу-
дет, с соизволения Аллаха, наше освобождение".
   И вот везирь, отец Шахразады, привел ее к царю, и  царь,  увидя  его,
обрадовался и спросил: "Доставил ли ты то, что мне нужно?"
   И везирь сказал: "Да!"
   И Шахрияр захотел взять Шахразаду, но она заплакала; и тогда он спро-
сил ее: "Что с тобой?"
   Шахразада сказала: "О царь, у меня есть маленькая сестра, и я хочу  с
ней проститься".
   И царь послал тогда за Дуньязадой, и она пришла к сестре, обняла ее и
села на полу возле ложа. И тогда Шахрияр овладел Шахразадой, а потом они
стали беседовать; и младшая сестра сказала Шахразаде: "Заклинаю тебя Ал-
лахом, сестрица, расскажи нам что-нибудь, чтобы сократить бессонные часы
ночи".
   "С любовью и охотой, если разрешит мне безупречный царь", -  ответила
Шахразада.
   И, услышав эти слова, царь, мучавшийся бессонницей, обрадовался,  что
послушает рассказ, и позволил.


   Сказка о купце и духе

   Первая ночь

   Шахразада сказала: "Рассказывают, о счастливый царь, что был один ку-
пец среди купцов, и был он очень богат и вел большие дела в разных  зем-
лях. Однажды он отправился в какуюто страну  взыскивать  долги,  и  жара
одолела его, и тогда он присел под дерево и, сунув руку в седельный  ме-
шок, вынул ломоть хлеба и финики и стал есть финики с  хлебом.  И,  съев
финик, он кинул косточку - и вдруг видит: перед ним ифрит высокого  рос-
та, и в руках у него обнаженный меч. Ифрит приблизился к купцу и  сказал
ему: "Вставай, я убью тебя, как ты убил моего сына!" - "Как  же  я  убил
твоего сына?" - спросил купец. И ифрит ответил: "Когда ты съел  финик  и
бросил косточку, она попала в грудь моему сыну, и он умер в ту же  мину-
ту". - "Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся!  -  воск-
ликнул купец. - Нет мощи и силы ни у кого, кроме Аллаха, высокого, вели-
кого! Если я убил твоего сына, то убил нечаянно. Я хочу, чтобы ты  прос-
тил меня!" - "Я непременно должен тебя убить", - сказал джинн и  потянул
купца и, повалив его на землю, поднял меч, чтобы ударить  его.  И  купец
заплакал и воскликнул: "Вручаю свое дело Аллаху! - и произнес:
   Два дня у судьбы: один - опасность, другой - покой;
   И в жизни две части есть: та-ясность, а та-печаль.
   Скажи же тому, кто пас превратной судьбой корит:
   "Враждебна судьба всегда лишь к тем, кто имеет сан.
   Не видишь ли ты, как вихрь, к земле пригибающий,
   Подувши, склоняет вниз лишь крепкое дерево?
   Не видишь ли - в море труп плывет на поверхности,
   А в дальних глубинах дна таятся жемчужины?
   И если судьбы рука со мной позабавилась
   И гнев ее длительный бедой поразил меня,
   То знай: в небесах светил так много, что счесть нельзя,
   Но солнце и месяц лишь из-за них затмеваются.
   И сколько растений есть, зеленых и высохших,
   Ко камни кидаем мы лишь в те, что плоды несут.
   Доволен ты днями был, пока хорошо жилось,
   И зла не страшился ты, судьбой приносимого.
   А когда купец окончил эти стихи, джинн сказал ему: "Сократи твои  ре-
чи! Клянусь Аллахом, я непременно убью тебя!" И купец сказал:  "Знай,  о
ифрит, что на мне лежит долг, и у меня есть много денег, и дети, и жена,
и чужие залоги. Позволь мне отправиться домой, я отдам долг каждому, ко-
му следует, и возвращусь к тебе в начале года. Я обещаю тебе  и  клянусь
Аллахом, что вернусь назад, и ты сделаешь со мной, что захочешь. И Аллах
тебе в том, что я говорю, поручитель".
   И джинн заручился его клятвой и отпустил его, и купец вернулся в свои
земли и покончил все свои дела, отдав должное, кому следовало. Он  осве-
домил обо всем свою жену и детей, и составил завещание, и прожил с  ними
до конца года, а потом совершил омовение, взял под мышку свой  саван  и,
попрощавшись с семьей, соседями и всеми родными, вышел, наперекор самому
себе; и они подняли о нем вопли и крики. А купец шел, пока не  дошел  до
той рощи (а в тот день было начало нового года), и когда он сидел и пла-
кал о том, что с ним случилось, вдруг подошел к нему престарелый старец,
и с ним, на цепи, газель. И он приветствовал купца и пожелал ему  долгой
жизни и спросил: "Почему ты сидишь один в этом месте, когда здесь обита-
лище джиннов?" И купец рассказал ему, что у него случилось с ифритом,  и
старец, владелец газели, изумился и воскликнул: "Клянусь Аллахом, о брат
мой, твоя честность истинно велика, и рассказ твой изумителен, и будь он
даже написан иглами в уголках глаза, он послужил бы назиданием для  поу-
чающихся!"
   Потом старец сел подле купца и сказал: "Клянусь Аллахом, о брат  мой,
я не уйду от тебя, пока не увижу, что у тебя случится с этим ифритом!" И
он сел возле него, и оба вели беседу, и купца охватил страх  и  ужас,  и
сильное горе, и великое раздумье, а владелец газели был рядом с  ним.  И
вдруг подошел к ним другой старец, и с ним две собаки, и поздоровался (а
собаки были черные, из охотничьих), и после приветствия он  осведомился:
"Почему вы сидите в этом месте, когда здесь обиталище  джиннов?"  И  ему
рассказали все с начала до конца; и не успел он  как  следует  усесться,
как вдруг подошел к ним третий старец, и с ним пегий мул. И старец  при-
ветствовал их и спросил, почему они здесь, и ему рассказали все  дело  с
начала до конца, - а в повторении нет пользы, о господа мои, - и он  сел
с ними. И вдруг налетел из пустыни огромный  крутящийся  столб  пыли,  и
когда пыль рассеялась, оказалось, что это тот самый джинн, и в  руках  у
него обнаженный меч, а глаза его мечут искры. И, подойдя  к  ним,  джинн
потащил купца за руку и воскликнул: "Вставай, я убью тебя, как  ты  убил
мое дитя, последний вздох моего сердца!" И купец зарыдал и  заплакал,  и
три старца тоже подняли плач, рыданья и вопли.
   И первый старец, владелец газели, отделился от  прочих  и,  поцеловав
ифриту руку, сказал: "О джинн, венец царе"! джиннов! Если я расскажу те-
бе, что у меня случилось с этой газелью, и ты сочтешь мою повесть удиви-
тельной, подаришь ли ты мне одну треть крови этого купца?" -  "Да,  ста-
рец, - ответил ифрит, - если ты мне расскажешь историю и  она  покажется
мне удивительной, я подарю тебе треть его крови".

   РАССКАЗ ПЕРВОГО СТАРЦА

   Знай, о ифрит, - сказал тогда старец, - что эта газель -  дочь  моего
дяди и как бы моя плоть и кровь. Я женился на ней, когда она была совсем
юной, и прожил с нею около тридцати лет, но не имел от  нее  ребенка;  и
тогда я взял наложницу, и она наделила меня сыном, подобным луне в  пол-
нолуние, и глаза и брови его были совершенны по  красоте!  Он  вырос,  и
стал большим, и достиг пятнадцати лет; и тогда мне  пришлось  поехать  в
какой-то город, и я отправился с разным товаром. А дочь моего дяди,  эта
газель, с малых лет научилась колдовству и волхвованию, и она превратила
мальчика в теленка, а ту невольницу, мать его, в корову и отдала их пас-
туху.
   Я приехал спустя долгое время из путешествия и спросил о моем ребенке
и его матери, и дочь моего дяди сказала мне: "Твоя жена умерла,  а  твой
сын убежал, и я не знаю, куда он ушел". И я  просидел  год  с  печальным
сердцем и плачущими глазами, пока не пришел великий праздник Аллаха [8],
и тогда я послал за пастухом и велел ему привести жирную корову. И  пас-
тух привел жирную корову (а это была моя невольница, которую заколдовала
эта газель), и я подобрал полы и взял в руки нож, желая ее зарезать,  но
корова стала реветь, стонать и плакать; и я удивился этому, и меня взяла
жалость. И я оставил ее и сказал пастуху: "Приведи мне  другую  корову".
Но дочь моего дяди крикнула: "Эту зарежь! У меня кет лучше и жирнее ее!"
И я подошел к корове, чтобы зарезать ее, но она заревела, и тогда я под-
нялся и приказал тому пастуху зарезать ее и ободрать. И пастух зарезал и
ободрал корову, но не нашел ни мяса, ни жира - ничего, кроме кожи и кос-
тей. И я раскаялся, что зарезал корову, но от моего  раскаянья  не  было
пользы, и отдал ее пастуху и сказал ему: "Приведи мне жирного  теленка!"
И пастух привел мне моего сына; и когда теленок увидел меня, он  оборвал
веревку и подбежал ко мне и стал об меня тереться, плача и стеная. Тогда
меня взяла жалость, И я сказал пастуху: "Приведи мне корову, а  его  ос-
тавь". Но дочь моего дяди, эта газель, закричала на меня и сказала: "На-
до непременно зарезать этого теленка сегодня: ведь сегодня - день святой
и благословенный, когда режут только самое хорошее животное, а среди на-
ших телят нет жирнее и лучше этого!"
   "Посмотри, какова была корова, которую я зарезал по  твоему  приказа-
нию, - сказал я ей. - Видишь, мы с ней обманулись и не имели от нее  ни-
какого проку, и я сильно раскаиваюсь, что зарезал ее, и теперь, на  этот
раз, я не хочу ничего слышать о том, чтобы зарезать  этого  теленка".  -
"Клянусь Аллахом великим, милосердным, милостивым, ты  непременно  заре-
жешь его в этот священный день, а если нет, то ты мне не муж и я тебе не
жена!" - воскликнула дочь моего дяди. И, услышав от  нее  эти  тягостные
слова и не зная о ее намерениях, я подошел  к  теленку  и  взял  в  руки
нож..."
   Но тут застигло Шахразаду утро, и она прекратила дозволенные речи.
   И сестра ее воскликнула: "О сестрица, как твой рассказ прекрасен, хо-
рош, и приятен, и сладок!"
   Но Шахразада сказала: "Куда этому до того, о чем  я  расскажу  вам  в
следующую ночь, если буду жить и царь пощадит меня!"
   И царь тогда про себя подумал: "Клянусь Аллахом, я не убью  ее,  пока
не услышу окончания ее рассказа!"
   Потом они провели эту ночь до утра обнявшись, и царь отправился  вер-
шить суд, а везирь пришел к нему с саваном под  мышкой.  И  после  этого
царь судил, назначал и отставлял до конца дня и ничего не приказал вези-
рю, и везирь до крайности изумился.
   А затем присутствие кончилось, и царь Шахрияр удалился в свои покои.


   Вторая ночь

   Когда же настала вторая ночь, Дуньязада сказала своей сестре Шахраза-
де: "О сестрица, докончи свой рассказ о купце и духе".
   И Шахразада ответила: "С любовью и удовольствием, если  мне  позволит
царь!"
   И царь молвил: "Рассказывай!"
   И Шахразада продолжала: "Дошло до меня, о счастливый царь и  справед-
ливый повелитель, что когда старик хотел зарезать  теленка,  его  сердце
взволновалось, и он сказал пастуху: "Оставь этого теленка  среди  скоти-
ны". (А все это старец рассказывал джинну, и джинн  слушал  и  изумлялся
его удивительным речам.) "И было так, о владыка царей джиннов, - продол-
жал владелец газели, - дочь моего дяди, вот эта газель, смотрела и виде-
ла и говорила мне: "Зарежь теленка, он жирный!" Но мне было не легко его
зарезать, и я велел пастуху взять теленка, и пастух взял его  и  ушел  с
ним.
   А на следующий день я сижу, и вдруг ко мне приходит пастух и говорит:
"Господин мой, я тебе что-то такое скажу, от чего ты обрадуешься, и  мне
за приятную весть полагается подарок". - "Хорошо", - ответил я; и пастух
сказал: "О купец, у меня есть дочка, которая с малых лет научилась  кол-
довству у одной старухи, жившей у нас. И вот вчера, когда ты дал мне те-
ленка, я пришел к моей дочери, и она посмотрела на теленка и закрыла се-
бе лицо и заплакала, а потом засмеялась и сказала: "О батюшка, мало же я
для тебя значу, если ты вводишь ко мне чужих мужчин!" -  "Где  же  чужие
мужчины, - спросил я, - и почему ты плачешь и смеешься?" -  "Этот  теле-
нок, который с тобою, - сын нашего господина, - ответила моя дочь. -  Он
заколдован, и заколдовала его, вместе с его матерью, жена его отца.  Вот
почему я смеялась; а плакала я по его матери, которую зарезал его отец".
И я до крайности удивился, и, едва увидев, что взошло солнце"  я  пришел
тебе сообщить об этом".
   Услышав от пастуха эти слова, о джинн, я пошел с ним, без вина пьяный
от охватившей меня радости и веселья, и пришел в его дом, и дочь пастуха
приветствовала меня и поцеловала мне руку, а теленок подошел  ко  мне  и
стал об меня тереться. И я сказал дочери пастуха: "Правда ли то, что  ты
говоришь об этом теленке?" И она отвечала: "Да, господин мои,  это  твой
сын и лучшая часть твоего сердца". - "О девушка, - сказал я тогда, - ес-
ли ты освободишь его, я отдам тебе весь мой скот,  и  вес  имущество,  и
все, что сейчас в руках твоего отца". Но девушка улыбнулась  и  сказала:
"О господин мой, я не жадна до денег и сделаю это только при двух  усло-
виях: первое - выдай меня за него замуж, а второе - позволь мне заколдо-
вать ту, что его заколдовала, и заточить ее, иначе мне угрожают ее  коз-
ни".
   Услышав от дочери пастуха эти слова, о джинн, я сказал: "И сверх  то-
го, что ты требуешь, тебе достанется весь скот и имущество,  находящееся
в руках твоего отца. Что же до дочери моего дяди, то ее кровь  для  тебя
невозбранна".
   Когда дочь пастуха услышала это, она взяла чашку и наполнила  ее  во-
дой, а потом произнесла над водой заклинания и брызнула ею  на  теленка,
говоря: "Если ты теленок по творению Аллаха великого,  останься  в  этом
образе и не изменяйся, а если ты заколдован, прими свой прежний образ  с
соизволения великого Аллаха!" Вдруг теленок встряхнулся и  стал  челове-
ком, и я бросился к нему и воскликнул: "Заклинаю тебя Аллахом,  расскажи
мне, что сделала с тобою и с твоей матерью дочь моего дяди!" И он  пове-
дал мне, что с ними случилось, и я сказал: "О дитя мое, Аллах послал те-
бе того, кто освободил тебя и восстановил твое право".
   После этого, о джинн, я выдал дочь пастуха за него замуж, а  она  за-
колдовала дочь моего дяди, эту газель, и сказала: "Это прекрасный образ,
не дикий, и вид его не внушает отвращения". И дочь пастуха жила  с  нами
дни и ночи и ночи и дни, пока Аллах не взял ее к себе, а после ее кончи-
ны мой сын отправился в страны Индии, то есть в земли этого купца, с ко-
торым у тебя было то, что было; и тогда я взял эту  газель,  дочь  моего
дяди, и пошел с нею из страны в страну, высматривая, что сталось с  моим
сыном, - и судьба привела меня в это место, и я  увидел  купца,  который
сидел и плакал. Вот мой рассказ".
   "Это удивительный рассказ, - сказал джинн, - и я дарю тебе треть кро-
ви купца".
   И тогда выступил второй старец, тот, что был с охотничьими  собаками,
и сказал джинну: "Если я тебе расскажу, что у  меня  случилось  с  моими
двумя братьями, этими собаками, и ты сочтешь мой рассказ еще более  уди-
вительным и диковинным, подаришь и ты мне  одну  треть  проступка  этого
купца?" - "Если твой рассказ  будет  удивительнее  и  диковиннее  -  она
твоя", - отвечал джинн.

   РАССКАЗ ВТОРОГО СТАРЦА

   Знай, о владыка царей джиннов, - начал старец, - что эти две собаки -
мои братья, а я - третий брат. Мой отец умер и оставил  нам  три  тысячи
динаров, и я открыл лавку, чтобы торговать, и мои братья тоже открыли по
лавке. Но я просидел в лавке недолго, так как мой старший брат, один  из
этих псов, продал все, что было у него, за тысячу динаров и, накупив то-
варов и всякого добра, уехал путешествовать. Он отсутствовал целый  год,
и вдруг, когда я однажды был в лавке, подле меня  остановился  нищий.  Я
сказал ему: "Аллах поможет!" Но нищий воскликнул, плача: "Ты уже не  уз-
наешь меня!" - и тогда я всмотрелся в него и вдруг вижу - это мой  брат!
И я поднялся и приветствовал его и, отведя его в лавку, спросил,  что  с
ним. Но он ответил: "Не спрашивай! Деньги ушли, и счастье  изменило".  И
тогда я свез его в баню, и одел в платье из моей одежды, и привел его  к
себе, а потом я подсчитал оборот лавки, и оказалось, что я нажил  тысячу
динаров и что мой капитал - две тысячи. Я разделил эти деньги с братом и
сказал ему: "Считай, что ты не путешествовал и не уезжал на чужбину";  и
брат мой взял деньги, радостный, и открыл лавку.
   И прошли ночи и дни, и мой второй брат, - а это другой пес, -  продал
свое имущество и вое, что у него  было,  и  захотел  путешествовать.  Мы
удерживали его, но не удержали, и, накупив товару, он уехал с  путешест-
венниками. Его не было с нами целый год, а потом он пришел ко мне  таким
же, как его старший брат, и я сказал ему: "О брат мой, не советовал ли я
тебе не ездить?" А он заплакал и воскликнул: "О брат мой, так было  суж-
дено, и вот я теперь бедняк: у меня нет ни единого дирхема [9], и я  го-
лый, без рубахи". И я взял его, о джинн, и сводил в баню и одел в  новое
платье из своей одежды, а потом пошел с ним в лавку, и мы поели и  попи-
ли, и после этого я сказал ему: "О брат мой, я свожу счета  своей  лавки
один раз каждый новый год, и весь доход, какой будет, пойдет мне  и  те-
бе". И я подсчитал, о ифрит, оборот своей лавки, и у меня оказалось  две
тысячи динаров, и я восхвалил творца, да будет он превознесен и прослав-
лен! А потом я дал брату тысячу динаров, и у  меня  осталась  тысяча,  и
брат мой открыл лавку, и мы прожили много дней.
   А через несколько времени мои братья приступили ко мне, желая,  чтобы
я поехал с ними, но я не сделал этого И сказал им: "Что вы такого нажили
в путешествии, что бы и я мог нажить?" - и не стал их слушать. И мы  ос-
тались в наших лавках, продавая и покупая, и братья каждый год предлага-
ли мне путешествовать, а я не соглашался, пока не прошло  шесть  лет.  И
тогда я позволил им поехать и сказал: "О братья, и я тоже  отправлюсь  с
вами, но давайте посмотрим, сколько у вас денег", - и не нашел у них ни-
чего; напротив, они все спустили, предаваясь обжорству, пьянству и  нас-
лаждениям. Но я не стал с ними говорить и, не сказав  ни  слова,  подвел
счета своей лавки и превратил в деньги все бывшие у меня товары  и  иму-
щество, и у меня оказалось шесть тысяч динаров. И я обрадовался, и  раз-
делил их пополам, и сказал братьям: "Вот три тысячи динаров, для меня  и
для вас, и на них мы будем торговать". А другие три тысячи динаров я за-
копал, предполагая, что со мной может случиться то же,  что  с  ними,  и
когда я приеду, то у меня останется три тысячи динаров,  на  которые  мы
снова откроем свои лавки. Мои братья были согласны, и я дал им по тысяче
динаров, и у меня тоже осталась тысяча, и мы Закупили необходимые  това-
ры, и снарядились в путь, и наняли корабль, и перенесли туда свои пожит-
ки.
   Мы ехали первый день, и второй день, и  путешествовали  целый  месяц,
пока не прибыли со своими товарами в один город. Мы получили  на  каждый
динар десять и хотели уезжать, как увидели на берегу моря девушку,  оде-
тую в рваные лохмотья, которая поцеловала мне руку и сказала: "О  госпо-
дин мой, способен ли ты на милость и благодеяние, за которое я тебя отб-
лагодарю?" - "Да, - отвечал я ей, - я люблю благодеяния и милости и  по-
могу тебе, даже если ты не отблагодаришь меня". И тогда девушка сказала:
"О господин, женись на мне и возьми меня в свои земли. Я отдаю тебе  се-
бя, будь же ко мне милостив, ибо я из тех, кому оказывают добро и благо-
деяния, а я отблагодарю тебя. И да не введет тебя в  обман  мое  положе-
ние". И когда я услышал слова девушки, мое сердце устремилось к ней,  во
исполнение того, что угодно Аллаху, великому, славному, и я взял девушку
и одел ее, и постлал ей на корабле хорошую постель, и заботился о ней, и
почитал ее. А потом или поехали дальше, и в моем сердце родилась большая
любовь к девушке, и не расставался с ней ни днем, ни ночью. Я  пренебрег
изза нее моими братьями, и они приревновали меня  и  позавидовали  моему
богатству и изобилию моих товаров, и глаза их не знали  сна,  жадные  до
наших денег. И братья заговорили о том, как бы убить меня  и  взять  мои
деньги, и сказали: "Убьем брата, и все деньги будут наши".
   И дьявол украсил это дело в их мыслях. И они подошли ко мне, когда  я
спал рядом с женою, и подняли меня вместе с нею и бросили в морс; и  тут
моя жена пробудилась, встряхнулась и стала ифриткой и понесла меня  -  и
вынесла на остров. Потом она ненадолго скрылась и, вернувшись ко мне год
утро, сказала: "Я твоя жена, и я тебя вынесла и спасла от смерти по  из-
волению Аллаха великою. Знай, я твоя суженая, и когда  я  тебя  увидела,
мое сердце полюблю тебя ради Аллаха, - а я верую в Аллаха и его  послан-
ника, да благословит его Аллах и да и приветствует! И я  пришла  к  тебе
такого, как ты видел меня, и ты взял меня в жены, - и вот я спасла  тебя
от потопления. По я разгневалась на твоих братьев, и мне непременно надо
их убить". Услышав ее слова, я изумился и поблагодарил ее за ее поступок
и сказал ей: "Что же касается убийства моих братьев, знай!" - и я  пове-
дал ей все, что у меня с ними было, с начала до конка.
   И, узнав это, она сказала: "Я сегодня ночью слетаю к ним и потоплю их
корабль и погублю их". - "Закликаю тебя Аллахом, - сказал я, - не  делай
этого! Ведь говорит изречение: "О благодетельствующий злому,  достаточно
со злодея и того, что он сделал". Как бы то ни было, они мои братья".  -
"Я непременно должна их убить", - возразила джинния.  И  я  принялся  ее
умолять, и тогда она отнесла меня на крышу моего дома. И я отпер двери и
вынул то, что спрятал под землей, и открыл свою лавку, пожелав людям ми-
ра и купив товаров. Когда же настал вечер, я вернулся домой и нашел этих
двух собак, привязанных во дворе, - и, увидев меня, они встали и  запла-
кали и уцепились за меня.
   И не успел я оглянуться, как моя жена сказала мне:
   "Это твои братья". - "А кто с ними сделал такое дело?" - спросил я. И
она ответила: "Я послала за моей сестрой, и она сделала это  с  ними,  и
они не освободятся раньше чем через десять лет". И вот  я  пришел  сюда,
идя к ней, чтобы она освободила моих братьев после того, как они провели
десять лет в таком состоянии, и я увидел этого  купца,  и  он  рассказал
мне, что с ним случилось, и мне захотелось не уходить отсюда  и  посмот-
реть, что у тебя с ним будет. Вот мой рассказ".
   "Это удивительная история, и я дарю тебе  треть  крови  купца  и  его
проступка", - сказал джинн.
   И тут третий старец, владелец мула, сказал: "Я расскажу тебе  историю
диковиннее этих двух, а ты, о джинн, подари  мне  остаток  его  крови  и
преступления". - "Хорошо", - отвечал джинн.

   РАССКАЗ ТРЕТЬЕГО СТАРЦА

   О, султан и глава всех джиннов, - начал старец, - Знай, что этот  мул
был моей женой. Я отправился в путешествие и отсутствовал целый  год,  а
потом я закончил поездку и вернулся ночью к жене. И я увидел черного ра-
ба, который лежал с нею в постели, и они  разговаривали,  играли,  смея-
лись, целовались и возились. И, увидя меня, моя жена поспешно  поднялась
с кувшином воды, произнесла что-то над нею и брызнула на меня и сказала:
"Измени свой образ и прими образ собаки!" И я тотчас же стал собакой,  и
моя жена выгнала меня из дома; и я вышел из ворот и шел до тех пор, пока
не пришел к лавке мясника. И я подошел и стал есть кости, и когда хозяин
лавки меня заметил, он взял меня и ввел к себе в дом.  И,  увидев  меня,
дочь мясника закрыла от меня лицо и воскликнула: "Ты приводишь мужчину и
входишь с ним к нам!" - "Где же мужчина?" - спросил ее отец. И она  ска-
зала: "Этот пес - мужчина, которого заколдовала его жена, и я  могу  его
освободить". И, услышав слова девушки, ее отец воскликнул: "Заклинаю те-
бя Аллахом, дочь моя, освободи его". И она взяла кувшин с водой, и  про-
изнесла над ней что-то и слегка брызнула на меня, и  сказала:  "Перемени
этот образ на твой прежний вид!" И я принял свой первоначальный образ  и
поцеловал руку девушки и сказал ей: "Я хочу, чтобы  ты  заколдовала  мою
жену, как она заколдовала меня". И девушка дала мне немного воды и  ска-
зала: "Когда увидишь свою жену спящей, брызни на нее этой водой и скажи,
что захочешь, и она станет тем, чем ты пожелаешь". И я взял воду и вошел
к своей жене, и, найдя ее спящей, брызнул на нее водой и сказал: "Покинь
этот образ и прими образ мула!" И она тотчас же стала мулом, тем  самым,
которого ты видишь своими глазами, о султан и глава джиннов".
   И джинн спросил мула: "Верно?" И мул затряс головой и заговорил  зна-
ками, обозначавшими: "Да, клянусь Аллахом, это моя повесть и то, что  со
мной случилось!"
   И когда третий старец кончил свой рассказ, джинн затрясся от восторга
и подарил ему треть крови купца..."
   Но тут застигло Шахразаду утро, и она прекратила дозволенные речи.
   И сестра ее сказала: "О сестрица, как сладостен твой рассказ,  и  хо-
рош, и усладителен, и нежен".
   И Шахразада ответила: "Куда этому до того, о чем  я  расскажу  вам  в
следующую ночь, если я буду жить и царь оставит меня".
   "Клянусь Аллахом, - воскликнул царь, - я не убью се, пока  не  услышу
всю ее повесть, ибо она удивительна!"
   И потом они провели эту ночь до утра  обнявшись,  и  царь  отправился
вершить суд, и пришли войска и везирь, и диван [10] наполнился людьми.  И
царь судил, назначал, к отставлял, и запрещал,  и  приказывал  до  конца
дня.
   И потом диван разошелся, и царь Шахрияр удалился в свои  покои.  И  с
приближением ночи он удовлетворил свою нужду с дочерью везиря.


   Третья ночь

   А когда настала третья ночь, ее сестра Дуньязада сказала ей: "О сест-
рица, докончи твой рассказ".
   И Шахразада ответила: "С любовью и охотой! Дошло до меня, о  счастли-
вый царь, что трети!! старец рассказал джинну историю,  диковиннее  двух
других, и джинн до крайности изумился и затрясся от восторга  и  сказал:
"Дарю тебе остаток проступка купца и отпускаю его". И купец обратился  к
старцам и поблагодарил их, и они поздравили его со спасением,  и  каждый
из них вернулся в свою страну. Но это не удивительней, чем сказка о  ры-
баке".
   "А как это было?" - спросил царь.

   Сказка о рыбаке

   Дошло до меня, о счастливый царь, - сказала Шахразада, - что был один
рыбак, далеко зашедший в годах, и были у него жена и трое детей,  и  жил
он в бедности. И был у него обычай забрасывать свою сеть каждый день че-
тыре раза, не иначе; и вот однажды он вышел в полуденную пору, и  пришел
на берег моря, и поставил свою корзину, и, подобрав полы, вошел в море и
закинул сеть. Оп выждал, пока сеть установится в воде, и собрал веревки,
и когда почувствовал, что сеть отяжелела, попробовал ее вытянуть, но  не
смог; и тогда он вышел с концом сети на берег,  вбил  колышек,  привязал
сеть и, раздевшись, стал пырять вокруг нее, и до тех пор старался,  пока
не вытащил ее. И он обрадовался и вышел и, надев свою одежду, подошел  к
сети, но нашел в ней мертвого осла, который разорвал сеть.  Увидев  это,
рыбак опечалился и воскликнул:
   "Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого,  великого!  Поистине,
это удивительное пропитание! - сказал он потом и произнес:
   О ты, погрузившийся в мрак ночи и гибели,
   Усилья умерь свои: надел не труды дают.
   Не видишь ли моря ты, и к морю рыбак идет,
   Собравшись на промысел под сенью светил ночных?
   Вошел он в пучину вод, и хлещет волна его,
   И взора не сводит он с раздутых сетей своих.
   Но мирно проспавши ночь, довольный той рыбою,
   Чье горло уж проткнуто железом убийственным,
   Продаст он улов тому, кто ночь безмятежно спал,
   Укрытый от холода во благе и милости.
   Хвала же творцу! Одним он даст, а другим не даст;
   Одним суждено ловить, другим - поедать улов".
   Потом он сказал: "Живо! Милость непременно будет, если захочет  Аллах
великий! - и произнес:
   Если будешь ты поражен бедой, облачись тогда
   Во терпенье славных; поистине, так разумнее;
   Рабам не сетуй: на доброго станешь сетовать
   Перед теми ты, кто не будет добр никогда к тебе".
   Потом он выбросил осла из сети и отжал ее, а окончив  отжимать  сеть,
он расправил ее и вошел в море и, сказав: "Во имя Аллаха!", снова забро-
сил. Он выждал, пока сеть установится;  и  она  отяжелела  и  зацепилась
крепче, чем прежде, и рыбак подумал, что это  рыба,  и,  привязав  сеть,
разделся, вошел в воду и до тех пор нырял, пока  не  высвободил  ее.  Он
трудился над нею, пока не поднял ее на сушу, но нашел в ней большой кув-
шин, полный песку и ила. И, увидев это, рыбак опечалился и произнес:
   "О ярость судьбы - довольно!
   А мало тебе - будь мягче!
   Я вышел за пропитаньем,
   Но вижу - оно скончалось.
   Как много глупцов в Плеядах
   И сколько во прахе мудрых!"
   Потом он бросил кувшин и отжал сеть и вычистил ее  и,  попросив  про-
щенья у Аллаха великого, вернулся к морю в третий раз  и  опять  закинул
сеть. И, подождав, пока она установится, он вытянул сеть, но нашел в ней
черепки, осколки стекла и кости. И тогда он сильно рассердился и  запла-
кал и произнес:
   "Вот доля твоя: вершить делами не властен ты;
   Ни знанье, ни сила чар надела не даст тебе;
   И счастье и доля всем заранее розданы,
   И мало в земле одной, и много в другой земле.
   Превратность судьбы гнетет и клонит воспитанных,
   А подлых возносит ввысь, достойных презрения,
   О смерть, посети меня! Поистине, жизнь скверна,
   Коль сокол спускается, а гуси взлетают ввысь.
   Не диво, что видишь ты достойного в бедности,
   А скверный свирепствует, над всеми имея власть:
   И птица кружит одна с востока и запада
   Над миром, другая ж все имеет, не двигаясь".
   Потом он поднял голову к небу и сказал: "Боже, ты
   Знаешь, что я забрасываю свою сеть только четыре раза в день, а я уже
забросил ее трижды, и ничего не пришло ко мне. Пошли же мне, о  боже,  в
этот раз мое пропитание!"
   Затем рыбак произнес имя Аллаха и закинул сеть в  море  и,  подождав,
пока она установится, потянул ее, но не мог вытянуть, и  оказалось,  она
запуталась на дне.
   "Кет мощи и силы, кроме как у Аллаха! - воскликнул рыбак и произнес:
   Тьфу всей жизни, если будет такова, -
   Я узнал в пей только горе и беду!
   Коль безоблачна жизнь мужа на заре,
   Чашу смерти должен выпить к ночи оп.
   А ведь прежде был я тем, о ком ответ
   На вопрос: кто всех счастливей? - был: вот он!"
   Он разделся и нырнул за сетью, и трудился над ней, пока не поднял  на
сушу, и, растянув сеть, он нашел в ней кувшин из желтой меди, чем-то на-
полненный, и горлышко его было запечатано свинцом, на котором был оттиск
перстня господина нашего Сулеймана ибн Дауда [11], - мир с  ними  обоими!
И, увидав кувшин, рыбак обрадовался и воскликнул: "Я продам его на рынке
медников, он стоит десять динаров золотом!" Потом он подвигал кувшин,  и
нашел его тяжелым, и увидел,  что  он  плотно  закрыт,  и  сказал  себе:
"Взгляну-ка, что в этом кувшине! Открою его и посмотрю, что в нем  есть,
а потом продам!" И он вынул нож и старался над свинцом, пока  не  сорвал
его с кувшина, и положил кувшин боком на землю и потряс его,  чтобы  то,
что было в нем, вылилось, - но оттуда не полилось  ничего,  и  рыбак  до
крайности удивился. А потом из кувшина пошел дым,  который  поднялся  до
облаков небесных и пополз по лицу земли, и когда дым вышел  целиком,  то
собрался и сжался, и затрепетал, и сделался ифритом с головой в  облаках
и ногами на земле. И голова его была как купол, руки как вилы, ноги  как
мачты, рот словно пещера, зубы точно камни, ноздри как  трубы,  и  глаза
как два светильника, и был он мрачный, мерзкий.
   И когда рыбак увидел этого ифрита, у него задрожали поджилки и засту-
чали зубы и высохла слюна, и он не видел перед собой  дороги.  А  ифрит,
увидя его, воскликнул: "Нет бога, кроме Аллаха, Сулейман - пророк  Алла-
ха!"
   Потом он вскричал: "О пророк Аллаха,  не  убивай  меня!  Я  не  стану
больше противиться твоему слову и не ослушаюсь твоего веления!" И  рыбак
сказал ему: "О марид, ты говоришь: "Сулейман - пророк Аллаха", а  Сулей-
ман уже тысяча восемьсот лет как умер, и мы живем  в  последние  времена
перед концом мира. Какова твоя история, и что с тобой случилось, и поче-
му ты вошел в этот кувшин?"
   И, услышав слова рыбака, марид воскликнул: "Нет бога,  кроме  Аллаха!
Радуйся, о рыбак!" - "Чем же ты меня порадуешь?" - спросил рыбак. И  иф-
рит ответил: "Тем, что убью тебя сию же минуту злейшей смертью".  -  "За
такую весть, о начальник ифритов, ты достоин лишиться защиты  Аллаха!  -
вскричал рыбак. - О проклятый, за что ты убиваешь меня и зачем нужна те-
бе моя жизнь, когда я освободил тебя из кувшина и спас  со  дна  моря  и
поднял на сушу?" - "Пожелай, какой смертью хочешь умереть и какой казнью
казнен!" - сказал ифрит. И рыбак воскликнул: "В чем мой грех и за что ты
меня так награждаешь?" - "Послушай мою историю, о рыбак", -  сказал  иф-
рит, и рыбак сказал: "Говори и будь краток, а то у меня душа уже подошла
к носу!"
   "Знай, о рыбак, - сказал ифрит, - что я один из джиннов-вероотступни-
ков, и мы ослушались Сулеймана, сына Дауда, - мир с ними обоими! -  я  и
Сахр, джинн. И Сулейман прислал своего везиря, Асафа ибн Барахию,  и  он
привел меня к Сулейману насильно, в унижении, против моей воли. Он  пос-
тавил меня перед Сулейманом, и Сулейман, увидев меня, призвал против ме-
ня на помощь Аллаха И предложил мне принять истинную веру  и  войти  под
его власть, но я отказался. И тогда он велел принести этот кувшин и  за-
точил меня в нем и запечатал кувшин свинцом, оттиснув на нем  величайшее
из имен Аллаха, а потом он отдал приказ джиннам, и они  понесли  меня  и
бросили посреди моря. И я провел в море сто лет и сказал в своем сердце:
всякого, кто освободит меня, я обогащу навеки. Но прошло еще сто лет,  и
никто меня не освободил. И прошла другая сотня, и я сказал: всякому, кто
освободит меня, я открою сокровища земли. Но никто не освободил меня.  И
надо мною прошло еще четыреста лет, и я сказал: всякому,  кто  освободит
меня, я исполню три желания. Но никто не освободил меня, и тогда я разг-
невался сильным гневом и сказал в душе своей: всякого, кто освободит ме-
ня сейчас, я убью и предложу ему выбрать, какою смертью умереть!  И  вот
ты освободил меня, и я тебе предлагаю выбрать, какой смертью  ты  хочешь
умереть".
   Услышав слова ифрита, рыбак воскликнул: "О диво Аллаха! А я-то пришел
освободить тебя только теперь! Избавь меня от смерти - Аллах избавит те-
бя, - сказал он ифриту. - Не губи меня - Аллах даст над тобою власть то-
му, кто тебя погубит". -  "Твоя  смерть  неизбежна,  пожелай  же,  какой
смертью тебе умереть", - сказал марид.
   И когда рыбак убедился в этом, он снова обратился к ифриту и  сказал:
"Помилуй меня в награду за то, что я тебя освободил". -  "Но  я  ведь  и
убиваю тебя только потому, что ты меня освободил!" - воскликнул ифрит. И
рыбак сказал: "О шейх [12] ифритов, я поступаю с тобой хорошо, а ты  воз-
даешь мне скверным. Не лжет изречение, заключающееся в таких стихах:
   Мы благо им сделали, - обратным воздали нам;
   Вот, жизнью моей клянусь, порочных деяния!
   Поступит похвально кто с людьми недостойными -
   Тем будет так воздано, как давшим гиене кров".
   Услышав слова рыбака, ифрит воскликнул: "Не тяни, твоя  смерть  неиз-
бежна!" И рыбак подумал: "Это джинн, а я человек, и  Аллах  даровал  мне
совершенный ум. Вот я придумаю, как погубить его хитростью и умом,  пока
он измышляет, как погубить меня коварством и мерзостью".
   Потом он сказал ифриту: "Моя  смерть  неизбежна?"  И  ифрит  отвечал:
"Да". И тогда рыбак воскликнул: "Заклинаю тебя величайшим именем,  выре-
занным на перстне Сулеймана ибн Дауда - мир с ними обоими!  -  я  спрошу
тебя об одной вещи, скажи мне правду". -  "Хорошо,  -  сказал  ифрит,  -
спрашивай и будь краток!" - и он задрожал и затрясся, услышав упоминание
величайшего имени. А рыбак сказал: "Ты был в этом кувшине, а  кувшин  не
вместит даже твоей руки или ноги. Так как же он вместил тебя  всего?"  -
"Так ты не веришь, что я был в нем?" - вскричал ифрит. "Я  никогда  тебе
не поверю, пока не увижу тебя там своими глазами", - отвечал рыбак..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Четвертая ночь

   Когда же настала четвертая ночь, ее  сестра  сказала:  "Закончи  твой
рассказ, если тебе не хочется спать".
   И Шахразада продолжала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что  рыбак
сказал ифриту: "Никогда тебе не поверю, пока не увижу  тебя  там  своими
глазами". И тогда ифрит встряхнулся и стал дымом над морем, и  собрался,
и мало-помалу стал входить в кувшин, пока весь дым не оказался в  кувши-
не. И тут рыбак поспешно схватил свинцовую пробку с печатью и закрыл  ею
кувшин и закричал на ифрита: "Выбирай, какой смертью умрешь! Клянусь Ал-
лахом, я брошу тебя в море и построю себе здесь дом, и всякому, кто при-
дет сюда, я не дам ловить рыбу и скажу: "Тут ифрит, и всем, кто его  вы-
тащит, он предлагает выбрать, как умереть и как быть убитым!"
   Услышав слова рыбака и почувствовав себя  в  заточении,  ифрит  хотел
выйти, но не мог, так как ему не позволяла печать Сулеймана. И он понял,
что рыбак перехитрил его, и сказал: "Я пошутил с тобой!" Но рыбак  воск-
ликнул: "Лжешь, о презреннейший из ифритов и грязнейший  и  ничтожнейший
из них!" И потом он понес кувшин к берегу моря, и  ифрит  кричал:  "Нет,
нет!", а рыбак говорил: "Да! да!" Ифрит смягчил свои речи и стал смирен-
ным и сказал: "Что ты хочешь со мной сделать, о рыбак?" И рыбак ответил:
"Я брошу тебя в море; и если ты уже провел в нем тысячу  восемьсот  лет,
то я заставлю тебя пробыть там, пока не настанет судный час.
   Не говорил ли я тебе: "Пощади меня - пощадит тебя  Аллах,  не  убивай
меня - убьет тебя Аллах!", но ты н? послушал моих слов  и  хотел  только
обмануть меня, и Аллах отдал тебя мне в руки, и я обманул тебя".
   "Открой меня, и я окажу тебе милость", - сказал ифрит. Но рыбак воск-
ликнул: "Лжешь, проклятый! Я и ты подобны везирю царя Юнана и врачу  Ду-
бану". - "А кто это такие, везирь царя Юнана и врач Дубан  и  какова  их
история?" - спросил ифрит.


   ПОВЕСТЬ О ВЕЗИРЕ ЦАРЯ ЮНАНА

   Знай, о ифрит, - начал рыбак, - что в древние времена и минувшие века
и столетия был в городе персов и в земле Румана [13] царь по имени  Юнан.
И был он богат и велик и повелевал войском и телохранителями всякого ро-
да, но на теле его была проказа, и врачи и лекаря были против  нее  бес-
сильны. И царь пил лекарства и порошки и мазался мазями, но ничто не по-
могало ему, и ни один врач не мог его исцелить. А  в  город  царя  Юнана
пришел великий врач, далеко зашедший в годах, которого звали врач Дубан.
Он читал книги греческие, персидские, византийские, арабские  и  сирийс-
кие, знал врачевание и звездочетство и усвоил их правила и  основы,  их;
пользу и вред, и он знал также все растения и травы, свежие и сухие, по-
лезные и вредные, и изучил философию, и постиг все науки и прочее.
   И когда этот врач пришел в город и пробил там немного дней, он  услы-
шал о царе и поразившей его тело проказе, которою испытал его Аллах, к о
том, что ученые и врачи не могут излечить ее. И когда это дошло до  вра-
ча, он провел ночь в занятиях, а лишь только наступило  утро  и  засияло
светом и заблистало, он надел лучшее из своих платьев  и  вошел  к  царю
Юнану. Облобызав перед ним землю, врач пожелал ему вечной славы и благо-
денствия и отлично это высказал, а потом представился и сказал: "О царь,
я узнал, что тебя постигла болезнь, которая у тебя на теле, и  что  мно-
жество врачей не знает средства излечить ее. Но вот  я  тебя  вылечу,  о
царь, и не буду ни поить тебя лекарством, ни мазать мазью".
   Услышав его  слова, царь  Юнан удивился и воскликнул:  "Как же ты это
сделаешь? Клянусь Аллахом, если ты меня исцелишь, я обогащу тебя и детей
твоих детей  и облагодетельствую  тебя, и  все,  что ты захочешь,  будет
твое, и  ты станешь моим сотрапезником и любимцем!" Потом царь Юнан наг-
радил врача  почетной одеждой [14], и оказал ему милость,  и спросил его:
"Ты вылечишь  меня  от этой болезни без помощи лекарства и мази?" И врач
отвечал:  "Да,  я тебя  вылечу". И  царь до крайности изумился,  а потом
спросил: "О врач, в какой же день и в какое время будет то, о чем ты мне
сказал? Поторопись,  сын моя!" - "Слушаю и повинуюсь,  - ответил врач, -
это будет завтра". А затем он спустился в город и нанял дом и сложил ту-
да свои  книги  и лекарства и зелья, а потом он вынул зелья и снадобья и
вложил их  в молоток, который выдолбил,  а к молотку он приделал ручку и
искусно приспособил к нему шар. И на следующее утро,  когда все это было
изготовлено и окончено, врач отправился к царю и,  войдя к нему, облобы-
зал перед  ним землю и велел ему выехать на ристалище и играть с шаром и
молотком. А с царем были эмиры,  придворные,  и везири, и вельможи царс-
тва. И не успел он прибыть на ристалище,  как пришел врач Дубан, и подал
ему молоток, и сказал: "Возьми этот молоток и держи его за эту вот ручку
и гоняйся по ристалищу и вытягивайся хорошенько - бей по шару, пока твоя
рука и тело не вспотеют и лекарство не перейдет из твоей руки и не расп-
ространится по  телу. Когда же ты кончишь играть и лекарство распростра-
нится у тебя по всему телу, возвращайся во дворец, а потом сходи в баню,
вымойся и ложись спать. Ты исцелишься, и конец".
   И тогда царь Юнан взял у врача молоток и схватил его рукою, и сел  на
коня, и кинул перед собою шар и погнался за ним, и настиг его, и с силой
ударил, сжав рукою ручку молотка. И он до тех пор бил по шару и  гонялся
за ним, пока его рука и все тело не покрылись испариной  и  снадобье  не
растеклось из ручки. И тут врач Дубан узнал, что лекарство распространи-
лось по телу царя, и велел ему возвращаться во дворец и  сию  же  минуту
пойти в баню. И царь Юнан немедленно возвратился и  приказал  освободить
для себя баню; и баню освободили, и постельничьи поспешили, и рабы побе-
жали к царю, обгоняя друг друга, и приготовили ему белье. И царь вошел в
баню, и хорошо вымылся, и надел свои одежды в бане, а затем он  вышел  и
поехал во дворец и лег спать.
   Вот что было с царем Юнаном. Что же  касается  врача  Дубана,  то  он
возвратился к себе домой и проспал ночь, а когда наступило утро, он при-
шел к царю и попросил разрешения войти. И царь  приказал  ему  войти;  и
врач вошел, и облобызал перед ним землю, и сказал нараспев,  намекая  на
царя, такие стихи:
   "Возвышаются все достоинства, коль отцом ты их
   Называешься, а назвать другого - откажутся.
   О ты, чей лик сиянием огней своих
   Прогоняет мрак дурного дела с чела судьбы!
   Да сияет лик и да светится неизменно твой,
   Хотя лик времен неизменно гневен и хмур всегда!
   Оросил меня своей милостью и благами ты, -
   То же сделали, что с холмами тучи, со мной они.
   И бросал в пучины богатства ты с большой щедростью,
   И достиг высот ты желаемых таким образом".
   И когда он кончил говорить стихи, царь поднялся на ноги и обнял  его,
и посадил с собою рядом, и наградил драгоценными одеждами. (А царь,  вы-
шедши из бани, посмотрел на свое тело и совершенно не нашел на нем  про-
казы, и оно стало чистым, как белое серебро; и царь обрадовался этому до
крайности, и его грудь расправилась и расширилась.) Когда же настало ут-
ро, царь пришел в диван и сел на престол власти, и придворные и вельможи
его царства встали перед ним, и к нему вошел врач Дубан, и царь,  увидев
его, поспешно поднялся и посадил его с собою рядом. И вот  накрыли  рос-
кошные столы с кушаньями, и царь поел вместе с Дубаном и, не переставая,
беседовал с ним весь этот день. Когда же настала ночь, царь  дал  Дубану
две тысячи динаров, кроме почетных одежд и прочих даров, и  посадил  его
на своего коня, и Дубан удалился к себе домой. А царь Юнан все удивлялся
его искусству и говорил: "Этот врач лечил меня снаружи и не мазал  ника-
кой мазью. Клянусь Аллахом, вот это действительная мудрость! И мне  сле-
дует оказать этому человеку уважение и милость и сделать его своим собе-
седником и сотрапезником на вечные времена!" И царь Юнан провел ночь до-
вольный, радуясь здоровью своего тела и избавлению от болезни;  а  когда
наступило утро, он вышел и сел на престол, и вельможи его царства встали
перед ним, а везири и эмиры сели справа и слева.
   Потом царь Юнан потребовал врача Дубана, и тот вошел к нему и облобы-
зал перед ним землю, а царь поднялся перед ним и посадил его с собою ря-
дом. Он поел вместе с врачом, и пожелал ему долгой  жизни,  и  пожаловал
ему дары и одежды, и беседовал с ним до тех пор, пока не настала ночь, -
и тогда царь велел выдать врачу пять почетных одежд и тысячу динаров,  и
врач удалился к себе домой, воздавая благодарность царю. А когда  насту-
пило утро, царь вышел в диван, окруженный придворными, везирями и эмира-
ми.
   А у царя был один везирь гнусного вида, скверный и порочный, скупой и
завистливый, сотворенный из одной зависти; и когда этот  везирь  увидел,
что царь приблизил к себе врача Дубана и оказывает ему такие милости, он
позавидовал ему и затаил на него зло. Ведь говорится же: ничье  тело  не
свободно от зависти, и сказано: несправедливость таится в  сердце;  сила
ее проявляет, а слабость скрывает. И вот этот везирь подошел к царю Юна-
ну и, облобызав перед ним землю, сказал: "О царь нашего века и  времени!
Ты тот, в чьей милости я вырос, и у меня есть для тебя великий совет.  И
если я его от тебя скрою, я буду сыном прелюбодеяния; если же ты  прика-
жешь его открыть тебе, я открою его". И царь, которого встревожили слова
везиря, спросил его: "Что у тебя за совет?"
   И везирь отвечал: "О благородный царь, древние сказали:
   "Кто не думает об исходе дел, тому судьба не друг".  И  я  вижу,  что
царь поступает неправильно, жалуя своего врача и того, кто ищет  прекра-
щения его царства. А царь был к нему милостив и  оказал  ему  величайшее
уважение и до крайности приблизил его к себе, и я опасаюсь за царя".
   И царь, встревожившись и изменившись в лице, спросил везиря: "Про ко-
го ты говоришь и на кого намекаешь?" И везирь сказал:  "Если  ты  спишь,
проснись! Я указываю на врача Дубана". - "Горе тебе, -  сказал  царь,  -
это мой друг, и он мне дороже  всех  людей,  так  как  он  вылечил  меня
чем-то, что я взял в руку, и исцелил меня от болезни, против которой бы-
ли бессильны врачи. Такого, как он, не найти в наше время нигде в  мире,
ни на востоке, ни на западе, а ты говоришь о нем такие слова.  С  сегод-
няшнего дня я установлю ему жалованье и выдачи и назначу ему  на  каждый
месяц тысячу динаров, но даже если бы я разделил с ним свое  царство,  и
этого было бы поистине мало. И я думаю, что ты  это  говоришь  из  одной
только зависти" подобно тому, что я узнал о царе ас-Синдбаде..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Пятая ночь

   Когда же настала пятая ночь, ее сестра сказала ей: "Докончи твой рас-
сказ, если тебе не хочется спать".
   И Шахразада продолжала: "Дошло до меня, о счастливый царь,  что  царь
Юнан сказал своему везирю: "О везирь, тебя взяла зависть к этому  врачу,
и ты хочешь его смерти, а я после этого стану раскаиваться, как раскаял-
ся царь ас-Синдбад, убивши сокола". - "Прости меня, о  царь  времени,  а
как это было?" - спросил везирь.

   РАССКАЗ О ЦАРЕ АС-СИНДБАДЕ

   Говорят, - а Аллах лучше знает, - начал царь, - что был один царь  из
царей персов, который любил веселье, прогулки, охоту и ловлю. И он  вос-
питал сокола и не расставался с ним ни днем, ни ночью,  и  всю  ночь  он
держал его на руке, а когда отправлялся на охоту, то брал сокола  с  со-
бою. Царь сделал для сокола золотую чашку, висевшую у него на шее, и по-
ил его из этой чашки. И вот однажды царь сидит, и вдруг приходит к  нему
главный сокольничий и говорит: "О царь времени, пришла пора выезжать  на
охоту". И царь приказал выезжать и взял сокола на руку; и охотники ехали
до тех пор, пока не достигли одной долины, там растянули сеть для ловли,
и вдруг в эту сеть попалась газель, и тогда царь  воскликнул:  "Всякого,
через чью голову газель перескочит, я убью".
   И охотники сузили сеть вокруг газели, и вдруг газель подошла  к  царю
и, оставаясь на задних ногах, передние сложила на груди,  как  бы  целуя
перед царем землю.
   И царь кивнул газели головой, а она прыгнула через его голову и  убе-
жала в пустыню. И царь увидел, что вся свита перемигивается, и  спросил:
"О везирь, что они говорят?" И везирь ответил: "Они говорят, что ты ска-
зал:
   "Всякий, через чью голову газель перескочит,  будет  убит".  И  тогда
царь воскликнул: "Клянусь моей головок, я буду преследовать ее, пока  не
приведу!" И царь поехал по следам газели и неотступно скакал за  ней  по
горам.
   А она хотела войти в чащу, и тогда царь спустил за ней сокола, и  со-
кол бил ее крыльями по глазам, пока не ослепил и не ошеломил. И царь вы-
нул дубинку и ударил газель и повалил ее, и потом он  сошел  и  прирезал
газель и, сняв с нее шкуру, привесил ее к луке седла. А было время полу-
денного отдыха, и в зарослях, пустынных к высохших,  нельзя  было  найти
воды. И царь почувствовал жажду, и конь захотел пить,  -  и  тогда  царь
покружил и увидал дерево, с которого текла вода, точно масло. А на руках
у царя были надеты рукавицы из кожи, и он взял чашку с шеи сокола и  на-
полнил ее этой водой. Он поставил перед собой чашку, но сокол вдруг уда-
рил ее крылом и опрокинул; и тогда царь поднял  чашку  и  стал  набирать
второй раз в нее стекавшее масло, пока не наполнил. Он думал, что  сокол
хочет пить, и поставил перед ним чашку, но сокол опять ударил ее и опро-
кинул. И царь рассердился на сокола и в третий раз наполнил чашку и пос-
тавил ее перед конем, но сокол снова опрокинул  чашку  крылом.  И  тогда
царь воскликнул: "Да накажет тебя Аллах, о злосчастнейшая птица! Ты  ли-
шила питья и меня, и коня, и себя самое!" - и, ударив сокола  мечом,  он
отрубил ему крылья.
   И тогда птица стала подымать голову, говоря знаками:  "Посмотри,  что
на вершине дерева". И царь поднял глаза  и  увидел  на  дереве  детеныша
ехидны, а та жидкость была его ядом. И раскаялся царь, что отрубил соко-
лу крылья, и поднялся, и сел на коня, и поехал, взявши с собою газель, и
достиг шатра со своею добычей. Он отдал газель повару и сказал:  "Возьми
ее и изжарь!", а потом он сел на престол, и сокол был  на  его  руке.  И
вдруг птица испустила крик и умерла; и царь закричал от печали  и  горя,
что убил сокола, после того как тот спас его от гибели. Вот и  все,  что
было с царем ас-Синдбадом".
   Услышав слова царя Юнана, везирь сказал: "О царь, высокий саном,  что
же сделал мне врач дурного? Я не видел от него зла и поступаю так только
из жалости к тебе, чтобы ты знал, что мои слова верны, а иначе ты погиб-
нешь, как погиб везирь, который строил козни против сына одного  из  ца-
рей". - "А как это было?" - спросил царь Юнан.

   СКАЗКА О КОВАРНОМ ВЕЗИРЕ

   Знай, о царь, - сказал везирь, - что у одного царя был  везирь,  а  у
этого царя был сын, который любил охоту и ловлю, и везирь его отца нахо-
дился с ним. И царь, отец юноши, приказал этому везирю быть с царевичем,
куда бы тот ни отправился. Однажды юноша выехал на охоту, и  везирь  его
отца выехал с ним, и они поехали вместе. И везирь увидал большого  зверя
и сказал царевичу: "Вот тебе зверь, гонись за ним". И  царевич  помчался
за зверем и исчез с глаз, и зверь скрылся от него в пустыне.  И  царевич
растерялся и не знал, куда идти и в какую сторону направиться,  и  вдруг
видит: у обочины дороги сидит девушка и плачет.
   "Кто ты?" - спросил ее царевич; и девушка сказала: "Я  дочь  царя  из
царей Индии, и я была в пустыне, но на меня напала дремота, и  я  свали-
лась с коня, и теперь я отбилась от своих и потерялась". И, услышав сло-
ва девушки, царевич сжалился над нею и взял ее на спину своего коня, по-
садив ее сзади, и поехал. И когда они проезжали мимо каких-то  развалин,
девушка сказала: "О господин, я хочу сойти за  надобностью",  и  царевич
спустил ее около развалин. И девушка вошла туда и замешкалась,  и  царе-
вич, заждавшись ее, вошел за ней следом, не зная, кто она. И  вдруг  ви-
дит: это - гуль, и она говорит своим детям: "Дети, я привела вам сегодня
жирного молодца!"
   А дети отвечают: "О матушка,  приведи его, чтобы мы наполнили им наши
животы". Услышав их слова,  царевич убедился,  что погибнет, и испугался
за себя, и у него задрожали поджилки. Он вернулся назад; и гуль [15] выш-
ла и  увидела, что  он  как будто испуган и боится и дрожит,  и сказала:
"Чего ты боишься?" - "У меня есть враг, и я боюсь его",  - отвечал царе-
вич. "Ты говорил, что ты сын паря?" - спросила его гуль; и царевич отве-
тил: "Да".
   И тогда гуль сказала: "Почему ты не дашь своему врагу  сколько-нибудь
денег, чтобы удовлетворить его?" - "Он  не  удовлетворится  деньгами,  а
только моей жизнью, - отвечал царевич, - и я боюсь за  себя.  Я  человек
обиженный". - "Если ты, как ты говоришь, обижен, призови на помощь Алла-
ха, и он избавит тебя от злобы твоего врага иИ царевич поднял взор к не-
бу и воскликнул: "О ты, кто отвечаешь попавшему в беду, когда  он  зовет
тебя, и устраняешь зло, о боже, помоги мне против моего врага и  отврати
его от меня! Поистине, ты властен в том, чего хочешь!" И когда гуль  ус-
лыхала его молитву, она удалилась, а царевич отправился к своему отцу  и
рассказал ему о поступке везиря; и царь призвал его и убил.
   И если ты, о царь, доверишься этому  врачу,  он  убьет  тебя  злейшим
убийством. Тот, кого ты облагодетельствовал и приблизил к себе, действу-
ет тебе на погибель. Он лечил тебя от болезни  снаружи  чем-то,  что  ты
взял в руку, и ты не в безопасности от  того,  чтобы  он  не  убил  тебя
вещью, которую ты так же возьмешь в руку".
   "Ты прав, о везирь, - сказал царь Юнан, - как ты говоришь, так и  бу-
дет, о благорасположенный везирь! Поистине, этот врач пришел как  лазут-
чик, ища моей смерти, и если он излечил меня чем-то, что я взял в  руку,
то сможет меня погубить чем-нибудь, что я понюхаю".
   После этого царь Юнан сказал везирю: "О везирь, как же с  ним  посту-
пить?" И везирь ответил: "Пошли за ним сейчас же, потребуй его,  и  если
он придет, отруби ему голову. Ты спасешься от его зла  и  избавишься  от
него. Обмани же его раньше, чем он обманет тебя". - "Ты прав, о везирь!"
- воскликнул царь и послал за врачом; и тот пришел радостный,  не  зная,
что судил ему милосердный, подобно тому, как кто-то сказал:
   Страшащийся судьбы своей, спокоен будь,
   Вручи дела ты тому своп, кто мир простор!
   О владыка мой! Ведь случится то, что судил Аллах,
   Но избавился ты от того, чего не судил Аллах.
   И когда врач вошел к царю, то произнес:
   "Не воздал коль я тебе за что благодарностью,
   Скажи мне, кому ж стихи и прозу готовил я?
   Без просьбы всегда ты мне оказывал милости,
   Отсрочек не знал ты в них, не знал извинения.
   Так как же славить мне тебя, как и следует,
   И как не хвалить тебя и тайно и явно мне?
   И вспомню я милости твои: из-за них теперь
   Забота легка моя, хоть тяжко спине моей. -
   И сказал еще в этом смысле:
   К заботам всем повернись спиной
   И дела свои поручи судьбе!
   Наслаждайся благом немедленным,
   И забудешь ты все минувшее.
   Ведь немало дней утомительных
   Принесут тебе удовольствие.
   И творит Аллах, что желает он.
   Так не будь же ты из ослушников.
   Поручи дела всеблагому ты и премудрому,
   От всего земного ты отдых дай душе твоей.
   И знай, не так совершится дело, как хочешь ты,
   Но лишь так, как хочет судья премудрый, Аллах, всегда.
   И еще:
   Спокоен будь и весел ты и забудь печаль,
   Ведь поистине изведет печаль сердце мудрого.
   Рассудительность ни к чему рабам беспомощным, -
   Так оставь ее, и пребудешь ты в вечной радости".
   "Знаешь ли ты, зачем я призвал тебя?" - спросил царь врача Дубана.  И
врач ответил: "Не знает тайного никто, кроме великого  Аллаха!"  А  царь
сказал ему: "Я призвал тебя, чтобы тебя убить и извести твою душу".
   И врач Дубан до крайности удивился и спросил: "О царь, за что  же  ты
убиваешь меня и какой я совершил грех?" - "Мне говорили, - отвечал царь,
- что ты лазутчик и пришел меня убить, и вот я убью тебя раньше, чем  ты
убьешь меня".
   Потом царь крикнул палача и сказал: "Отруби голову этому обманщику  и
дай нам отдых от его зла!" - "Пощади меня - пощадит тебя Аллах, не  уби-
вай меня - убьет тебя Аллах", - сказал тогда врач и  повторил  царю  эти
слова, подобно тому, как и я говорил тебе, о ифрит, но ты не щадил  меня
и хотел только моей смерти.
   И царь Юнан сказал врачу Дубану: "Я не в безопасности, если  не  убью
тебя: ты меня вылечил чем-то, что я взял в руку, и я  опасаюсь,  что  ты
убьешь меня чем-нибудь, что я понюхаю, или чем другим".  -  "О  царь,  -
сказал врач Дубан, - вот награда мне от тебя!  За  хорошее  ты  воздаешь
скверным!" Но царь воскликнул: "Тебя непременно нужно убить, и не откла-
дывая!" И тогда врач убедился, что царь несомненно убьет его, он  запла-
кал и пожалел о том добре, которое он сделал  недостойным  его,  подобно
тому, как сказано:
   Поистине, рассудка у Меймуны нет,
   Хотя отец ее рожден разумным был.
   Кто ходит по сухому иль по скользкому
   Не думая, - наверно поскользнется тот.
   После этого выступил вперед палач, и завязал врачу глаза,  и  обнажил
меч, и сказал: "Позволь!" А врач плакал и говорил царю: "Оставь  меня  -
оставит тебя Аллах, не убивай меня - убьет тебя Аллах. - И он произнес:
   Правдив, но несчастен я - обманщики счастливы, -
   И ввергнут правдивостью я в дом унижения.
   Уж в жизни не буду я правдивым, а коль умру -
   Кляните правдивых вы на всяких языках".
   Затем врач сказал: "О царь, вот награда мне от тебя! Ты воздаешь  мне
воздаянием крокодила". - "А каков рассказ о крокодиле?" - спросил  царь,
но врач сказал; "Я не могу его рассказать, когда я  в  таком  состоянии.
Заклинаю тебя Аллахом, пощади меня - пощадит тебя Аллах!" И врач  разра-
зился сильным плачем, и тогда поднялся кто-то  из  приближенных  царя  и
сказал: "О царь, подари мне жизнь этого врача, так  как  мы  не  видели,
чтобы он сделал против тебя преступления, и видели только,  как  вылечил
тебя от болезни, не поддававшейся врачам и лекарям".
   "Разве вы не знаете, почему я убиваю этого врача? -  сказал  царь.  -
Это потому, что, если я пощажу его, я несомненно погибну. Ведь тот,  кто
меня вылечил от моей болезни вещью, которую я взял в руку,  может  убить
меня чем-нибудь, что я понюхаю. Я боюсь, что он убьет меня и возьмет  за
меня подарок, так как он лазутчик и  пришел  только  затем,  чтобы  меня
убить. Его непременно нужно казнить, и после этого я буду за себя споко-
ен".
   "Пощади меня - пощадит тебя Аллах, не убивай меня -  убьет  тебя  Ал-
лах!" - сказал врач, но, убедившись, о ифрит, что  царь  несомненно  его
убьет, он сказал: "О царь, если уж моя казнь неизбежна, дай мне  отсроч-
ку: я схожу домой и накажу своим родным и  соседям  похоронить  меня,  и
очищу свою душу, и раздарю врачебные книги. У меня есть книга, особая из
особых, которую я дам в подарок тебе, а ты храни ее в своей  сокровищни-
це". - "А что в ней, в этой книге?" - спросил царь врача, и тот ответил:
"В ней есть столько, что и не счесть, и самая малая из ее тайн - то, что
когда ты отрежешь мне голову, повернешь три листа и прочтешь три  строки
на той странице, которая слева, моя голова заговорит с тобой  и  ответит
на все, о чем ты ее спросишь".
   И царь изумился до крайности и затрясся от  восторга  и  спросил:  "О
мудрец, когда я отрежу тебе голову, она со мной  заговорит?"  -  "Да,  о
царь", - сказал мудрец. И царь воскликнул: "Это удивительное дело!"
   Потом он отпустил врача под стражей, и врач пошел домой и сделал свои
дела в тот же день, а на следующий день он пришел в диван, и пришли  все
эмиры, везири, придворные, наместники и вельможи царства, и  диван  стал
точно цветущий сад. И вот врач пришел в диван и встал перед царем  между
двумя стражниками, и у него была старая книга и горшочек с  порошком.  И
врач сел и сказал: "Принесите мне блюдо", - и ему принесли блюдо,  и  он
высыпал на него порошок, разровнял его и сказал:  "О  царь,  возьми  эту
книгу, но не раскрывай ее, пока не отрежешь мне голову,  а  когда  отре-
жешь, поставь ее на блюдо и вели ее натереть этим порошком, и  когда  ты
это сделаешь, кровь перестанет течь. А потом раскрой книгу". И царь Юнан
приказал отрубить врачу голову и взял от него книгу, и палач встал и от-
сек голову врача, и голова упала на середину блюда. И царь натер  голову
порошком, и кровь остановилась, и врач Дубан открыл глаза и  сказал:  "О
царь, раскрой книгу!" И царь раскрыл ее и увидел, что листы слиплись,  и
тогда он положил палец в рот, смочил его слюной и раскрыл первый  листок
и второй и третий, и листки раскрывались с  трудом.  И  царь  перевернул
шесть листков и посмотрел на них, но не увидел никаких письмен и  сказал
врачу: "О врач, в ней ничего не написано". - "Раскрой еще, сверх этого",
- сказал врач; и царь перевернул еще три листка, и прошло  лишь  немного
времени, и яд в одну минуту распространился по всему телу царя, так  как
книга была отравлена. И тогда царь затрясся и крикнул: "Яд  разлился  во
мне!" А врач Дубан произнес:
   "Землей они правили, и было правленье их
   Жестоким, но вскоре уж их власти как не было.
   Будь честны они, и к ним была бы честна судьба;
   За зло воздала она злом горя и бедствия.
   И ныне язык судьбы всем видом вещает их:
   Одно за другое; нет упрека на времени".
   И когда голова врача окончила говорить, царь тотчас же упал мертвый.
   Знай же, о ифрит, что если бы царь Юнан оставил в живых врача Дубана,
Аллах, наверное, пощадил бы его; но он не захотел и искал его смерти,  и
Аллах убил его.
   Если бы ты, о ифрит, пощадил меня, Аллах, наверное,  пощадил  бы  те-
бя..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Шестая ночь

   Когда же настала шестая ночь, ее сестра Дуньязада  сказала:  "Докончи
твой рассказ".
   И Шахразада ответила: "Если позволит мне царь".
   "Говори", - сказал царь.
   И она сказала:
   "Дошло до меня, о счастливый царь, что рыбак сказал ифриту: "Если  бы
ты пощадил меня, я бы пощадил тебя, но ты не хотел  ничего,  кроме  моей
смерти, и вот я тебя убью, заключив в этот кувшин, и брошу  в  море".  И
тут ифрит закричал и воскликнул: "Заклинаю тебя Аллахом, о рыбак, не де-
лай этого! Пощади меня и не взыщи с меня
   За мой поступок. Если я был злодеем, то будь  ты  благодетелем;  ведь
говорится в ходячих изречениях: "О благодетельствующий злому, достаточно
со злодея и деяния его". Не делай так, как сделала Умама с Атикой". -
   "А что сделала Умама с Атикой?" - спросил рыбак.
   И ифрит ответил: "Не  время  теперь  рассказывать,  когда  я  в  этой
тюрьме! Если ты меня отпустишь, я расскажу тебе об этом".
   "Оставь эти речи, - сказал рыбак, - ты непременно будешь брошен в мо-
ре, и нет никакой надежды, что тебя когда-нибудь оттуда извлекут. Я тебя
просил и умолял, но ты хотел только моей смерти, без вины, заслуживающей
этого, хотя я тебе не сделал зла, - я оказал  тебе  только  благодеяние,
освободив из тюрьмы; и когда ты со мной все это сделал, я узнал, что  ты
поступаешь скверно. И знай, что я брошу тебя в море; а чтобы всякий, кто
тебя выловит, кинул обратно, я расскажу, что у меня с тобой было, и пре-
достерегу его. И ты останешься в этом море до конца времени, пока не по-
гибнешь".
   "Отпусти меня, - сказал ифрит. - Теперь время быть великодушным, и  я
обещаю тебе, что никогда ни в  чем  тебя  не  ослушаюсь  и  помогу  тебе
чем-то, что тебя обогатит".
   И тогда рыбак взял с ифрита обещание, что тот, если он его  отпустит,
не станет ему вредить, а сделает ему добро, и, заручившись его обещанием
и заставив его поклясться величайшим именем Аллаха, открыл кувшин. И дым
пошел вверх, и вышел целиком, и стал настоящим  ифритом.  Ифрит  толкнул
ногой кувшин и кинул его в море. И когда рыбак увидал, что ифрит  бросил
кувшин в море, он убедился в своей гибели и  наделал  себе  в  платье  и
воскликнул: "Это нехороший признак!" Потом он укрепил свое сердце и ска-
зал: "О ифрит, Аллах великий сказал: "Исполняйте обещание". Поистине, об
обещании будет спрошено, а ты обещал мне и поклялся, что не обманешь ме-
ня, не то обманет тебя Аллах, ибо он преревнив и дает  отсрочку,  но  не
прощает. Я ведь говорил тебе то же, что врач Дубан говорил  царю  Юнану:
"Пощади меня - пощадит тебя Аллах!" И ифрит засмеялся  и  пошел  впереди
рыбака и сказал ему: "О рыбак, следуй за мной!"
   И рыбак пошел позади ифрита, не веря в спасение. И  ифрит  шел,  пока
они не вышли за город, и он поднялся на гору и спустился в обширную рав-
нину, и вдруг они оказались у пруда с водой. И ифрит спустился в середи-
ну пруда и сказал рыбаку: "Следуй за мною!" И рыбак последовал за ним на
середину пруда, а ифрит остановился и приказал рыбаку  закинуть  сеть  и
ловить рыбу. И рыбак посмотрел в пруд и увидал там  рыб  разного  цвета:
белых, красных, голубых и желтых - и удивился этому. Потом он вынул сеть
и забросил ее, и вытянул, и нашел в ней четырех рыб, и все были  разноц-
ветные. И, увидав их, рыбак обрадовался, а ифрит сказал  ему:  "Пойди  с
ними к султану и поднеси их ему, и он даст  тебе  довольно,  чтобы  тебя
обогатить. И, ради Аллаха, прими мое извинение: поистине, я не знаю сей-
час ни в чем пути, так как я в этом море уже тысячу восемьсот лет и уви-
дел поверхность земли только сию минуту. И не лови здесь рыбы больше ра-
за в день".
   И ифрит простился с рыбаком и сказал: "Не дай мне Аллах тосковать  по
тебе", - и потом ударил ногой об землю, и земля расступилась и поглотила
его; а рыбак пошел в город, изумляясь тому, что случилось у него с ифри-
том и как все это было.
   И он взял рыбу и, придя в свое жилище, принес  лоханку,  наполнил  ее
водой и положил туда рыбу, и рыба забилась в воде. А потом рыбак  поста-
вил лоханку на голову и направился с нею в царский дворец, как велел ему
ифрит. И когда он пришел к царю и предложил ему рыбу, царь до  крайности
удивился рыбе, которую ему предложил рыбак, так как в жизни не видал ры-
бы, подобной этой по образу и виду.
   "Отдайте эту рыбу девушке-стряпухе", - сказал он (а эту девушку пода-
рил ему три дня назад царь румов, и он еще не испытал ее в  стряпне);  и
везирь приказал ей изжарить рыбу и сказал: "О девушка, царь говорит  те-
бе: "О слезинка, мы испытываем тебя, лишь будучи в  затруднении!  Покажи
же нам сегодня твое искусство и умение стряпать: к султану кто-то пришел
с подарком".
   Потом везирь вернулся к султану, дав наставление девушке, и царь  ве-
лел ему выдать рыбаку четыреста динаров. И везирь выдал их рыбаку, и тот
спрятал деньги в полу халата и бегом побежал  домой,  падая,  вставая  и
спотыкаясь, и он думал, что это сон. И затем он  купил  для  своего  се-
мейства все нужное и пошел к жене, веселый и радостный.
   Вот что случилось с рыбаком. А с девушкой  произошло  следующее.  Она
взяла рыбу, очистила ее и подвесила сковородку над огнем, а потом броси-
ла на нее рыбу. И лишь только рыба подрумянилась с одной стороны, девуш-
ка перевернула ее на другою сторону, - и вдруг стена кухни раздвинулась,
и из нее вышла молодая женщина с прекрасным  станом,  овальными  щеками,
совершенными чертами и насурьмленными глазами, и одета она была в шелко-
вый платок с голубой бахромой, в ушах ее были кольца, а на  запястьях  -
пара перехватов, и на пальцах - перстни с драгоценными камнями, и в руке
она держала бамбуковую трость. И женщина ткнула тростью в  сковородку  и
сказала: "О рыбы, соблюдаете ли вы договор?" И, увидев это, стряпуха об-
мерла, а женщина повторила эти слова во второй и третий раз,  -  и  рыбы
подняли головы со сковородки и сказали ясным языком: "Да, да, - и  затем
произнесли:
   Вернешься - вернемся мы; будь верной - верпы и мы,
   А если покинешь нас, мы сделаем так же..."
   И тогда женщина перевернула сковородку и вошла в то же место,  откуда
вышла, и стена кухни сдвинулась, как раньше.
   И после этого стряпуха очнулась от обморока и увидела, что четыре ры-
бы сгорели и стали как черный уголь, и воскликнула: "С первого же набега
сломалось его копье" [16], - и снова упала на землю без памяти.
   И когда она была в таком состоянии, вдруг вошел везирь, и этот старик
увидел, что девушка, точно старуха, выжившая из ума, не отличает четвер-
га от субботы. Он толкнул ее ногой, и она очнулась и заплакала и сообщи-
ла везирю о происшедшем и о том, что случилось; и везирь удивился и ска-
зал: "Это поистине удивительное дело!" После этого он послал за рыбаком,
и когда его привели, везирь закричал на него и сказал: "О рыбак, принеси
нам четыре рыбы, как те, что ты принес!" И рыбак вышел к пруду,  закинул
сеть и вытянул ее, и вдруг видит: в ней четыре рыбы, подобные первым.  И
он взял их и принес везирю, а везирь пошел с ними к  девушке  и  сказал:
"Поднимайся и изжарь их при мне, чтобы я сам увидел,  как  это  происхо-
дит". И девушка встала, приготовила рыбу и, подвесив сковородку, бросила
туда рыбу, но едва рыба оказалась на сковородке, как стена вдруг раздви-
нулась, и появилась та же женщина в своем прежнем виде, и в руках у  нее
была трость. И она ткнула тростью в сковородку и сказала: "О рыбы, о ры-
бы, соблюдаете ли вы древний договор?" И вдруг все рыбы подняли головы и
сказали вышеупомянутый стих, то есть:
   "Вернешься - вернемся мы; будь верной - верны и мы,
   А если покинешь нас, мы сделаем так же".

   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Седьмая ночь

   Когда же настала седьмая ночь, она сказала:
   "Дошло до меня, о счастливый царь, что когда рыбы заговорили, женщина
перевернула тростью сковородку и вошла в то же место,  откуда  вышла,  и
стена опять сдвинулась. И тогда везирь поднялся на ноги и воскликнул:
   "Такое дело не следует скрывать от царя!" - и пошел к царю и  расска-
зал ему о том, что произошло и что он видел перед собою. И царь восклик-
нул: "Я непременно должен это видеть своими глазами". И он послал за ры-
баком и велел ему принести четыре рыбы, такие же, как первые, и  приста-
вил к нему трех стражников; и рыбак спустился к пруду и тотчас же принес
ему рыб, и царь велел дать ему четыреста динаров, Затем он  обратился  к
везирю и сказал ему: "Вставай и изжарь рыб ты сам, здесь, передо  мной!"
И везирь отвечал: "Слушаю и повинуюсь". Он принес сковородку и  пригото-
вил рыб и, подвесив сковородку над огнем, бросил на нее рыб, -  и  вдруг
стена раздвинулась, и из нее вышел черный раб, подобный горе или челове-
ку из племени Ад, и в руках у него была ветка  зеленого  дерева.  И  раб
сказал устрашающим голосом: "О рыбы, о рыбы, соблюдаете  ли  вы  древний
договор?" И рыбы подняли головы со сковородки и ответили:  "Да,  да,  мы
его соблюдаем.


   Вернешься - вернемся мы; будь верен - верны и  мы,  А  если  покинешь
нас, мы сделаем так же".
   И раб приблизился к сковородке и перевернул ее веткою, что была у не-
го в руке, и потом он вошел туда же, откуда вышел. И везирь с царем пос-
мотрели на рыб и увидели, что они стали как  уголь;  и  царь,  оторопев,
воскликнул: "О таком обстоятельстве невозможно молчать, и за этими рыба-
ми, наверное, скрывается какое-то дело!" И он велел привести  рыбака  и,
когда тот явился, спросил его: "Горе тебе, откуда эти рыбы?" И рыбак от-
ветил: "Из пруда между четырех гор, под той горой, что  за  твоим  горо-
дом". И тогда царь опять обратился к рыбаку и спросил: "В скольких  днях
пути?" - "Пути на полчаса, о владыка султан", - отвечал  рыбак;  и  царь
удивился и велел свите выступать и воинам тотчас же садиться на коней, и
рыбак шел впереди всех, проклиная их. И все поднялись на гору и  спусти-
лись в такую обширную равнину, которой не видели за всю  свою  жизнь,  и
султан и войска изумлялись. Они увидали равнину и посреди нее пруд между
четырех гор и в пруде рыбу четырех цветов: красную, белую, желтую и  го-
лубую. И царь остановился, изумленный,  и  спросил  свою  свиту  и  при-
сутствующих: "Видел ли кто-нибудь из вас этот  пруд?"  И  они  отвечали:
"Никогда, о царь времени, за всю нашу жизнь". И спросил далеко  зашедших
в годах, и те отвечали: Мы в жизни не видели пруда  на  этом  месте".  И
тогда царь воскликнул: "Клянусь Аллахом, я не войду в мой город и не ся-
ду на престол моего царства, пока не узнаю об этом пруде и о рыбах!"
   И он приказал людям расположиться вокруг этих гор и потом позвал  ве-
зиря (а это был везирь опытный и умный, проницательный и сведущий в  де-
лах) и, когда тот явился, сказал ему: "Мне хочется что-то сделать,  и  я
расскажу тебе об этом. Я задумал уйти сегодня ночью один и  исследовать,
что это за пруд со странными рыбами, а ты садись у входа в мою палатку и
говори эмирам, везирям, придворным и наместникам и всем, кто  будет  обо
мне спрашивать: "Султан нездоров и велел мне никому не давать разрешения
входить к нему". И не говори никому о моем намерении". И везирь  не  мог
прекословить царю.
   Потом царь переменил одежду, опоясался мечом и взобрался на  одну  из
гор и шел весь остаток ночи до утра и весь день, и зной одолел его,  так
как он прошел ночь и день. После этого он шел и вторую ночь до  утра,  и
ему показалось издали что-то черное, и царь  обрадовался  и  воскликнул:
"Может быть, я найду кого-нибудь, кто мне расскажет об этом  пруде  и  о
рыбах!"
   И он приблизился и увидел дворец, выстроенный из черного камня и  вы-
ложенный железом, и один створ ворот был открыт, а другой заперт. И царь
обрадовался и остановился у ворот и постучал легким стуком, но не  услы-
шал ответа, и тогда он постучал второй раз и третий, но ответа не  услы-
хал, и после этого он ударил в ворота страшным ударом, но никто не отве-
тил ему. "Дворец, наверное, пуст", - сказал тогда царь и,  собравшись  с
духом, прошел через ворота дворца до портика и крикнул: "О жители  двор-
ца, тут чужестранец и путешественник, нет ли у вас чего  съестного?"  Он
повторил эти слова второй раз и третий, но не услышал  ответа;  и  тогда
он, укрепив свое сердце мужеством, прошел из портика в середину  дворца,
но не нашел во дворце никого, хотя дворец был украшен шелком и  звездча-
тыми коврами и занавесками, которые были спущены. А посреди  дворца  был
двор с четырьмя возвышениями, одно напротив другого, и каменной  скамьей
и фонтаном с водоемом, над которым были четыре льва из червонного  золо-
та, извергавшие из пасти воду, подобную жемчугам  и  яхонтам,  а  вокруг
дворца летали птицы, и над дворцом была золотая сетка, мешавшая им  под-
ниматься выше. И царь не увидел никого и изумился и опечалился, так  как
никого не нашел, у кого бы спросить об этой равнине, о пруде и о  рыбах,
о горах и о дворце. Затем он сел у дверей, размышляя,  и  вдруг  услышал
стон, исходящий из печального сердца, и голос, произносящий нараспев:
   Не таю я то, что пришлось снести мне, но явно все,
   И сменил теперь я усладу сна на бессонницу.
   Судьба моя, ты не милуешь, не щадишь меня.
   И душа моя меж мучением и опасностью.
   Пожалейте же благородных вы, что унизились
   На путях любви, и зажиточных, что бедны теперь.
   Ведь когда-то мы к ветру нежному ревновали вас.
   Но падет когда приговор судьбы, тогда слепнет взор.
   Как же быть стрелку, если вдруг враги ему встретятся?
   И стрелу метнуть в них захочет он, но изменит лук?
   Коль над юношей соберется вдруг много горестей,
   Убежит куда от судьбы своей и от рока он?"
   И когда султан услышал этот стон, он поднялся и пошел на голос и ока-
зался перед занавесом, спущенным над дверью покоя. И он поднял занавес и
увидел юношу, сидевшего на ложе, которое возвышалось от земли на локоть,
и это был юноша прекрасный, с изящным станом и красноречивым языком, си-
яющим лбом и румяными щеками, и на престоле его щеки была родинка, слов-
но кружок амбры, как сказал поэт:
   О, как строен он! Волоса его и чело его
   В темноту и свет весь род людской повергают.
   Не кори его ты за родинку на щеке его:
   Анемоны все точка черная отмечает.
   И царь обрадовался, увидя юношу, и приветствовал его; а юноша  сидел,
одетый в шелковый кафтан с вышивками из египетского золота, и на  голове
его был венец, окаймленный драгоценностями, но все же вид его был  печа-
лен. И когда царь приветствовал его, юноша ответил  ему  наилучшим  при-
ветствием и сказал: "О господин мой, ты  выше  того,  чтобы  пред  тобой
вставать, а мне да будет прощение". - "Я уже простил тебя,  о  юноша,  -
ответил царь. - Я твой гость и пришел к тебе с  важным  делом:  я  хочу,
чтобы ты рассказал мне об этом пруде, о рыбах, и о дворце, и  о  причине
твоего одиночества в нем и плача". И когда юноша услышал эти слова, сле-
зы побежали по его щекам, и он  горько  заплакал,  так  что  залил  себе
грудь, а потом произнес:
   "Скажите тому, кого судьба поражает:
   "Сколь многих повергнул рок и скольких он поднял!
   Коль спишь ты, не знает сна глаз зоркий Аллаха,
   Чье время всегда светло, чья жизнь длится вечно?.."
   Потом он глубоко вздохнул и произнес:
   "Ты дела свои вручи владыке всех;
   Брось заботы и о думах позабудь.
   Не пытай о том, что было, - почему?
   Все бывает, как судьба и рок велят".
   И царь удивился и спросил: "Что заставляет тебя плакать, о юноша?"  И
юноша отвечал: "Как же мне не плакать, когда я в таком состоянии?" -  и,
протянув руку к подолу, он поднял его; и вдруг оказывается: нижняя поло-
вина его каменная, а от пупка до волос на голове он - человек. И  увидев
юношу в таком состоянии, царь опечалился великой печалью, и огорчился, и
завздыхал и воскликнул: "О юноша, ты прибавил заботы к  моей  заботе!  Я
хотел узнать о рыбах и об их происхождении, а теперь приходится  спраши-
вать и о них и о тебе. Нет мощи и силы, кроме как  у  Аллаха,  высокого,
великого! Поспеши, о юноша, рассказать эту историю!"
   "Отдай мне твой слух и взор", - отвечал  юноша.  И  царь  воскликнул:
"Мой слух и взор здесь!" И тогда юноша сказал: "Поистине, с этими рыбами
и со мной произошло удивительное дело, и будь оно даже написано иглами в
уголках глаз оно послужило бы назиданием для поучающихся". - "А как  это
было?" - спросил царь.


   РАССКАЗ ЗАКОЛДОВАННОГО ЮНОШИ

   Господин мой, - сказал юноша, - знай, что мой отец  был  царем  этого
города, и звали его Мухмуд, владыка черных островов. Он жил на этих  че-
тырех горах и царствовал семьдесят лет; а потом мой отец скончался, и  я
стал султаном после него. И я взял в жены дочь моего дяди, и она полюби-
ла меня великой любовью, так что, когда я отлучался от нее, она не ела и
не пила, пока не увидит меня подле себя. Она прожила со мною пять лет, и
однажды, в какой-то день, она пошла в баню, и тогда я велел повару  пос-
корее приготовить нам что-нибудь поесть на ужин; а потом я вошел в  этот
покой и лег там, где мы спали, приказав двум девушкам сесть около  меня:
одной в головах, другой в ногах. Я расстроился из-за отсутствия жены,  и
сон не брал меня, - хотя глаза у меня были закрыты, душа моя бодрствова-
ла. И я услышал, как девушка, сидевшая в головах, сказала той, что  была
в ногах: "О Масуда, бедный наш господин, бедная его молодость! Горе  ему
с нашей госпожой, этой проклятой шлюхой!" - "Да, -  отвечала  другая,  -
прокляни Аллах обманщиц и развратниц! Такой молодой, как  наш  господин,
не годится для этой шлюхи, что каждую ночь ночует вне дома". А  та,  что
была в головах, сказала: "Наш господин глупец, он опоен и не  спрашивает
о ней!" Но другая девушка воскликнула: "Горе тебе, разве же наш господин
знает или она оставляет его с его согласия? Нет,  она  делает  что-то  с
кубком питья, который он выпивает каждый вечер перед сном, и кладет туда
бандж [17], и он засыпает и не ведает, что происходит, и не знает, куда она
уходит и отправляется. А она, напоив его питьем, надевает  свои  одежды,
умащается и уходит от него и пропадает до зари. А потом приходит и курит
чем-то под носом у нашего господина, и он пробуждается от сна".
   И когда я услышал слова девушек, у меня потемнело в глазах, и я  едва
верил, что пришла ночь. И моя жена вернулась из  бани,  и  мы  разложили
скатерть и поели И посидели, как обычно, некоторое время за  беседой,  а
потом она потребовала питье, которое я пил перед сном, и  протянула  мне
кубок, и я прикинулся, будто пью его, как всегда, но вылил питье за  па-
зуху и в ту же минуту лег и стал храпеть, как будто я сплю. И вдруг  моя
жена говорит: "Спи всю ночь, не вставай совсем! Клянусь Аллахом, ты  мне
противен, и мне ненавистен твой вид, и душе моей наскучило общение с то-
бой, и я не знаю, когда Аллах заберет твою душу".
   Она поднялась и надела свои лучшие одежды и надушилась  курениями  и,
взяв мой меч, опоясалась им, открыла ворота дворца и вышла. И я поднялся
и последовал за нею, а она вышла из дворца и прошла по рынкам  города  и
достигла городских ворот, и тогда она произнесла слова, которых я не по-
нял, и замки попадали, и ворота распахнулись. И моя жена вышла, и я пос-
ледовал за ней (а она этого не замечала); и, дойдя до свалок, она подош-
ла к плетню, за которым была хижина, построенная из кирпича, а в  хижине
была дверь. И моя жена вошла туда, а я влез на крышу хижины и  посмотрел
сверху - и вдруг вижу: дочь моего дяди подошла к черному рабу, у которо-
го одна губа была как одеяло, другая - как башмак, и губы его  подбирали
песок на камнях. И он был болен проказой и лежал на обрезках  тростника,
одетый в дырявые лохмотья и рваные тряпки. И моя жена  поцеловала  перед
ним землю, и раб поднял голову и сказал: "Горе тебе, чего ты до сих  пор
сидела? У нас были наши родные - черные - и пили вино, и каждый ушел  со
своей женщиной, а я не согласился пить из-за тебя".
   "О господин мой, о мой возлюбленный, о прохлада моих глаз, - отвечала
она, - разве не знаешь ты, что я замужем за сыном моего дяди и мне  отв-
ратителен его вид и ненавистно общение с ним! И если бы я не боялась  за
тебя, я не дала бы взойти солнцу, как его город лежал бы  в  развалинах,
где кричат совы и вороны и ютятся лисицы и волки, и камни его я перенес-
ла бы за гору Каф" [18].
   "Ты лжешь, проклятая! - воскликнул раб. - Клянусь доблестью черных (а
не думай, что наше мужество подобно мужеству белых), если ты еще раз за-
сидишься дома до такого времени, я с того дня перестану дружить с  тобой
и не накрою твоего тела своим телом. О проклятая, ты играешь с нами шут-
ки себе в удовольствие, о вонючая, о сука, о подлейшая из белых?"
   И когда я услышал его слова (а я смотрел и видел и слышал, что у  них
происходит), мир покрылся передо мною мраком, и я сам не знал, где я на-
хожусь. А дочь моего дяди стояла и плакала над рабом и  унижалась  перед
ним, говоря ему: "О любимый, о плод моего сердца, если ты на меня  разг-
неваешься, кто пожалеет меня? Если ты меня прогонишь, кто приютит  меня,
о любимый, о свет моего глаза?" И она плакала и умоляла раба, пока он не
простил ее, и тогда она обрадовалась и встала и сняла с  себя  платье  и
рубаху и сказала: "О господин мой, нет ли у тебя чего-нибудь,  что  твоя
служанка могла бы поесть?" И раб отвечал: "Открой чашку, в  ней  вареные
мышиные кости, - съешь их; а в том горшке ты найдешь остатки пива, - вы-
пей его". И она поднялась и попила и поела и вымыла руки и рот, а  потом
подошла и легла с рабом на тростниковые обрезки и,  обнажившись,  забра-
лась к нему под тряпки и лохмотья. И когда я увидел, что делает дочь мо-
его дяди, я перестал сознавать себя и, спустившись с крыши хижины, вошел
и взял меч, который принесла с собой дочь моего дяди, и обнажил его, на-
мереваясь убить их обоих. Я ударил сначала раба по шее  и  подумал,  что
порешил с ним..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Восьмая ночь

   Когда же настала восьмая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о  счаст-
ливый царь, что заколдованный юноша говорил царю: "Когда я ударил  раба,
чтобы отрубить ему голову, я не разрубил яремных вен,  а  рассек  горло,
кожу и мясо, но я думал, что убил его. Он испустил громкое  хрипение,  и
моя жена зашевелилась, а я повернул назад, поставил меч на место,  пошел
в город и, войдя во дворец, пролежал в постели до утра. И дочь моего дя-
ди пришла и разбудила меня; и вдруг я вижу - она обрезала волосы и наде-
ла одежды печали. И она сказала: "О сын моего дяди, не препятствуй мне в
том, что я делаю. До меня дошло, что моя матушка скончалась и  отец  мой
убит в священной войне, а из двух моих братьев один  умер  ужаленным,  а
другой свалился в пропасть, так что я имею право плакать и  печалиться".
И, услышав ее слова, я смолчал и потом ответил: "Делай, что тебе вздума-
ется, я не стану тебе прекословить". И она провела, печалясь и причитая,
целый год, от начала до конца, а через год сказала мне: "Я хочу  постро-
ить в твоем дворце гробницу вроде купола и уединиться там с моими  печа-
лями. И я назову ее "Дом печалей". - "Делай, как тебе вздумается", - от-
вечал я. И она устроила себе комнату для печали и выстроила посреди  нее
гробницу с куполом, вроде склепа, а потом она перенесла туда раба и  по-
селила его там, а он не приносил ей никакой пользы и только пил вино.  И
с того дня, как я его ранил, он не говорил, но был жив, так как срок его
жизни еще не кончился. И она стала каждый день ходить к нему утром и ве-
чером, и спускалась под купол и плакала и причитала над ним, и поила его
вином и отварами по утрам и по вечерам, и поступала  так  до  следующего
года, а я был терпелив с нею и не обращал на нее внимания. Но в какой-то
день я внезапно вошел к ней и увидел, что она плачет, говоря: "Почему ты
скрываешься от моего взора, о услада моего сердца? Поговори со мной, ду-
ша моя, о любимый, скажи мне что-нибудь! - И она произнесла такие стихи:
   Утрачу терпенье я в любви, коль забудете;
   И ум и душа моя не знают любви к другим.
   Возьмите мой прах и дух, куда ни поедете,
   И все остановитесь, предайте земле меня.
   И имя мое затем скажите, - ответит вам
   Стон долгий костей моих, услышавши голос ваш. -
   И потом продолжала, плача:
   День счастья - тот день, когда достигну я близости,
   А день моей гибели - когда вы уходите.
   А если угрозою я смерти напугана,
   То слаще спокойствия мне близость с любимыми. -
   И еще:
   И если бы жить могла в полнейшем я счастии
   И мир я держала б весь в руках и Хосроев [19] власть, -
   Все это б не стоило крыла комариного,
   Когда б не могли глаза мои на тебя взирать".
   Когда же она кончила говорить и плакать, я сказал ей: "О  дочь  моего
дяди, довольно тебе печалиться! Что толку плакать? Это ведь бесполезно".
- "Не препятствуй мне в том, что я делаю!  Если  ты  будешь  мне  проти-
виться, я убью себя", - сказала она; и я смолчал и оставил  ее  в  таком
положении. И она провела в печали, плаче и причитаниях  еще  год,  а  на
третий год я однажды вошел к ней, разгневанный чем-то, что со мной прои-
зошло (а это мучение уже так затянулось!), и нашел дочь моего дяди у мо-
гилы под куполом, и она говорила: "О господин мой, почему ты мне не  от-
вечаешь? - А потом она произнесла:
   Могила, исчезла ли в тебе красота его?
   Ужели твой свет погас - сияющий лик его?
   Могила, не свод ведь ты небес
   Так как же слились в тебе
   И не гладь земли,
   месяц и солнце вдруг?
   И, услышав ее слова и стихи, я стал еще более гневен, чем  прежде,  и
воскликнул: "Ах, доколе продлится эта печаль! - и произнес:
   Могила, исчезла ли в тебе чернота его?
   Ужели твой свет погас - чернеющий лик его?
   Могила, не пруд ведь ты стоячий и не котел,
   Так как же слились в тебе и сажа и тина вдруг?"
   И когда дочь моего дяди услышала эти слова, она вскочила  на  ноги  и
сказала: "Горе тебе, собака! Это ты сделал со мной такое  дело  и  ранил
возлюбленного моего сердца и причинил боль мне и его юности. Вот уже три
года, как он ни мертв ни жив!" - "О грязнейшая из шлюх и сквернейшая  из
развратниц, любовниц подкупленных рабов, да, это сделал я!" - отвечал я,
и, взяв меч в руку, я обнажил его и направил на мою  жену,  чтобы  убить
ее. Но она, услышав мои слова и увидав, что я решил ее убить, засмеялась
и крикнула: "Прочь, собака! Не бывать, чтобы вернулось то,  что  прошло,
или ожили бы мертвые! Аллах отдал мне теперь в руки того,  кто  со  мной
это сделал и из-за кого в моем сердце был неугасимый огонь и  неукрывае-
мое пламя!"
   И она поднялась на ноги и, произнеся слова, которых я не понял,  ска-
зала: "Стань по моему колдовству наполовину камнем,  наполовину  челове-
ком!" И я тотчас же стал таким, как ты меня видишь, и не могу ни встать,
ни сесть, и я ни мертвый, ни живой. И когда я сделался таким, она Закол-
довала город и все его рынки и сады. А жители нашего города были четырех
родов: мусульмане, христиане, евреи и маги [20], и она  превратила  их  в
рыб: белые рыбымусульмане, красные - маги, голубые - христиане, а желтые
- евреи. А четыре острова она превратила в  горы,  окружающие  пруд.  И,
кроме того, она меня бьет и пытает и наносит мне по  сто  ударов  бичом,
так что течет моя кровь и растерзаны мои плечи. А после того она надева-
ет мне на верхнюю половину тела волосяную одежду, а сверху эти роскошные
одеяния". И потом юноша заплакал и произнес:
   "К твоему суду терпелив я буду, о бог и рок!
   Буду стоек я, коль угодно это, господь, тебе.
   И враждебны были, и злы они, и горды со мной,
   Но, быть может, я получу взамен блага райских.
   Непосильны мне те несчастия, что гнетут меня,
   И к Избранному прибегаю я и Угодному".
   И царь обратился к юноше и сказал ему: "О, ты прибавил заботы к  моей
заботе, после того как облегчил мое горе. Но где она, о юноша, и где мо-
гила, в которой лежит раненый раб?" - "Раб лежит под куполом в своей мо-
гиле, а она - в той комнате, что напротив двери, - ответил юноша. -  Она
приходит сюда раз в день, когда встает солнце; и как только придет, под-
ходит ко мне и снимает с меня одежды и бьет меня сотней ударов бича, и я
плачу и кричу, но не могу сделать движения, чтобы оттолкнуть ее от себя.
А отстегавши меня, она спускается к рабу с вином и отваром и поит его. И
завтра, с утра, она придет".
   "Клянусь Аллахом, о юноша, - воскликнул царь, - я не премину  сделать
с тобой доброе дело, за которое меня будут поминать, и его станут  запи-
сывать до конца времен!"
   После этого царь сел, и они с юношей беседовали до наступления ночи и
легли спать; а на заре царь поднялся и снял с  себя  одежду  и,  обнажив
меч, направился в помещение, где был раб. Он увидел свечи,  светильники,
курильницы и сосуды для масла и подходил к рабу, пока не дошел, и  тогда
он ударил его один раз и убил и, взвалив его на спину, бросил в колодец,
бывший во дворце. А потом он вернулся и, закутавшись в одежды раба,  лег
в гробницу, и его меч был с ним, вынутый из ножен на всю длину.
   И через минуту явилась проклятая колдунья и, как только пришла, сняла
одежду с сына своего дяди и, взяв бич, стала бить его. И юноша закричал:
"Ах, довольно с меня того, что со мною, о дочь моего дяди! Пожалей меня,
о дочь моего дяди!" Но она воскликнула: "А ты пожалел меня и оставил мне
моего возлюбленного?" И она била его, пока не устала, и кровь потекла  с
боков юноши, а потом она надела на него волосяную рубашку, а поверх  нее
его одежду и после этого спустилась к рабу с кубком вина и чашкой  отва-
ра. Она спустилась под купол и стала плакать и  стонать  и  сказала:  "О
господин мой, скажи мне что-нибудь, о господин мой, поговори со мной!  -
и произнесла такие стихи:
   До каких же пор отдален ты будешь и груб со мной?
   Не довольно ль слез пролилось моих до сей поры?
   До каких же пор ты продлишь разлуку умышленно?
   Коль завистнику ты добра желал - исцелился он".
   И она опять заплакала и сказала: "Господин  мой,  поговори  со  мной,
скажи мне что-нибудь!" И царь понизил голос  и  заговорил  заплетающимся
языком на наречии черных и сказал: "Ах, ах, нет мощи и силы, кроме как у
Аллаха, высокого, великого!" И когда женщина  услыхала  его  слова,  она
вскрикнула от радости и потеряла сознание, а потом очнулась  и  сказала:
"О господин мой, это правда?" А царь ослабил голос и отвечал: "О прокля-
тая, разве ты заслуживаешь, чтобы с тобой кто-нибудь говорил и  разгова-
ривал?" - "А почему же нет?" - спросила женщина. "А потому, что ты  весь
день терзаешь своего мужа, а он зовет на помощь и не даст мне  спать  от
вечера до утра, проклиная тебя и меня, - сказал царь. - Он меня  обеспо-
коил и повредил мне, и если бы не это, я бы, наверное,  поправился.  Вот
что мешало мне тебе ответить". - "С твоего разрешения я освобожу его  от
того, что с ним", - сказала женщина. И царь отвечал ей: "Освободи и  дай
нам отдых".
   И она сказала: "Слушаю и повинуюсь!" - и, выйдя изпод купола во  дво-
рец, взяла чашку, наполнила ее водой и проговорила над нею что-то, и во-
да в чашке запузырилась и забулькала и стала кипеть, как кипит  в  котле
на огне. Потом женщина обрызгала водой юношу и сказала:  "Заклинаю  тебя
тем, что я произнесла и проговорила; если ты стал таким  по  моему  кол-
довству и ухищрению, то измени этот образ на твой прежний". И вдруг юно-
ша встряхнулся и встал на ноги, и он обрадовался своему  освобождению  и
воскликнул: "Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха,  и  Мухаммед  -
посланник Аллаха, да благословит его Аллах и  да  приветствует!"  А  она
сказала: "Выходи и не возвращайся сюда, иначе я тебя убью!" - и закрича-
ла на него; и юноша вышел. А женщина вернулась к куполу,  сошла  вниз  и
сказала: "О господин мой, выйди ко мне, чтобы я видела  твой  прекрасный
образ".
   И царь сказал ей слабым голосом: "Что ты сделала?
   Ты избавила меня от ветки, но не избавила от корня!" -
   "О мой господин, о мой любимый, - спросила она, - а что же  есть  ко-
рень?" И царь воскликнул: "Горе тебе, проклятая! Корень -  жители  этого
города и четырех островов! Каждую ночь, когда  наступает  полночь,  рыбы
поднимают головы и взывают о помощи и проклинают меня и тебя. Вот причи-
на, мешающая моему выздоровлению. Иди же освободи их скорее  и  приходи,
возьми меня за руку и подними меня. Здоровье уже идет ко мне".
   И когда женщина услышала слова царя (а она думала, что это раб),  она
обрадовалась и воскликнула: "О господин мой, твой приказ на голове  моей
и на глазах [21]. Во имя Аллаха!" И она встала, радостная, и побежала,  и
вышла к пруду, и взяла оттуда немного воды..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Девятая ночь

   Когда же настала девятая ночь, она сказала:
   "Дошло до меня, о счастливый царь, что женщина-колдунья взяла из пру-
да немного воды и проговорила над нею слова непонятные, - и рыбы  запры-
гали и подняли головы и тотчас же вышли, и чары оставили жителей города,
и город сделался населенным, и торговцы стали продавать  и  покупать,  и
всякий принялся за свое ремесло, и острова вновь сделались такими, каки-
ми были.
   И после этого женщина-колдунья тотчас же пришла к царю и сказала ему:
"О любимый, подай мне твою благородную руку и встань".  И  царь  отвечал
неслышным голосом: "Подойди ко мне ближе!" И когда она подошла вплотную,
царь обнажил меч и ударил ее в грудь, и меч вышел, блистая, из ее спины.
Потом царь опять ударил ее и разрубил пополам, и кинул ее тело на  землю
двумя кусками, и вышел, и увидел заколдованного юношу, который  стоял  в
ожидании его, и поздравил его со спасением. И юноша поцеловал царю  руку
и поблагодарил его, а царь спросил: "Будешь ли жить в твоем городе,  или
пойдешь со мной в мой город?" - "О царь нашего времени, - отвечал юноша,
- а знаешь ли ты, каково расстояние между тобою и твоим городом?" - "Два
с половиной дня пути", - отвечал царь. И юноша воскликнул: "О царь, если
ты спишь, проснись! Между тобою и твоим городом целый год пути для  спе-
шащего путника, и ты пришел в два с половиной дня только потому, что го-
род был заколдован. А я, о царь, не покину тебя ни на мгновение ока".
   Царь обрадовался и воскликнул: "Слава Аллаху, который милостиво  пос-
лал мне тебя! Ты мой единственный сын, так как я за всю  жизнь  не  имел
ребенка".
   И они обнялись, обрадованные до крайности, а потом пошли и пришли  во
дворец; и  царь,  который  был  заколдован,  приказал  вельможам  своего
царства снарядиться в путешествие и приготовить припасы и все, что  тре-
бовалось по обстоятельствам. И они принялись собираться и собирались де-
сять дней, и юноша выступил с султаном, сердце которого пылало от  тоски
по его городу, - как эго он его оставил! И они поехали, и вместе с  ними
пятьдесят невольников и большие подарки,  и  путешествовали  непрерывно,
днем и ночью, в течение целого года, и Аллах  предначертал  им  безопас-
ность, так что они достигли города и послали известить везиря о благопо-
лучном прибытии султана. И везирь и войска выступили, после того как  их
оставила надежда на возвращение царя, и войска,  приблизившись  к  царю,
облобызали перед ним землю и поздравили его с благополучным прибытием. И
царь вошел и сел на престол, а потом он обратился к везирю  и  рассказал
ему все, что случилось с юношей, и везирь, услышав о том, что с ним про-
изошло, поздравил его со спасением; и тогда все успокоились.
   И султан наградил многих людей и сказал везирю: "Позови ко мне  рыба-
ка, что принес нам рыб". И послали к рыбаку, который был причиною  осво-
бождения жителей города, и его привели, и царь его наградил  и  расспро-
сил, каково его положение и есть ли у него дети. И рыбак рассказал,  что
у него есть две дочери и сын, и царь велел привести их и женился на  од-
ной, а юноше дал другую дочь, сына же рыбака сделал казначеем. Потом  он
дал назначение везирю и послал его султаном в город юноши,  то  есть  на
черные острова, и отослал с ним тех пятьдесят  невольников,  что  пришли
вместе с ним, и дал ему награды для всех эмиров. И везирь поцеловал  ему
руки и в тот же час и минуту выступил, а царь и юноша остались.  Что  же
до рыбака, то он сделался самым богатым человеком своего времени, а  его
дочери были женами царей, пока не пришла к ним смерть. Но это не  удиви-
тельнее того, что произошло с носильщиком.


   Рассказ о носильщике и трех девушках

   А именно, был человек из носильщиков, в городе Багдаде, и был он  хо-
лостой. И вот однажды, в один из дней, когда стоял он на рынке,  облоко-
тившись на свою корзину, вдруг останавливается возле него женщина, заку-
танная в шелковый мосульский изар [22] и в расшитых  туфлях,  отороченных
золотым шитьем, с развевающимися лентами.  Она  остановилась  и  подняла
свое покрывало, и из-под него показались глаза, ресницы и веки, а женщи-
на была нежна очертаниями и совершенна по красоте. И, обратившись к  но-
сильщику, она сказала мягким и ясным голосом: "Бери свою корзину и  сле-
дуй за мной". И едва носильщик удостоверился в сказанном, как он поспеш-
но взял корзину и воскликнул: "О день счастья, о день помощи!" - и  сле-
довал за женщиной, пока она не остановилась у ворот  одного  дома  и  не
постучала в ворота. Какой-то христианин спустился вниз, и она  дала  ему
динар и взяла у него бутылку оливкового цвета и, положив ее  в  корзину,
сказала: "Неси и следуй за мной!"
   "Клянусь Аллахом, вот день благословенный, день счастливого  успеха!"
- воскликнул носильщик и понес корзину за женщиной. А она остановилась у
лавки зеленщика и купила у него сирийских яблок, турецкой айвы, персиков
из Омана, жасмина, дамасских кувшинок, осенних огурцов, египетских лимо-
нов, султанийских апельсинов и благовонной мирты, и  хенны,  и  ромашки,
анемонов, фиалок, гранат и душистого шиповника, и все это она положила в
корзину носильщика и сказала: "Неси!"
   И носильщик понес за ней следом, а она остановилась возле лавки  мяс-
ника и сказала: "Отрежь десять ритлей [23] мяса". Оп отрезал  ей,  и  она
заплатила ему и, завернув мясо в лист банана, положила его в  корзину  и
сказала: "Неси, носильщик!" И носильщик понес вслед за нею. А потом жен-
щина подошла и остановилась у лавки бакалейщика и взяла у него очищенных
фисташек, что для Закуски, и тихамского изюма  и  очищенного  миндаля  и
сказала носильщику: "Неси и следуй за мной!"
   И носильщик понес корзину и последовал за девушкой, а  она  останови-
лась у лавки торговца сладостями и купила поднос,  на  который  наложила
всего, что было у него: плетеных пирожных и пряженцев, начиненных муску-
сом, и пастилы, и пряников с лимоном, и марципанов, и гребешков  Зейнаб,
и пальцев, и глотков кади, и всякого рода сладостей, которыми она напол-
нила поднос, а поднос положила в корзину. И носильщик сказал  ей:  "Если
бы ты дала мне знать, я привел бы с собою осленка,  чтобы  нагрузить  на
него эти припасы". И женщина улыбнулась и, ударив его рукой по  затылку,
сказала: "Ускорь шаг и не разговаривай много! Твоя плата тебе  достанет-
ся, если захочет Аллах великий".
   И женщина остановилась возле москательщика и взяла у него воду десяти
сортов: розовую воду, померанцевую, сок кувшинок и  ивовый  сок,  и  еще
взяла две головы сахару и обрызгиватель с розовой водой  с  мускусом,  и
крупинки ладана, и алоэ, и амбру, и мускус, и александрийских свечей,  и
все это она положила в корзину и сказала: "Возьми твою корзину и  следуй
за мной!" И носильщик взял корзину и пошел за женщиной.
   Женщина подошла к красивому дому с широким двором перед  ним,  высоко
построенному, с высившимися колоннами, а ворота его с двумя створами  из
черного дерева были выложены полосками из червонного золота. Она остано-
вилась у ворот и, откинув с лица покрывало, постучала  тихим  стуком,  а
носильщик сиял позади нее и непрестанно размышлял о ее красоте и прелес-
ти. Вдруг ворота отворились, и  распахнулись  оба  створа,  и  носильщик
взглянул, кто открыл ей ворота, и видит -  высокая  ростом,  с  выпуклой
грудью, красивая, прелестная, блестящая и совершенная, стройная и сораз-
мерная, с сияющим лбом и румяным лицом, с глазами, напоминающими серн  и
газелей, и бровями, подобными луку новой луны в шабан [24]. Ее щеки  были
как анемоны, и рот как соломонова печать [25], и алые губки как коралл, и
зубки как стройно нанизанный жемчуг или цветы ромашки, а шея как у газе-
ли, и грудь словно мраморный бассейн с сосками точно гранат, и  прекрас-
ный живот, и пупок, вмещающий унцию орехового масла, как  сказал  о  ней
поэт:
   Посмотри на солнце дворцов роскошных и месяц их,
   На цветок лаванды и дивный блеск красоты его!
   Не увидит глаз столь прекрасного единения
   С белым черного, как лило ее и цвет локонов.
   И, лицом румяна, красой своей говорит она
   О своем прозванье, хоть свойств прекрасных в нем нет се.
   Изгибается, и смеюсь я громко над бедрами,
   Изумляясь им, но готов я слезы над станом лить.
   И когда носильщик взглянул на нее, его ум и сердце были  похищены,  и
корзина чуть не упала с его головы. "Я в жизни не видал  дня,  благосло-
веннее этого!" - воскликнул он, а женщина-привратница  сказала  покупав-
шей: "Входи и сними тяжесть с этого бедного  носильщика!"  И  покупавшая
вошла, а за нею привратница и носильщик, и они пошли и достигли простор-
ного двора с колоннадой, с пристройками, сводами, беседками и  скамьями,
чуланами и кладовыми, над которыми были опущены занавеси, а посреди дво-
ра был большой водоем, полный воды, и в нем челнок. А на возвышении было
ложе из можжевельника, выложенное драгоценными камнями, над которым  был
опущен полог из красного атласа с жемчужными застежками величиной с орех
и больше, и из-за него показалась молодая женщина  сияющей  внешности  и
приятного вида, с дивными чертами и луноликая, с глазами чарующими, осе-
ненными изогнутым луком бровей. Ее стан походил на букву алиф [26], и ды-
хание ее благоухало амброй, и коралловые уста ее были сладостны, и  лицо
ее своим светом смущало сияющее солнце. Она была словно одна  из  вышних
звезд или купол, возведенный из золота, или арабский курдюк, или же  не-
веста, с которого сняли покрывало, как сказал о ней поэт:
   Смеясь, она как будто являет нам
   Нить жемчуга, иль ряд градин, иль ромашек;
   И прядь волос, как мрак ночной, спущена,
   И блеск ее сиянье утра смущает.
   И третья женщина поднялась с ложа и не спеша подошла к сестрам и ска-
зала: "Чего вы стоите? Спустите тяжесть с головы этого бедного носильщи-
ка!" И покупавшая зашла спереди, а привратница сзади, и  третья  помогла
им. И они сняли корзину с носильщика и вынули то, что было в корзине,  и
разложили все по местам и дали носильщику два динара и сказали: "Отправ-
ляйся, носильщик!" Но тот смотрел на девушек, таких красивых и  прекрас-
ных, каких он еще не видел, а между тем у них не было мужчин. Он  глядел
на напитки, плоды и благовония и прочес, что было у них,  и,  удивленный
до крайности, медлил уходить. "Что с тобой, почему же  ты  не  идешь?  -
спросила его женщина. - Ты как будто находишь плату слишком  малой?"  И,
обратившись к своей сестре, она сказала ей: "Дай ему еще динар".
   Но носильщик воскликнул: "О госпожа, я не нахожу, что  мне  заплатили
мало, и моя плата не составит и двух дирхемов, но мое сердце и ум заняты
вами: как это вы здесь одни, и возле вас нет мужчин, и никто вас не раз-
влекает. Вы знаете, что минарет не стоит иначе, как на четырех подпорах,
а у вас нет четвертого. Женщинам хорошо играть лишь  с  мужчинами,  ведь
сказано:
   Не видеть - четыре тут для радости собраны:
   И лютня, и арфа здесь, и цитра, и флейта.
   Четыре цветка тому вполне соответствуют:
   Гвоздика, и анемон, и мирта, и роза.
   Четыре нужны еще, чтоб было прекрасно все:
   Вино, и цветущий сад, динар, и любимый.
   А вас трое, и вам нужен четвертый, который  был  бы  мужем  разумным,
проницательным и острым, и хранителем тайн".
   И когда девушки услышали слова носильщика,  который  им  понравились,
они засмеялись и сказали: "Кто же будет для нас таким? Мы девушки и  бо-
имся доверить тайну тому, кто не сохранит ее. Мы читали в каких-то  пре-
даниях, что сказал ибн ас-Сумам:
   Храни свою тайну, ее не вверяй;
   Доверивший тайну тем губит ее.
   Ведь если ты сам свои тайны в груди
   Не сможешь вместить, как вместить их другим?
   Об этом же сказал, и отлично сказал, Абу-Новас [27]
   Кто людям поведает тайну свою -
   Достоин тот знака позора на лбу".
   Услышав эти слова, носильщик воскликнул: "Клянусь вашей жизнью, я че-
ловек разумный и достойный доверия, и я читал книги и изучал летописи. Я
проявляю хорошее и скрываю скверное, ведь поэт говорит:
   Лишь тот может тайну скрыть, кто верен останется,
   И тайна сокрытою у лучших лишь будет;
   Я тайну в груди храню как в доме с запорами,
   К которым потерян ключ, а дверь за печатью".
   Услышав столь искусно нанизанные стихи, девушки  сказали  носильщику:
"Ты знаешь, что мы потратили на трапезу много  денег;  есть  ли  у  тебя
что-нибудь, чтобы возместить нам? Мы не позволим тебе  сидеть  у  нас  и
стать нашим сотрапезником и глядеть на наши светлые и  прекрасные  лица,
пока ты не заплатишь сколько-нибудь денег. Разве не слышал ты пословицу:
"Любовь без гроша не стоит и зернышка"?" А привратница добавила: "Есть у
тебя что-нибудь, о мой любимый, тогда ты сам - что-нибудь, а нет у  тебя
ничего, - и иди без ничего". - "О сестрицы, - сказала тогда  покупавшая,
- отстаньте от него. Клянусь Аллахом, он сегодня ничем не погрешил перед
нами, и будь тут другой, он не был бы с нами так терпелив. Что с него ни
придется, я заплачу за него". И носильщик обрадовался и поцеловал  землю
и поблагодарил, и тогда та, что была на ложе, сказала: "Клянусь Аллахом,
мы оставим тебя сидеть у нас только с одним условием: чтобы ты не  спра-
шивал о том, что тебя не касается; а станешь болтать лишнее, так  будешь
бит". - "Я согласен, о госпожа, - отвечал носильщик. - На  голове  и  на
глазах! Вот я уже без языка".
   И покупавшая встала и, затянув пояс, расставила  кружки  и  процедила
вино. Она расположила зелень около кувшина и принесла все, что было нуж-
но, а потом поставила вино и села вместе с  сестрами,  а  носильщик  сел
между ними и думал, что он во сне. Потом она взяла флягу с вином и,  на-
полнив первый кубок, выпила его, а за ним второй и третий, а  потом  на-
полнила и подала носильщику и произнесла:
   "Пей во здравье, радостью наслаждаясь!
   Вот напиток, что болезни излечит".
   А носильщик взял чашу в руку и поклонился и поблагодарил и произнес:
   "Не должно нам кубок пить иначе, как с верными,
   Чей род благородно чист и к предкам возводится.
   С ветрами сравню вино: над садом летя, несут
   Они благовоние, над трупами - вонь одну. -
   И еще произнес:
   Вино ты бери из рук газели изнеженной,
   Что парностью свойств тебе и она подойдет.
   Потом носильщик поцеловал женщинам руки и выпил, и опьянел,  и  зака-
чался, и сказал:
   "Кровь любую запретно пить по закону,
   Кроме крови лозы одной винограда.
   Напои же, о лань, меня - и отдам я
   К богатство, и жизнь мою, и наследство".
   После этого женщина наполнила чашу и подала ее средней сестре,  а  та
взяла чашу у нее из рук и поблагодарила и выпила, а затем наполнила чашу
и подала ее той, что лежала на ложе, а после того она налила другую чашу
и протянула ее носильщику, который поцеловал перед ней землю и  поблаго-
дарил и выпил и произнес слова поэта:
   "Дай же, дай, молю Аллахом,
   Мне вино ты в чашах полных!
   Дай мне чашу его выпить,
   Это, право, вода жизни!"
   Потом он подошел к госпоже жилища и сказал: "О госпожа  моя,  я  твой
раб, и невольник, и слуга! - и произнес:
   Здесь раб у дверей стоит, один из рабов твоих;
   Щедроты и милости твои всегда помнит он.
   Войти ли, красавица, ему, чтоб он видеть мог
   Твою красоту? Клянусь любовью, останусь я!"
   И она сказала: "Будь спокоен, пей на здоровье, да пойдешь ты по  пути
благоденствия!" И носильщик взял чашу и, поцеловав руку девушки,  произ-
нес:
   И подал ей древнее, ланитам подобное,
   И чистое; блеск его как утро сияет.
   К губам поднося его, смеясь, она молвила:
   "Ланиты людей в питье ты людям подносишь".
   И молвил в ответ я: "Пей - то слезы мои, и кровь
   Их красными сделала; сварили их вздохи".
   А она, в ответ ему, сказала такой стих:
   "Коль плакал по мне, мой друг, ты кровью, так дай сюда,
   Дай выпить ее скорей! Тебе повинуюсь!"
   И женщина взяла чашу и выпила ее и сошла с ложа к своей сестре, и они
не переставали (и носильщик меж ними) пить, плясать и смеяться и петь  и
произносить стихи и строфы, и носильщик  стал  с  ними  возиться,  цело-
ваться, и кусаться, и гладил, и щипал, и хватал, и повесничал, а  они  -
одна его покормит, другая ударит, та даст пощечину, а эта  поднесет  ему
цветы. И он проводил с ними время приятнейшим образом и сидел  словно  в
раю среди большеглазых гурий.
   И так продолжалось, пока вино не заиграло в их головах и умах; и ког-
да напиток взял власть над ними, привратница встала и  сняла  одежды  и,
оставшись обнаженной, распустила волосы покровом и бросилась  в  водоем.
Она стала играть в воде и плескалась и плевалась и, набрав воды  в  рот,
обрызгала носильщика, а потом она вымыла свои члены и то, что между бед-
рами и, выйдя из воды, бросилась носильщику на колени и сказала: "О гос-
подин мой, о мой любимый, как называется вот это?" - и показала на  свой
фардж. "Твоя матка", - отвечал носильщик, но она воскликнула: "Ой, и те-
бе не стыдно?" - и, взяв его за шею, надавала ему подзатыльников. И  но-
сильщик сказал: "Твой фардж", - но она еще раз ударила его по затылку  и
воскликнула: "Ай, ай, как гадко! Тебе не стыдно?" - "Твой кусе!" - воск-
ликнул носильщик, но женщина сказала: "Ой, и тебе не  совестно  за  твою
честь?" - и ударила его рукой. "Твоя оса!" - закричал носильщик, и стар-
шая принялась бить его, приговаривая: "Не говори так!" И всякий раз" как
носильщик говорил какое-нибудь название, они прибавляли ему ударов,  так
что затылок его растаял от затрещин, и его сделали посмешищем.  "Как  же
это, по-вашему, называется?" - взмолился он наконец, и привратница  ска-
зала: "Базилика храбреца!" И тогда носильщик воскликнул:  "Слава  Аллаху
за спасение! Хорошо, о базилика храбреца!"
   Потом они пустили чашу в круг, и вторая женщина встала и, сняв с себя
одежды, бросилась носильщику на колени  и  спросила,  указывая  на  свой
хирр: "О свет глаз моих, как это называется?" - "Твой фардж",  -  сказал
он, но она воскликнула: "Как тебе не гадко? - и дала ему  затрещину,  от
которой зазвенело все в помещении. - Ой, ой, как  ты  не  стыдишься?"  -
"Базилика храбреца!" - закричал носильщик, но она воскликнула: "Нет!"  -
и удары и затрещины посыпались ему на затылок, а он говорил: "Твоя  мат-
ка, твой кусе, твой фардж, твоя срамота!" - но они отвечали. "Нет, нет!"
- "Базилика храбреца!" - опять закричал носильщик, и все три так засмея-
лись, что опрокинулись навзничь. И они снова стали бить  его  по  шее  и
сказали: "Нет, это не так называется!" - "Как же это называется, о сест-
рицы?" - воскликнул он, и девушка сказала: "Очищенный кунжут!" Затем она
надела свою одежду, и они сели беседовать, и носильщик охал  от  боли  в
шее и плечах.
   И чаша ходила между ними некоторое время, и потом старшая среди  них,
красавица, поднялась и сняла с себя одежды, и тогда носильщик  схватился
реками за шею, потер ее и воскликнул: "Моя шея и плечи потерпят  еще  на
пути Аллаха!" К женщина обнажилась и бросилась в водоем,  и  нырнула,  и
поиграла, и вымылась, а носильщик смотрел на нее обнаженную, похожую  на
отрезок месяца, с лицом подобным луне, когда  она  появляется,  и  утру,
когда оно засияет. Он взглянул на ее стан и грудь и на тяжкие и подраги-
вающие бедра, и она была нагая, как создал ее господь, и носильщик воск-
ликнул: "Ах! ах! - и произнес, обращаясь к ней:
   Когда бы тебя сравнил я с веткой зеленою,
   Взвалил бы на сердце я и горе и тяжесть.
   Ведь ветку находим мы прекрасней одетою,
   Тебя же находим мы прекрасней нагою".
   И, услышав эти стихи, женщина вышла из водоема и, подойдя к носильщи-
ку, села  ему на колени и сказала,  указывая на свой фардж:  "О господин
мой, как это называется?" - "Базилика храбреца", - ответил носильщик, но
она сказала:  "Ай! ай!" И он вскричал: "Очищенный кунжут!", но она воск-
ликнула: "Ох!"  - "Твоя  матка",  -  сказал тогда носильщик,  но женщина
вскричала:  "Ой, ой, не стыдно тебе?" - и ударила его по затылку. И вся-
кий раз, как  он говорил ей:  "Это называется так-то",  - она била его и
отвечала:  "Нет! нет!" - пока,  наконец, он не спросил: "О сестрица, как
же это  называется?"  - "Хан  Абу-Мансура", - отвечала она,  и носильщик
воскликнул: "Слава Аллаху за спасение, ха, ха, о хан Абу-Мансура! "
   И женщина встала и надела свои одежды, и они вновь принялись за преж-
нее, и чаши некоторое время ходили между ними, а потом носильщик поднял-
ся и, сняв с себя одежду, сошел в водоем, и они увидели его  плывущим  в
воде. Он вымыл у себя под бородой и под мышками и там, где вымыли женщи-
ны, а потом вышел и бросился на колени их госпожи, закинув руки на коле-
ни привратницы, а ноги на колени покупавшей припасы.  И  он  показал  на
свой зебб и спросил: "О госпожи мои, как это называется?" -  и  все  так
засмеялись его словам, что упали навзничь, и одна из них сказала:  "Твой
зебб", - но он ответил:
   "Нет!" - и укусил каждую из них по разу. "Твой айр", -  сказали  они,
но он ответил: "Нет!" - и по разу обнял их..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Десятая ночь

   Когда же настала десятая ночь, сестра ее Дуньязада сказала  ей:  "До-
кончи нам твой рассказ".
   И Шахразада ответила: "С любовью и охотой. Дошло до меня, о  счастли-
вый царь, что они, не переставая, говорили носильщику: "Твой  айр,  твой
зебб, твой кол", а носильщик целовал, кусал, и обнимал, пока его  сердце
не насытилось ими, а они смеялись и, птенец, спросили его: "Как  же  это
называется, о брат наш?" - "Вы не знаете имени этого?" - воскликнул  он,
и они сказали: "Нет", и тогда он ответил: "Это всесокрушающий  мул,  что
пасется на базилике храбреца и кормится очищенным кунжутом  и  ночует  в
хане Абу-Мансура!"
   Девушки так засмеялись, что опрокинулись навзничь, а затем они  снова
принялись беседовать, и это продолжалось, пока не подошла ночь. И  тогда
они сказали носильщику: "Во имя Аллаха, о господин, встань, надень  баш-
маки и отправляйся! Покажи нам ширину твоих плеч". По носильщик восклик-
нул: "Клянусь Аллахом, мне легче, чтобы вышел мой дух, чем  самому  уйти
от вас! Давайте доведем ночь до дня, а завтра каждый из нас пойдет своей
дорогой". И тогда та, что делала покупки, сказала: "Заклинаю вас жизнью,
оставьте его спать у нас, - мы над ним посмеемся! Кто доживет  до  того,
чтобы еще раз встретиться с таким, как он? Он ведь весельчак и  остряк!"
И они сказали: "Ты проведешь у нас  ночь  с  условием,  что  подчинишься
власти и не станешь спрашивать ни о чем, что бы ты ни увидел, и о причи-
не этого". - "Хорошо", - ответил  носильщик,  и  они  сказали:  "Встань,
прочти, что написано на дверях".
   Носильщик поднялся и увидел на двери надпись золотыми чернилами:  Кто
станет говорить о том, что его не касается, услышит то, что ему не  пон-
равится. И тогда он воскликнул: "Будьте свидетелями, что я не стану  го-
ворить о том, что меня не касается!" После  этого  покупавшая  встала  и
приготовила ему еду, и они поели и потом зажгли свечи  и  светильники  и
подсыпали в них амбру и алоэ. Они сидели и пили,  вспоминая  любимых,  а
потом пересели на другое мест о и поставили свежие  плоды  и  напитки  и
продолжали есть и пить, беседовать, закусывать, смеяться и  повесничать.
Но вдруг постучали в дверь, и одна из женщин пошла к двери, а затем вер-
нулась и сказала: "Паше веселье стало полным сегодня вечером". - "А  что
такое?" - спросили ее, и она ответила: "У двери три чужеземца, -  кален-
деры [28], с выбритыми подбородками, головами и бровями, и все трое кривы
на правый глаз, а это удивительное совпадение. Они похожи на  возвратив-
шихся из путешествия. Они прибыли в Багдад и впервые вступили в каш  го-
род. А получали в дверь они потому, что не  нашли  места,  где  провести
ночь, и подумали: "Может быть, хозяин этого дома даст нам ключ от стойла
или хижины, где мы сегодня переночуем". Их застиг вечер, а  они  чужест-
ранцы и не Знают никого, у кого бы приютиться. О сестрицы, у них у  всех
смешной вид..." И она до тех пор подлаживалась к  сестрам,  пока  те  не
сказали: "Пусть их входят, но поставь им условие, чтоб они не говорили о
том, что их не касается, а не то услышат то, что им не понравится!"
   И женщина обрадовалась и пошла и вернулась, и с нею  трое  кривых,  с
обритыми подбородками и усами. Они поздоровались и поклонились и  отошли
назад, а женщины поднялись им навстречу и приветствовали их и поздравили
с благополучием и посадили их. И календеры увидели нарядное помещение  и
чисто убранную трапезу, уставленную зеленью, горящими свечами и  дымящи-
мися курильницами и закусками и плодами и вином, и трех  невинных  деву-
шек, и воскликнули вместе: "Клянемся Аллахом, хорошо!" Потом они оберну-
лись к носильщику и нашли, что он весел, устал и пьян,  и,  увидев  его,
они сочли его одним из своих же и сказали: "Он календер, как  и  мы,  он
чужестранец или кочевник". И когда носильщик услышал эти слова, он встал
и, вперив в них взор, воскликнул: "Сидите и не  болтайте!  Разве  вы  не
прочли то, что на двери? Вы вовсе не факиры! [29] Вы пришли к нам и  рас-
пускаете о нас языки!" И календеры ответили: "Просим прощения у  Аллаха,
о факир! Паши головы перед тобою". Женщины засмеялись и, поднявшись, по-
мирили календеров с носильщиком и подали календерам еду. И  те  поели  и
сидели беседуя, и привратница поила их, и чаша ходила между ними, и  но-
сильщик сказал календерам: "А вы, о братья, нет ли у вас какойнибудь ис-
тории или диковинки, чтобы рассказать нам?" И жар разлился по ним, и они
потребовали музыкальные инструменты, и привратница  принесла  им  бубен,
лютню и персидскую арфу, и календеры встали и настроили  инструменты,  и
один из них взял бубен, другой лютню, а третий арфу, и они начали играть
и петь, а девушки закричали так, что поднялся большой шум. И  когда  они
так развлекались, вдруг постучали в дверь, и привратница  встала,  чтобы
посмотреть, кто у двери.
   А в дверь постучали потому, о царь, - говорила Шахразада, - что в эту
ночь халиф  Харун  ар-Рашид [30] вышел пройтись и послушать, не произошло
ли чего-нибудь нового, вместе со своим везирем Джафаром и Масруром,  па-
лачом его  мести  (а халиф имел обычай переодеваться в одежды купцов). И
когда они вышли этой ночью и пересекли город, их путь пришелся мимо это-
го дома, и они услышали музыку и пение,  и халиф сказал Джафару: "Я хочу
войти в  этот  дом и услышать эти голоса и увидеть их обладателей". - "О
повелитель правоверных, -  сказал  Джафар,  -  это люди,  которых забрал
хмель,  и я боюсь,  что нас постигнет от них зло". - "Я непременно войду
туда!" -  сказал халиф, - и я хочу,  чтобы ты придумал,  как нам войти к
ним". И Джафар отвечал: "Слушаю и повинуюсь!" Потом Джафар подошел и по-
стучал в  дверь, и привратница вышла и открыла дверь,  и Джафар выступил
вперед, облобызал землю и сказал:  "О госпожа,  мы купцы из Табарии [31].
Мы в Багдаде уже десять дней, и мы продали свои товары, а стоим мы в ха-
не купцов. И один купец пригласил нас сегодня вечером,  и мы пошли к не-
му, и он предложил нам поесть,  и мы поели, а потом мы некоторое время с
ним беседовали,  и  он  разрешил нам удалиться. И мы,  чужеземцы,  вышли
ночью и сбились с дороги к хану, где мы стоим,  и может быть,  вы будете
милостивы и  позволите  войти  к вам сегодня ночью и переночевать, а вам
будет небесная  награда". Привратница  посмотрела на пришедших,  которые
были одеты  как  купцы и имели почтенный вид, и,  войдя к своим сестрам,
передала рассказ  Джафара, и  они опечалились и сказали ей:  "Пусть вой-
дут".
   Тогда она вернулась и открыла им дверь, и они спросили: "Входить  нам
с твоего разрешения?" - "Входи те", - сказала  привратница,  и  халиф  с
Джафаром и Масруром вошли, и когда девушки увидели их, они поднялись  им
навстречу и посадили их и оказали им почтение и сказали: "Простор и  уют
гостям, но у нас есть для вас условие". - "Какое же?" - спросили они,  и
девушки ответили: "Не говорите о том, что вас не касается, а не то услы-
шите то, что вам не понравится". И они ответили им: "Хорошо!" Потом  они
сели пить и беседовать, и халиф посмотрел на трех календеров  и  увидел,
что они кривые на правый глаз? и изумился этому, а взглянув на  девушек,
столь красивых и прекрасных, он пришел в недоумение  и  удивился.  Затем
начались беседы и разговоры, и халифу сказали: "Пей!", но он ответил: "Я
намереваюсь совершить паломничество" [32]. И тогда привратница встала  и,
принеся скатерть, шитую золотом, поставила на нее фарфоровую  кружку,  в
которую влила ивового соку и положила туда ложку снегу и кусок сахару, и
халиф поблагодарил ее и сказал про себя: "Клянусь Аллахом, я  непременно
вознагражу ее завтра за ее благой поступок!"
   И они занялись беседой, и, когда  вино  взяло  власть,  госпожа  дома
встала и поклонилась им, а потом взяла за руку ту, что делала покупки, и
сказала: "О сестрицы, исполним наш долг", - и сестры ответили: "Хорошо!"
И тогда привратница встала, прибрала помещение, выбросила очистки, пере-
менила куренья и вытерла середину  покоя.  Она  посадила  календеров  на
скамью у возвышения, а халифа, Джафара и Масрура  на  скамью  на  другом
конце покоя, а потом крикнула носильщику: "Как ничтожна твоя любовь!  Ты
ведь не чужой, а из обитателей дома!" И носильщик встал и сказал,  затя-
нув пояс: "Что тебе нужно?" И она ответила ему: "Стой на  месте!"  Потом
поднялась та, что делала покупки, и поставила посреди покоя скамеечку, а
затем она открыла чуланчик и сказала носильщику:  "Помоги  мне!"  И  но-
сильщик увидал двух черных сук, на шее у которых были  цепи,  и  женщина
сказала ему: "Возьми их", - и носильщик взял сук и вышел с ними на сере-
дину помещения.
   Тогда хозяйка дома встала и, обнажив руки до локтя, взяла бич и  ска-
зала носильщику: "Выведи одну из этих сук!" И носильщик вывел суку, таща
ее на цепи, и она плакала и головой тянулась по направлению к женщине, а
та принялась бить ее по голове, и сука кричала, а женщина била ее,  пока
у нее не устали руки. И тогда она бросила бич и, прижав  суку  к  груди,
вытерла ей слезы и поцеловала ее в голову, а затем она сказала носильщи-
ку: "Возьми ее и подай вторую". И носильщик привел, и женщина сделала  с
ней то же, что с первой.
   Сердце халифа обеспокоилось, и его грудь стеснилась, и ему не  терпе-
лось узнать, в чем дело с этими двумя суками. И он подмигнул Джафару, но
тот повернулся к нему и знаком сказал: "Молчи!"
   Затем госпожа жилища обратилась к привратнице и сказала ей:  "Вставай
и исполни то, что тебе надлежит", - и та ответила: "Хорошо!"  Потом  она
поднялась на ложе (а оно было из можжевельника, выложенное полосками зо-
лота и серебра) и сказала привратнице и той, что делала покупки: "Подай-
те, что есть у вас!" И привратница поднялась и села возле нее, а та, что
закупала приправы вошла в одно из помещений и вышла, неся чехол из атла-
са с зелеными лентами и двумя солнцами из золота, и, остановившись перед
госпожой жилища, она распустила чехол и вынула оттуда лютню  для  пения.
Она настроила струны и подтянула колки и,  наладив  лютню  как  следует,
произнесла такие стихи:
   "Ты цель моя и желанье
   И близость к вам, любимые,
   В ней вечное блаженство,
   А даль от вас - огонь.
   Безумен я из-за вас же,
   И в вас влюблен все время я,
   И если вас люблю я,
   Позора нет на мне.
   Слетели с меня покровы,
   Как только я влюбился в вас;
   Любовь всегда покровы
   Срывает со стыдом.
   Оделся я в изнуренье
   И ясно - не виновен я,
   И сердце только вами
   В любви и смущено.
   Ты, изливаясь, слезы,
   И тайна всем ясна моя,
   Известны стали тайны
   Благодаря слезам.
   Лечите мои недуги:
   Ведь вы - лекарство и болезнь.
   А затем женщина воскликнула: "Ради  Аллаха,  сестрица,  исполни  свой
долг передо мной и подойди ко мне!" И та, что делала покупки,  ответила:
"С любовью и охотой!" Она взяла лютню, прислонила ее к груди и,  ущипнув
струны пальцами, произнесла:
   "На разлуку вам жалуясь, - что мы скажем?
   А когда до тоски дойдем - где же путь наш?
   Иль пошлем мы гонца за нас с изъяснением?
   По не может излить гонец жалоб страсти.
   Иль стерпеть нам? Но будет жить ведь влюбленный,
   Потерявший любимого, лишь немного.
   Будет жить он в тоске одной и печали,
   И ланиты зальет свои он слезами.
   О, сокрытый от глаз моих и ушедший,
   По живущий в душе моей неизменно!
   Тебя встречу ль? И помнишь ли ты обет мой.
   Что продлится, пока текут эти годы?
   Иль забыл ты, вдали, уже о влюбленном,
   Что довольно уж слез пролил, изнуренный?
   Ах! И если сведет любовь нас обоих,
   Будут длиться упреки наши немало".
   И, услышав вторую касыду, госпожа жилища закричала: "Клянусь Аллахом,
хорошо!" - и, опустив руку,  разорвала свои одежды,  как в первый раз, и
упала на землю без памяти. А покупавшая встала и брызнула на нее водой и
надела на нее вторую одежду, и тогда она поднялась и села и сказала сво-
ей сестре, которая закупала припасы: "Прибавь мне и уплати мой долг спо-
лна. Осталась только эта мелодия":
   И покупавшая взяла лютню и произнесла такие стихи:
   "До каких же пор отдален ты будешь и гроб со мной?
   Не довольно ль слез пролилось моих до сей поры?
   До каких же пор ты продлишь разлуку умышленно?
   Коль завистнику ты добра желал - исцелился он.
   Коль коварный рок справедлив бы был ко влюбленному,
   Никогда б ночей он не знал без сна, страстью мучимый.
   Пожалей меня; я измучена твоей грубостью;
   Не пора ль тебе, повелитель мой, благосклонней стать?
   О убийца мой! Расскажу кому о любви своей?
   Как обманут тот, кто печалится, коль любовь мала!
   Моя страсть все больше, и слез моих все сильнее ток,
   И разлуки дни, что текут, сменяясь, так тянутся!
   Правоверные! За влюбленного отомстите вы,
   Друга бдения. Уж терпенья стан опустел совсем.
   Дозволяет ли, о желанный мой, то любви закон,
   Чтоб далек был я, а другой высок в единенья стал?
   И могу ли я наслаждаться миром вблизи него?
   О, доколь любимый стараться будет терзать меня?"
   И когда женщина услышала третью касыду, она вскрикнула,  и  разорвала
свою одежду, и упала на землю без памяти в третий  раз,  и  опять  стали
видны следы ударов бичами. И календеры воскликнули: "Чтобы нам  не  вхо-
дить в этот дом и переночевать на свалке! Наша трапеза  расстроена  тем,
от чего разрывается сердце". И халиф обратился к ним и спросил:  "Почему
это?" - и они сказали: "Наше сердце смущено этим делом". - "Разве мы  не
из этого дома?" - спросил халиф. "Нет, - отвечали они, - мы увидели  это
место только сейчас". И халиф удивился и воскликнул:  "Но  тот  человек,
что подле вас, знает их дело!" Он мигнул носильщику, и того спросили  об
этом, и носильщик сказал: "Клянусь Аллахом, все мы в любви одинаковы!  Я
вырос в Багдаде, но в жизни не входил в этот дом до сегодняшнего дня,  и
мое пребывание у них - диво". - "Мы считали, клянемся  Аллахом,  что  ты
принадлежишь к ним, а теперь видим, что ты такой же, как мы", -  сказали
они. И халиф вскричал: "Нас семеро мужчин, а их трое женщин, и у них нет
четвертого! Спросите их, что с ними, и если они не ответят по доброй во-
ле, то ответят насильно". И все согласились с этим,  но  Джафар  сказал:
"Не таково мое мнение! Оставьте их - мы у них гости, и они поставили нам
условие, и мы его приняли, как вы знаете.  Предпочтительней  молчать  об
этом деле. Ночи осталось уже немного, и каждый из нас пойдет своею доро-
гою". Он мигнул халифу и сказал ему: "Осталось не больше часу, а  Завтра
ты их призовешь пред лицо свое и спросишь их". Но халиф поднял голову  и
закричал гневно: "Мне не терпится больше. Пусть календеры их спросят!" -
"Мое мнение не таково", - сказал Джафар. И они стали друг с другом пере-
говариваться о том, кто же спросит женщин раньше, и они, наконец, сказа-
ли: "Носильщик!"
   Тут госпожа жилища спросила их: "О люди, о чем вы шепчетесь?"  И  но-
сильщик поднялся и сказал: "О госпожа моя, эти люди хотели бы, чтобы  ты
рассказала им историю собак: в чем дело, отчего ты их мучаешь,  а  потом
плачешь и целуешь их, и рассказала бы также о твоей сестре, и почему  ее
били бичами, как мужчину? Вот их вопросы к тебе".
   И женщина, госпожа жилища, спросила гостей: "Правда ли то, что он го-
ворит про вас?" И все отвечали: "Да", - кроме Джафара,  который  промол-
чал. И когда женщина услышала их слова, она  воскликнула:  "Поистине,  о
гости, вы обидели меня великой обидой! Ведь мы раньше условились с вами,
что те, кто станут говорить о том, что их не касается, услышат  то,  что
им не понравится! Недостаточно вам, что мы ввели вас в наш дом и  накор-
мили нашей пищей? Но вина не на вас, вина на том, кто привел вас к нам".
Затем она обнажила руки, ударила три раза об пол и воскликнула: "Поторо-
питесь!"
   Вдруг открылась дверь чулана, и оттуда вышли семь рабов с обнаженными
мечами в руках. "Скрутите этих многоречивых и привяжите их друг  к  дру-
гу!" - воскликнула она. И рабы сделали это и сказали: "О почтенная  гос-
пожа, прикажи нам снять с них головы". - "Дайте им  ненадолго  отсрочку,
пока я спрошу их, кто они, прежде чем им собьют головы", - сказала  жен-
щина.
   И носильщик воскликнул: "О покров Аллаха! О госпожа  моя,  не  убивай
меня по вине других! Все они погрешили и сделали преступление, кроме ме-
ня. Клянусь Аллахом, наша ночь была бы хороша, если бы мы избежали  этих
календеров, которые, войди они в населенный город, превратили бы  его  в
развалины. Ведь говорит же поэт:
   Прекрасно прощенье от властных всегда,
   Особенно тем, кто защиты лишен.
   Прошу я во имя взаимной любви:
   Одних за Других ты не вздумай убить".
   И когда носильщик кончил говорить, женщина засмеялась..." И Шахразаду
застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
   Когда же настала одиннадцатая ночь, она сказала: "Дошло  до  меня,  о
счастливый царь, что женщина засмеялась от гнева и, обратившись ко всем,
сказала: "Расскажите мне свою историю, - вашей жизни остался только час.
Если бы вы не были знатными и вельможами своего народа или судьями,  вы,
наверно, не осмелились бы на это".
   "Горе тебе, о Джафар, - сказал тогда халиф, - осведоми ее  о  нас,  а
иначе мы будем убиты по ошибке. И говори с ней получше, или нас  постиг-
нет несчастье!""Это лишь часть того, что  ты  заслуживаешь",  -  отвечал
Джафар. И халиф закричал на него: "Для шуток  свое  время,  а  для  дела
свое!"
   А между тем женщина подошла к календерам и спросила их: "Вы  братья?"
- и они ответили: "Нет, клянемся Аллахом, мы только факиры и чужеземцы".
   "Ты родился кривым?" - спросила она одного  из  них,  и  он  ответил:
"Нет, клянусь Аллахом! Со мной случились изумительная история и диковин-
ное дело, и у меня вырвали глаз, и моя повесть такова, что, будь она на-
писана иглами в уголках глаза, она стала бы назиданием для поучающихся".
И она спросила второго и третьего, и они ответили то же, что  первый,  и
сказали: "Клянемся Аллахом, о госпожа, все мы из разных стран, и мы  сы-
новья царей и правителей над землями и рабами". И тогда она обратилась к
ним и сказала: "Пусть каждый из вас расскажет нам свою историю и причину
своего прихода к нам, а потом пригладит голову и отправится своей  доро-
гой".
   И носильщик выступил первым и сказал: "О госпожа  моя,  я  носильщик,
меня нагрузила эта закупщица и пошла со мной от дома виноторговца к лав-
ке мясника, а от лавки мясника к торговцу плодами, а от него к  бакалей-
щику, а от бакалейщика к продавцу сладостей и москательщику, от  них  же
сюда, и у меня случилось с вами то, что случилось. И вот весь мой  расс-
каз, и конец!" И женщина засмеялась и сказала: "Пригладь свою  голову  и
иди!" - И носильщик воскликнул: "Но уйду, пока не услышу рассказов  моих
товарищей!"

   РАССКАЗ ПЕРВОГО КАЛЕНДЕРА

   Тогда выступил вперед первый календер и сказал ей:  "О  госпожа  моя,
знай, что причина того, что у меня обрит подбородок и  выбит  глаз,  вот
какая: мой отец был царем, и у него был брат, и брат этот  царствовал  в
другом городе. И совпало так, что моя мать родила меня в  тот  же  день,
как родился сын моего дяди, и прошли лета, годы и дни, и оба мы выросли.
И я посещал моего дядю и жил у него многие месяцы, и сын моего дяди ока-
зывал мне крайнее уважение и резал для меня скот и  процеживал  вино.  И
однажды мы сели пить, и когда напиток взял власть над  нами,  сын  моего
дяди сказал мне:
   "О сын моего дяди, у меня к тебе большая просьба, и я хочу, чтобы  ты
мне не прекословил в том, что я намерен сделать". - "С  любовью  и  охо-
той", - ответил я ему.
   И он заручился от меня великими клятвами и в  тот  же  час  и  минуту
встал и, ненадолго скрывшись, возвратился, и с ним была женщина,  покры-
тая изаром, надушенная  и  украшенная  драгоценностями,  которые  стоили
больших денег. И он обернулся ко мне, и сказал: "Возьми  эту  женщину  и
пойди впереди меня на такое-то кладбище (а кладбище он описал мне,  и  я
узнал его). Пойди с ней к такой-то гробнице и жди меня  там",  -  сказал
он. И я не мог прекословить и не был властен отказать ему, так как  пок-
лялся ему. И я взял женщину и отправился и пришел к  гробнице  вместе  с
нею, и когда мы уселись, пришел сын моего дяди, и у него  была  чашка  с
водой и мешок, где был цемент и кирка. И он взял кирку и, подойдя к  од-
ной могиле, вскрыл ее и перенес камни в сторону, а потом  он  стал  рыть
киркой землю в гробнице и открыл плиту из железа величиной  с  маленькую
дверь и поднял ее, и под ней обнаружилась сводчатая лестница.
   Потом он обратился к женщине и сказал: "Перед тобой то, что ты  изби-
раешь". И женщина спустилась по этой лестнице, а он обернулся ко  мне  и
сказал: "О сын моего дяди, доверши твою милость. Когда я спущусь, опусти
падо мной дверь и насыпь на нее снова землю, как она была, и  это  будет
завершением милости. А этот цемент, что в мешке, и воду, в чашке, замеси
и вмажь камни, как раньше, вокруг могилы, чтобы никто не увидел их и  не
сказал: "Эту могилу открывали недавно, а внутри она старая". Я уже целый
год над этим работаю, и об этом никто не знает, кроме Аллаха. Вот в  чем
моя просьба". Потом он воскликнул: "Не дай Аллах тосковать  по  тебе,  о
сын моего дяди!" - и спустился по лестнице.
   Когда он скрылся с глаз, я опустил плиту и сделал то, что он приказал
мне, и могила стала такой же, как была, а я был словно пьяный. И я возв-
ратился во дворец моего дяди (а дядя мой был на охоте и ловле) и проспал
эту ночь. А когда наступило утро, я стал размышлять о прошлой ночи  и  о
том, что случилось с моим двоюродным братом, и раскаялся, когда  раская-
ние было бесполезно, что сделал это с ними и послушался его, и мне дума-
лось, что это был сон. И я стал спрашивать о сыне моего дяди,  но  никто
ничего не сообщил мне о нем, и я вышел на кладбище к могилам и  принялся
разыскивать ту гробницу, но не узнал ее. Я непрестанно кружил от гробни-
цы к гробнице и от могилы к могиле, пока не подошла ночь, но не нашел  к
ней дороги. И я вернулся в замок и не ел и не пил, и мое сердце  обеспо-
коилось о сыне моего дяди, так как я не знал, что с ним. Я огорчился ве-
ликим огорчением и лег спать и провел ночь до утра в заботе, а  потом  я
второй раз пошел на кладбище, думая о том, что я сделал  с  сыном  моего
дяди, и раскаиваясь, что послушал его. Я обошел все могилы, но не  узнал
ни могилы, ни гробницы, и почувствовал раскаяние. И в таком положении  я
оставался семь дней, так и не зная пути к гробнице, и  мое  беспокойство
увеличивалось, так что я едва не сошел с ума.
   И я нашел облегчение лишь в том, что решил уехать и вернуться к отцу.
Но в тот час, когда я достиг города моего отца,  поднялась  у  городских
ворот толпа людей, и меня скрутили, и я пришел от этого в полное удивле-
ние - я ведь был сыном правителя города, а они слугами моего отца и мои-
ми прислужниками, - и меня охватил великий страх перед ними. И я  сказал
в душе: "Глянь-ка, что это случилось с моим отцом?" - и спросил тех, кто
схватил меня, в чем причина этого, но они не дали мне  ответа.  А  через
некоторое время один из них (а он был моим слугою) сказал  мне:  "Твоего
отца обманула судьба, и войска восстали против него, и везирь убил его и
сел на его место. И мы подстерегали тебя по его приказу".
   Они взяли меня, лишившегося сознания от тех вестей, которые я услышал
об отце, и я предстал перед везирем.
   А между мною и везирем была старая вражда, и причиною этой вражды бы-
ло вот что. Я очень любил стрелять из самострела, и когда я однажды сто-
ял на крыше моего дворца, на крышу дворца везиря вдруг спустилась птица,
а везирь тоже стоял там. Я хотел ударить птицу, и вдруг  пуля  пролетела
мимо и попала в глаз везирю и выбила его, по воле судьбы и рока, подобно
тому, как говорится в одном древнем изречении:
   Мы шли по тропе, назначенной нам судьбою,
   Начертан кому судьбой его путь - пройдет им;
   Кому суждено в одной из земель погибнуть,
   Не встретит тот смерть в земле другой наверно.
   И когда у везиря был выбит глаз, - продолжал календер, -  он  не  мог
ничего сказать, так как мой отец был царем города, и вот причина  вражды
между мной и им. И когда я встал перед ним со скрученными руками, он ве-
лел отрубить мне голову, и я спросил его: "За какой грех ты меня  убива-
ешь?" И везирь отвечал: "Какой грех больше этого?" - и показал  на  свой
выбитый глаз. "Я сделал это нечаянно", - сказал я, и везирь  воскликнул:
"Если ты сделал это нечаянно, то я сделаю это нарочно!" Потом он сказал:
"Подведите его!" И меня подвели к нему, и он протянул палец к моему пра-
вому глазу и вырвал его, и с того времени я стал кривым, как вы меня ви-
дите. После этого он велел скрутить мне руки и положить меня в сундук  и
сказал палачу: "Возьми его, обнажи свой меч, отправляйся с ним за  город
и убей его. Пусть его съедят звери и птицы!" И палач вынес меня и, выйдя
из города в пустыню, вынул меня из сундука, а у меня были скручены  руки
и скованы ноги. Палач хотел Завязать мне глаза и после того убить  меня,
но я горько заплакал, так что довел его до слез, и, посмотрев на него, я
сказал такие стихи:
   "Считал я кольчугой вас надежной в защиту мне
   От вражеских стрел; но вы лишь были концами их.
   А я-то рассчитывал при всякой беде на вас,
   Когда не могла помочь деснице шуйца моя.
   Оставьте вдали вы то, что скажут хулители,
   И дайте врагам моим метать в меня стрелами.
   А если не станете от них охранять меня,
   Молчите, не действуйте им в пользу иль мне во вред. -
   И произнес:
   Не мало друзей считал для себя щитом я.
   И были они, но только врагам, щитами.
   И думалось мне, что меткие стрелы это.
   И были они, но только во мне, стрелами".
   А когда палач услышал мои стихи (а он был палачом у моего отца, и тот
оказывал ему милости), он воскликнул: "О господин мой, как же  мне  сде-
лать, я ведь подневольный раб!" Но потом он  сказал  мне:  "Спасай  свою
жизнь и не возвращайся в эту землю, не то погибнешь сам и меня погубишь,
подобно тому, как сказал поэт:
   Спасай свою жизнь, когда поражен ты горем,
   И плачет пусть дом о том, кто его построил.
   Ты можешь найти страну для себя другую,
   Но душу себе другую найти не можешь.
   Дивлюсь я тому, кто в доме живет позора,
   Коль земли творца в равнинах своих просторны.
   По важным делам гонца посылать не стоит:
   Сама лишь душа добра для себя желает.
   И шея у львов крепка потому лишь стала,
   Что сами они все нужное им свершают".
   Я поцеловал палачу руку и не верил в спасение, и потеря  глаза  каза-
лась мне ничтожной, раз я спасся от смерти. Я отправился в путь и достиг
города своего дяди и сообщил ему о том, что случилось с моим отцом и  со
мною, когда мне вырвали глаз, и мой дядя горько заплакал  и  воскликнул:
"Ты прибавил заботу к моей заботе и горе к моему горю:  твой  двоюродный
брат пропал, и я уже несколько дней не знаю, что с ним случилось, и ник-
то мне ничего не сообщает о нем". И он так заплакал, что лишился чувств,
и я опечалился о нем великой печалью. Он хотел приложить к  моему  глазу
лекарство, но увидел, что он стал пустой впадиной, и воскликнул: "О дитя
мое, ты заплатил глазом, но не душой!" И я не мог смолчать о моем  двою-
родном брате, который был его сыном, и сообщил ему обо всем, что  случи-
лось, и мой дядя очень обрадовался тому, что я сказал, услышав  весть  о
своем сыне. "Пойдем, покажи мне гробницу", - сказал  он,  а  я  ответил:
"Клянусь Аллахом, о дядя, я не знаю, в каком она месте!  Я  ходил  после
этого несколько раз и искал ее, но не знаю, где она находится".
   Потом я пошел с моим дядей на кладбище и посмотрел направо и налево и
узнал гробницу. И я сильно обрадовался, и мой дядя тоже, и я вошел с ним
в гробницу и, убрав землю, поднял плиту и  спустился  с  моим  дядей  па
пятьдесят ступенек, и когда мы достигли конца лестницы, вдруг на нас по-
шел дым и затемнил нам зрение, и тогда мой дядя произнес слова,  говоря-
щий которые не смутится: "Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого,
великого!" И мы пошли, и вдруг видим помещение, наполненное мукою,  кру-
пами и съестными припасами и прочим, а посреди покоя мы увидали занавес-
ку, спущенную над ложем. И мой дядя посмотрел на ложе  и  увидел  своего
сына и женщину, спустившуюся с ним,  которые  лежали  обнявшись,  и  они
превратились в черный уголь, словно были брошены в ров с огнем. И, увидя
это, мой дядя плюнул в лицо своему сыну и воскликнул:
   "Ты заслужил это, о кабан! Таково наказание в здешней жизни, а  оста-
ется наказание в жизни будущей, и оно сильней и мучительней..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двенадцатая ночь

   Когда же настала двенадцатая ночь, она сказала:  "Дошло  до  меня,  о
счастливый царь, что календер рассказывал женщине, а все собравшиеся,  и
Джафар, и халиф слушали. "Потом мой дядя ударил своего сына башмаком,  -
продолжал календер, - (а тот лежал в виде черного угля),  и  я  удивился
его поступку и опечалился о моем двоюродном  брате:  как  это  он  стал,
вместе с женщиной, черным углем. И я сказал: "Ради Аллаха, о  дядя,  об-
легчи скорбь твоего сердца! Мое сердце и ум обеспокоены, и я  скорблю  о
том, что случилось с твоим сыном, который  превратился  в  черный  уголь
вместе с этой женщиной. Не довольно ли с них того, что сталось с ними, а
ты еще бьешь его башмаком!"
   "О сын моего брата, - отвечал мой дядя, - мой сын  с  самого  детства
был влюблен в свою сестру, и я запрещал ему быть с нею, и говорил в  ду-
ше: "Они еще маленькие!" Когда же он вырос, между  ними  случилась  мер-
зость, и я услышал об этом и не поверил, но все же взял  и  накричал  на
него как следует, и сказал ему: "Остерегайся  таких  мерзких  поступков,
которых никто не совершал ни до тебя, ни после тебя, а  иначе  мы  будем
опозорены и опорочены среди царей до самой смерти, и весть о нас разгла-
сится путешественниками! Берегись совершить подобный поступок! Я разгне-
ваюсь и убью тебя!" Потом я отделил его от сестры, и сестру  отделил  от
него, но проклятая любила его сильной любовью, и дьявол  взял  над  ними
власть и украсил в их глазах их поступки. Увидев, что я отделил от  него
сестру, мой сыч вырыл для себя это помещение под землей и выровнял его и
перенес туда, как ты видишь, съестные припасы. И  он  обманул  мою  бди-
тельность и, когда я был на охоте, пришел в это  место,  но  преистинный
возревновал к нему и к ней и сжег их, а наказание в  будущей  жизни  еще
сильнее и мучительней".
   Он заплакал, и я заплакал вместе с ним, и он посмотрел на меня и ска-
зал: "Ты мой сын вместо него!" И я поразмыслил немного о жизни земной  и
ее превратностях, и о том, как везирь убил моего отца и сел на ею  место
и вырвал мне глаз, и о диковинных событиях, что исполнились с моим двою-
родным братом, и потом я заплакал, и мой дядя заплакал вместе со мной.
   Затем мы поднялись наверх и опустили плиту и насыпали землю на  место
и сделали могилу такой, как она была прежде, и возвратились в наше жили-
ще. Но не успели мы усесться, как услышали звуки барабанов, труб  и  ли-
тавр и бряцание оружия храбрецов, и крики людей, и лязг удил, и  конское
ржание, и мир покрылся мраком и пылью из-под копыт коней. И наш ум  сму-
тился, и мы не знали, в чем дело, и спросили о том, что случилось, и нам
сказали: "Везирь, который захватил царство твоего отца, собрал солдат  и
снарядил войско и нанял кочевых рабов и пришел к нам с  войском,  много-
численным, как пески, которого не счесть и не одолеть никому. Они ворва-
лись в юрод внезапно, и жители не могли устоять и отдали  им  город".  И
мой дядя погиб, а я убежал в конец юрода и подумал: "Если я попаду ему в
руки, он убьет меня!" И печали мои множились и возобновились, и я  поду-
мал о событиях, происшедших с моим отцом и дядей, и о  том,  что  теперь
делать, и сказал себе: "Если я появлюсь, жители города  и  войска  моего
отца меня узнают, и будет мне смерть и гибель". И я нашел спасение  лишь
в том, чтобы обрить усы и бороду, и, сбросив их и переменив платье,  вы-
шел из города и направился в  этот  город,  надеясь,  что,  может  быть,
кто-нибудь проведет меня к повелителю правоверных, наместнику господа на
земле, которому я мог бы рассказать и изложить свое дело и  то,  что  со
мной случилось.
   Я достиг этого города в сегодняшний вечер и остановился,  недоумевая,
куда идти, и вдруг вижу, стоит этот календер. И я  приветствовал  его  и
сказал ему: "Чужеземец!" Он отвечал: "И я тоже чужеземец!"  И  когда  мы
так стояли, вдруг подошел наш товарищ, вот этот третий, и поздоровался с
нами и сказал нам: "Чужеземец!" - и мы отвечали: "И мы тоже  чужеземцы".
И мы пошли, и мрак налетел на нас, и судьба привела нас к вам. Вот  при-
чина того, что я обрил бороду и усы и что мне вырвали глаз.
   "Пригладь свою голову и иди", -  сказала  ему  женщина,  но  календер
воскликнул: "Не уйду, пока не услышу рассказ других!"  И  все  удивились
его истории, и халиф сказал Джафару: "Клянусь Аллахом, я не видел  и  не
слышал чего-либо подобного тому, что случилось с этим календером!"

   РАССКАЗ ВТОРОГО КАЛЕНДЕРА

   Тогда выступил вперед второй календер и поцеловал Землю и сказал:  "О
госпожа моя, я не родился кривым, и со мной случилась удивительная исто-
рия, которая, будь она написана иглами в уголках глаза, послужила бы на-
зиданием для поучающихся. Я был царем, сыном царя, и читал Коран соглас-
но семи чтениям [33] и читал книги и излагал их старейшинам наук и изучал
науку о звездах и слова портов и усердствовал во всех  науках,  пока  не
превзошел людей моего времени, и мой почерк был лучше почерка всех  пис-
цов. И слава обо мне распространилась по всем областям и странам и дошла
до всех царей, и обо мне услышал царь Индии и послал к моему отцу,  тре-
буя меня, и отправил отцу подарки и редкости, подходящие  для  царей.  И
мой отец снарядил меня с шестью кораблями, и мы плыли по морю целый  ме-
сяц, и, достигши берега, мы вывели коней, которые были с нами на  кораб-
ле, и нагрузили подарками десять верблюдов и немного прошли. И вдруг,  я
вижу, поднялась и взвилась пыль, так что застлала края  земли,  и  через
час дневного времени пыль рассеялась, и из-за  нее  появились  пятьдесят
всадников - хмурые львы, одетые в железо. И мы всмотрелись в них и видим
- это кочевники, разбойники на дороге, и когда они увидели, что нас мало
и с нами десять верблюдов, нагруженных подарками для царя Индии, они ри-
нулись на нас и выставили перед нами острия своих копий. И мы сделали им
знаки пальцами и сказали им: "Мы посланцы великого царя Индии,  не  оби-
жайте же нас!" Но они ответили: "Мы  не  на  его  Земле  и  не  под  его
властью", - и они убили часть слуг, а остальные бежали, и я бежал, после
того как был тяжело ранен. Кочевники отобрали у меня деньги  и  подарки,
бывшие с нами, а я не знал, куда мне направиться, и был я велик  и  сде-
лался низким. Я шел, пока не пришел к вершине горы, и приютился в пещере
до наступления дня, и продолжал идти, пока не достиг города, безопасного
и укрепленного, от которого отвернулся холод зимы и  обратилась  к  нему
весна с ее розами. И цветы в нем взошли, и реки разлились, и  защебетали
в нем птицы, как сказал о нем поэт, описывая его:
   Во граде том для живущих нет ужаса,
   И дружбою безопасность с ним связана,
   И сходен он с дивным садом разубранным,
   И жителям очевидна красота его.
   Я обрадовался, что достиг этого города, так как утомился от ходьбы, и
меня одолела забота, и я пожелтел, и мое состояние расстроилось, так что
я не знал, куда мне идти. И я проходил мимо портного, сидевшего в лавке,
и приветствовал его, и он ответил на мое приветствие,  сказавши:  "Добро
пожаловать!" - и был со мною приветлив и обласкал меня и спросил, почему
я на чужбине. И я рассказал ему, что со мной случилось, с начала до кон-
ца. Портной огорчился за меня и сказал: "О юноша, не открывай того,  что
с тобою, - я боюсь для тебя зла от царя этого города: он величайший враг
твоего отца и имеет повод мстить ему".
   Потом он принес мне еду и напитки, и я поел, и он поел со мною,  и  я
беседовал с ним весь вечер. Он отвел мне место рядом со своей  лавкой  и
принес нужную мне постель и одеяло, и я провел у него три дня,  а  потом
он спросил: "Не знаешь ли ты ремесла, чтобы им зарабатывать?" - "Я зако-
новед, ученый, писец, счетчик и чистописец", -  ответил  я,  но  портной
сказал мне: "На твое ремесло нет спроса в наших землях, и у нас в городе
нет никого, кто бы знал грамоту или иную науку, кроме наживы".  -  "Кля-
нусь Аллахом, - сказал я, - я ничего не Знаю сверх того, о чем я  сказал
тебе". Тогда портной сказал: "Затяни пояс, возьми топор и веревку и руби
дрова в равнине. Кормись этим, пока Аллах не облегчит твою участь, и  не
дай им узнать, кто ты, - тебя убьют". Он купил мне топор и веревку и от-
дал меня кому-то из дровосеков, поручив им обо мне заботиться, и я вышел
с ними и рубил дрова целый день. И я принес на голове вязанку  и  продал
ее за полдинара, и часть его я проел, а часть оставил, и я провел в  та-
ком положении целый год.
   А через год я однажды пришел, по своему обычаю, на равнину и углубил-
ся в нее и увидел рощу, где было много дров. И я вошел  в  эту  роту  и,
найдя толстый корень, стал его окапывать и удалил с него  землю,  и  тут
топор наткнулся на медное кольцо, и я очистил его от земли, и вдруг вижу
- оно приделано к деревянной опускной двери! Я поднял ее, и под ней ока-
залась лестница, и я сошел по этой лестнице вниз и увидел дверь и, войдя
в нее, очутился во дворце, прекрасно построенном, с высокими  колоннами.
А во дворце я нашел молодую  женщину,  подобную  драгоценной  жемчужине,
разгоняющую в сердце горе, заботу или печаль, чьи речи утоляют скорби  и
делают безумным умного и рассудительного, - высокую  ростом,  с  крепкой
грудью, нежными щеками, благородным обликом и сияющим цветом лица, и лик
ее светил в ночи ее локонов, а уста ее блистали над  выпуклостью  груди,
подобно тому, как сказал о ней поэт:
   Черны ее локоны, и втянут живот ее,
   А бедра - холмы песку, и стан - точно ивы ветвь.
   И еще:
   Четыре тут для того лишь подобраны,
   Чтоб сердце мне в кровь изранить и кровь пролить:
   Чела ее свет блестящий и пряди ночь,
   И розы ланит прелестных, и тела блеск.
   И, посмотрев на нее, я пал ниц перед ее творцом, создавшим  ее  столь
красивой и прелестной, а девушка взглянула на меня и  сказала:  "Ты  кто
будешь: человек или джин?" - "Человек", - сказал я, и она  спросила:  "А
кто привел тебя в это место, где я провела уже двадцать пять лет  и  ни-
когда не видала человека?" И, услышав ее слова (а я нашел их  сладостны-
ми, и она захватила целиком мое сердце), я сказал ей:  "О  госпожа  моя,
меня привели сюда мои звезды для того, чтобы рассеять мою скорбь и Забо-
ту". И я рассказал ей, что со мною случилось, от начала до конца, и  она
огорчилась моим положением и заплакала и сказала: "Я тоже расскажу  тебе
свою историю. Знай, что я дочь царя ЭФатамуса, владыки  Эбеновых  остро-
вов. Он выдал меня за сына моего дяди, и в ночь, когда меня провожали  к
жениху, меня похитил нфрит по имени Джирджис нбн Раджмус, внук тетки Иб-
лиса, и улетел со мною и опустился в этом месте и перенес сюда  все,
что мне было нужно из одежд, украшений, материй, утвари, кушаний  и  на-
питков и прочего. И каждые десять дней он приходит ко  мне  один  раз  и
спит здесь одну ночь, а потом уходит своей дорогой, так как он взял меня
без согласия своих родных. И он условился со мною, что, если мне что-ни-
будь понадобится ночью или днем, я коснусь рукою этих двух строчек,  на-
писанных на нише, и не успею убрать руку, как увижу его подле себя.  Се-
годня четыре дня, как он приходил, и до его прихода осталось шесть дней.
Не хочешь ли ты провести у меня пять дней и потом уйти, за день  до  его
прихода?" - "Хорошо, - сказал я, -  прекрасно  будет,  если  оправдаются
грезы!"
   И она обрадовалась и поднялась на ноги и, взяв меня За руку,  провела
через сводчатую дверь и прошла со мною в баню, нарядную и  красивую.  И,
увидев ее, я снял с себя одежду, и женщина тоже сняла, и я вымылся и вы-
шел, а она села на скамью и посадила меня рядом с собою. Потом она  при-
несла мне сахарной воды с мускусом и напоила меня, а  затем  подала  мне
еды, и мы поели и поговорили. А после этого она сказала: "Ляг и отдохни,
ты ведь устал". Я лег, о госпожа моя, и забыл о том, что со мной  случи-
лось, и поблагодарил ее. А проснувшись, я увидел, что она растирает  мне
ноги, и помолился за нее, и мы сели и немного поговорили. И она сказала:
"Клянусь Аллахом, моя грудь был стеснена, так как я здесь одна под  зем-
лей и двадцать пять лет никого не видала, кто бы со мною поговорил. Хва-
ла Аллаху, который послал тебя ко мне! О юноша, не хочешь ли ты вина?" -
спросила она потом, и я сказал: "Подавай!" И  тогда  она  направилась  в
кладовую и вынесла старого, запечатанного вина. И она расставила  зелень
и проговорила:
   "Если б ведом приход ваш был, мы б устлали
   Кровью сердца ваш путь и глаз чернотою.
   И постлали б ланиты вам мы навстречу,
   Чтоб лежала дорога ваша по векам".
   Когда она окончила стихи, я поблагодарил ее, и любовь к ней  овладела
моим сердцем, и моя грусть и забота покинули меня, и мы просидели за бе-
седой до ночи, и я провел с нею ночь, равной которой не видел в жизни. А
утром мы проснулись и прибавляли радость к радости до полудня, и  я  на-
пился до того, что перестал себя сознавать. И я встал, покачиваясь  нап-
раво и налево, и сказал ей: "О красавица, пойдем, я тебя  выведу  из-под
земли и избавлю от этого джинна!" Но женщина засмеялась  и  воскликнула:
"Будь доволен и молчи! Из каждых десяти дней день будет ифриту, а девять
будут твои"". И тогда я воскликнул, покоренный опьянением: "Я сию минуту
сломаю эту нишу, на которой вырезана надпись, И  пусть  ифрит  приходит,
чтобы я убил его! Я привык убивать ифритов!"
   И, услышав мои слова, женщина побледнела и воскликнула: "Ради Аллаха,
не делай этого! - и произнесла:
   Если дело несет тебе злую гибель,
   Воздержаться от дел таких будет лучше. -
   А потом сказала:
   К разлуке стремящийся, потише! -
   Ведь конь ее резв и чистой крови.
   Терпи! Ведь судьба всегда обманет,
   И дружбы конец - всегда разлука"
   Но когда она окончила говорить стихи, я не обратил на ее слова внима-
ния и сильно ударил ногою о пишу..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Тринадцатая ночь

   Когда же настала тринадцатая ночь, она сказала:  "Дошло  до  мен",  о
счастливый царь, что второй календер говорил женщине: "И когда я  ударил
ногою о нишу, о госпожа моя, я не успел очнуться, как везде потемнело  и
загремело и заблистало, и земля затряслась,  и  небо  покрыло  землю,  и
хмель улетел у меня из головы, и я спросил: "Что случилось?"  И  женщина
воскликнула: "Ифрит пришел к нам! Не предостерегала ли я тебя от  этого?
Клянусь Аллахом, ты погубил меня! Спасай свою душу и поднимись там,  где
ты пришел!"
   И от сильного страха я забыл свой топор и башмак, и когда я  поднялся
на две ступеньки и оглянулся, чтобы посмотреть, земля вдруг раздалась, и
из-под нее появился ифрит гнусного вида и сказал: "Что это  за  сотрясе-
ние, которым ты меня встревожила? Что с тобой случилось?" - "Со мной  не
случилось ничего, - ответила женщина. - У меня только стеснилась  грудь,
и мне захотелось выпить вина, чтобы моя грудь расправилась, и  я  выпила
немного и встала за нуждой, но голова у меня была тяжелая, и я упала  на
нишу". - "Ты лжешь, шлюха!" - воскликнул ифрит и осмотрелся в  помещении
направо и налево, и увидел башмак и топор, и воскликнул: "Это явно  при-
надлежит человеку! Кто к тебе приходил?" А женщина ответила:  "Я  только
сейчас увидела это! Они, вероятно, зацепились за тебя". - "Это  бессмыс-
ленные речи, и ими меня не проведешь, о блудница", - сказал ифрит и, об-
нажив женщину, он растянул ее между четырех кольев и принялся ее  мучить
и выпытывать у нее, что произошло.
   И мне было не легко слышать ее плач, и я поднялся по лестнице,  дрожа
от страха, а добравшись до верху, я опустил дверь, как она была, и прик-
рыл ее землею. И я до крайности раскаивался в том, что сделал, и вспоми-
нал эту женщину и ее красоту и то, как ее мучил этот проклятый, с  кото-
рым она провела уже двадцать пять лет, и что с ней случилось из-за  меня
одного. И я размышлял о моем отце и его царстве и о том, как я стал дро-
восеком, и как после ясных дней моя жизнь замутилась. Я заплакал и  про-
изнес такой стих:
   "И если судьба тебя поразит, то знай:
   Сегодня легко тебе, а завтра труднее жить".
   И я пошел и пришел к моему товарищу-портному и  увидел,  что,  ожидая
меня, он мучается, как на горячих сковородках. "Вчерашнюю ночь мое серд-
це было с тобою, - сказал он, - и я боялся, что тебя  постигла  беда  от
дикого зверя или чего другого. Слава Аллаху за твое спасение!" И я  поб-
лагодарил его за его заботливость и пошел в свою комнату и стал раздумы-
вать о том, что со мной случилось, и упрекая себя за свою болтливость  и
за то, что толкнул ту нишу ногой.
   И когда я так раздумывал, вдруг вошел ко мне мой друг-портной и  ска-
зал мне: "О юноша, на дворе старик персиянин, который спрашивает тебя, и
с ним твой топор и твой башмак. Он принес их дровосекам и сказал им:  "Я
вышел, когда муэдзин  призывал на утреннюю молитву,  и  наткнулся  на
эти вещи и не знаю, чьи они. Укажите мне, где их владелец?" И  дровосеки
указали ему на тебя, узнав твой топор, и он сидит в моей лавке. Выйди же
к нему, поблагодари его и возьми твой топор и твой башмак".
   И, услышав эти слова, я побледнел и расстроился, и в это время  земля
в моей келье вдруг раздалась и появился персиянин, и оказалось, что  это
ифрит. Он пытал ту женщину крайней пыткой, но она ни в чем ему не  приз-
налась, и тогда он взял топор и башмак и сказал ей: "Если я Джирджис  из
потомства Ибдиса, то я приведу владельца этого топора и башмака!"  И  он
пришел с такой уловкой к дровосекам и вошел ко мне и, не дав мне  сроку,
похитил меня и полетел и поднялся и опустился и погрузился под землею, а
я не сознавал самого себя. Потом он вошел со мной во дворец, где я  был,
и я увидел ту женщину, которая лежала, растянутая между кольями и  обна-
женная, и кровь стекала с ее боков. И из глаз  моих  полились  слезы,  а
искрит взял эту женщину и сказал ей: "О развратница, не это ли твой воз-
любленный?" Но женщина посмотрела на меня и сказала: "Я его не знаю и не
видела его раньше этой минуты". - "И после такой  пытки  ты  не  призна-
ешься!" - воскликнул ифрит. И женщина сказала: "Я в жизни его не видела,
и Аллах не позволяет мне на него солгать". - "Если ты его не  знаешь,  -
сказал ифрит, - возьми этот меч и сбей ему голову". И она  взяла  меч  и
подошла ко мне и встала у меня в головах, а я сделал ей знак  бровью,  и
слезы текли у меня по щекам. И она поняла мой знак и мигнула мне и  ска-
зала: "Все это ты с нами сделал!" А я сказал ей знаками:  "Сейчас  время
прощения", - и язык моего положения говорил:
   "Мой взгляд на уста мои вещает, и ясно вам,
   И страсть объявляет то, что в сердце скрываю я.
   Когда же мы встретились, и слезы лились мои,
   Безгласен я сделался, но взор мой о вас вещал.
   Она указала мне, и понял я речи глаз,
   И пальцем я дал ей знак, и был он понятен.
   И все, что нам надобно, бровями мы делаем;
   Молчим мы, и лишь любовь за нас говорит одна".
   И когда я окончил стихи, о госпожа моя, девушка выронила из рук меч и
воскликнула: "Как я отрублю голову тому, кого я не знаю  и  кто  мне  не
сделал зла? Этого не позволяет моя вера!" И она отошла  назад,  а  ифрит
сказал: "Тебе не легко убить твоего возлюбленного, так как он проспал  с
тобой ночь, и ты терпишь такую пытку и не  хочешь  признаться!  Но  лишь
сходное сочувствует сходному!" После этого ифрит обратился ко мне и ска-
зал: "О человек, а ты не знаешь эту женщину?" - "А кто она такая? - ска-
зал я. - Я совершенно ее не видел до этого времени". - "Так возьми меч и
скинь ей голову, и я дам тебе уйти и не стану тебя  мучить  и  удостове-
рюсь, что ты ее совершенно не знаешь", - сказал ифрит. "Хорошо", - отве-
тил я и, взяв меч, с живостью выступил вперед и поднял руку.  И  женщина
сказала мне бровью: "Я не погрешила перед тобой, -  так  ли  ты  воздашь
мне?" И я понял, что она сказала, и сделал ей знак, означающий:  "Я  вы-
куплю тебя своей душой". А язык нашего положения написал:
   "Как часто влюбленные взором своим
   Любимой о тайнах души говорят,
   И взоры их глаз говорят им: "Теперь
   узнал я о том, что случилось с тобой".
   Как дивны те взгляды любимой в лицо,
   Как чудно хорош изъясняющий взор!
   Вот веками пишет один, а другой
   Зрачками читает посланье ею".
   И из моих глаз полились слезы, и я бросил из рук  меч  и  сказали  "О
сильный ифрит и могучий храбрец! Если женщина, которой недостает  ума  и
веры, не сочла дозволенным скинуть мне голову, как может быть  дозволено
мне обезглавить ее, когда я ее в жизни не видел? Я не сделаю  этого  ни-
когда, хотя бы мне пришлось выпить чашу смерти и гибели". - "Вы  знаете,
что между вами было дело! - вскричал ифрит, - и я покажу вам последствия
ваших дел!" И, схватив меч, он ударил женщину по руке и отрубил ее и за-
тем ударил по другой и отрубил ее, и он отсек ей четыре  конечности  че-
тырьмя ударами, а я смотрел на это и был убежден, что  умру.  И  женщина
сделала мне знак глазами, как бы прощаясь, а ифрит воскликнул: "Ты  пре-
любодействуешь глазами!" - и, ударив ее, отмахнул ей голову. После этого
ифрит обратился ко мне и сказал: "О человек, по нашему закону, если жен-
щина совершила блуд, нам дозволено ее убить, а я похитил эту  женщину  в
ночь ее свадьбы, когда ей было двенадцать лет, и  она  не  знала  никого
кроме меня, и каждые десять дней я на одну ночь приходил к ней и являлся
в образе персиянина. И убедившись, что она меня обманула, я убил  ее,  а
что до тебя, то я не уверен, что ты обманул меня с нею, но  я  никак  не
могу оставить тебя невредимым. Выскажи же мне свое желание".
   И я обрадовался до крайности, о госпожа, и спросил: "Чего же мне  по-
желать от тебя?" И ифрит ответил: "Выбирай, в какой образ тебя обратить:
в образ собаки, осла пли обезьяны". И я сказал, жаждая, чтоб он  простил
меня: "Клянусь Аллахом, если ты меня простишь, Аллах простит тебя за то,
что ты простил мусульманина, который не сделал тебе зла". И я умолял его
упорнейше с мольбой и плакал перед ним и говорил: "Я несправедливо  оби-
жен". Но ифрит воскликнул: "Не затягивай со мною твои речи! Я  не  далек
от того, чтобы убить тебя, но я предоставляю тебе выбор". - "О ифрит,  -
сказал я, - тебе более подобает меня простить. Прости меня, как  внушив-
ший зависть простил завистнику". - "А как это было?" - спросил ифрит.

   СКАЗКА О ЗАВИСТНИКЕ И ВНУШИВШЕМ ЗАВИСТЬ

   Говорят, о ифрит, - сказал я, - что в одном городе было два человека,
жившие в двух смежных домах с общим простенком, и один из них  завидовал
другому и поражал его глазом и силился повредить ему. И он все время ему
завидовал, и его зависть так усилилась, что он стал вкушать мало пищи  и
сладости сна, а у того, кому он завидовал, только прибавлялось добра,  и
всякий раз" как сосед старался ему повредить, его благосостояние  увели-
чивалось, росло и процветало. Но внушивший зависть узнал, что сосед  за-
видует ему и вредит, и уехал от соседства с ним и удалился от его  земли
и сказал: "Клянусь Аллахом, я покину из-за него мир!" И он  поселился  в
другом городе и купил себе там землю (а на этой улице был старый  ороси-
тельный колодец), и построил для себя у колодца келью и, купив себе все,
что ему было нужно, стал поклоняться Аллаху великому, предаваясь молитве
с чистым сердцем.
   И к нему со всех сторон приходили нуждающиеся и бедные, и слух о  нем
распространился в этом городе, и весть дошла до его соседа-завистника, и
тот узнал о благе, которого он достиг, и о том, что вельможи города  хо-
дят к нему. И он вошел в келью, и его сосед, внушивший зависть, встретил
его пожеланием простора и уюта и оказал ему крайнее  уважение.  И  тогда
завистник сказал ему: "У меня с тобой будет разговор, и  в  нем  причина
моего путешествия к тебе. Я хочу тебя порадовать; встань же  и  пройдись
со мною по твоей келье". И внушивший Зависть поднялся и взял  завистника
за руку, и они прошли до конца кельи, и завистник  сказал:  "Вели  твоим
факирам, чтобы они пошли в свои кельи. Я скажу тебе только в тайне, что-
бы никто не слышал нас". И внушивший зависть сказал факирам: "Войдите  в
свои кельи", и они сделали так, как он им приказал, а внушивший  зависть
прошел немного с завистником и дошел с ним до старого колодца. И завист-
ник толкнул внушившего зависть и сбросил его в колодец, когда  никто  не
знал этого, и пошел своей дорогой, думая, что убил его.
   А в колодце жили джинны, и они подхватили внушившего  зависть  и  ма-
ло-помалу спустили его и посадили на камень  и  спросили  один  другого:
"Знаете ли вы, кто это?" - "Нет", - ответили джинны. И тогда один из них
сказал: "Это человек, внушивший зависть, который бежал от  завистника  и
поселился в нашем городе. Он воздвиг ту келью и развлекал нас своими мо-
литвами и чтением Корана, а завистник пришел к нему и встретился с ним и
ухитрился сбросить его к нам. А весть о нем дошла в сегодняшний вечер до
султана этого города, и он решил Завтра посетить его ради своей дочери".
- "А что с его дочерью?" - спросил кто-то из них. И  говоривший  сказал:
"Она одержимая; в нее влюбился джинн Маймун ибн Дамдам, и если бы старец
знал для нее лекарство, он бы наверное ее исцелил. А лекарство для нее -
самая пустая вещь". - "А какое же это лекарство?" -  спросил  кто-то  из
джиннов. И говоривший ответил: "У черного кота, что у него в келье, есть
на конце хвоста белая точка величиною с дирхем. Пусть возьмет  семь  во-
лосков из этих белых волос и окурит ими царевну, и марид уйдет у нее  из
головы и никогда не воротится к пей, и она тотчас же вылечится".
   И все это происходило, о ифрит, а внушавший зависть слушал. Когда  же
настало утро и взошла заря и Заблистала, нищие пришли к старцу и  увиде-
ли, что он поднимается из колодца, и он стал великим в их  глазах.  А  у
внушившего зависть не было другого лекарства, кроме черного кота,  и  он
взял из белой точки, что была у него на хвосте, семь волосков и  спрятал
их у себя. И едва взошло солнце, как прибыл царь со своими вельможами, а
остальной свите приказал стоять. Когда царь  вошел  к  возбудившему  за-
висть, тот сказал: "Добро пожаловать!" - и,  велев  ему  подойти  ближе,
спросил: "Хочешь, я открою тебе, для чего ты ко мне прибыл?" - "Хорошо",
- ответил царь. И старец сказал: "Ты прибыл, чтобы посетить  меня,  а  в
душе хочешь меня спросить о своей дочери". - "Да, праведный  старец!"  -
воскликнул царь. И внушивший зависть сказал: "Пошли кого-нибудь привести
се, и я надеюсь, что, если захочет Аллах великий, она сию же минуту  ис-
целится".
   И царь обрадовался и послал своих телохранителей, и они принесли  ца-
ревну со скрученными руками, закованную в цепи,  и  возбудивший  зависть
посадил со и покрыл ее покрывалом и, вынув волоса, окурил ее ими. И тот,
кто был над ее головой, испустил крик и покинул ее, а девушка  пришла  в
разум и закрыла себе лицо и спросила: "Что это происходит и  кто  привел
меня в это место?" И султан обрадовался радостью, которой нет сильнее, и
поцеловал ее в глаза и поцеловал руки у старца, возбудившего зависть,  а
после того он обернулся к вельможам своего царства и спросил их: "Что вы
скажете? Чего заслуживает тот, кто исцелил мою  дочь?"  -  "Жениться  на
пей", - отвечали они. И царь воскликнул: "Вы сказали правду!"  Потом  он
выдал дочь замуж за внушившего зависть, и тот  сделался  зятем  царя.  А
спустя немного умер везирь, и царь спросил: "Кого сделаем везирем?" -  и
ему сказали: "Твоего зятя". И ею сделали везирем, и еще  немного  спустя
умер султан, и когда спросили: "Кого сделаем царем?" - ответили:  "Вези-
ря". И везиря сделали султаном, и он стал царем и правителем.
   Однажды царь сел на коня, и завистник проходил по его дороге, и вдруг
видит: тот,  кому он завидовал, в царственном великолепии, среди эмиров,
везирей и  вельмож своего царства! И взор царя упал на завистника,  и он
повернулся и сказал одному из своих везирей: "Приведи ко мне этого чело-
века и не устрашай его". И везирь пошел и привел его соседа, завистника.
А царь  сказал: "Дайте ему тысячу москалей из моей казны и принесите ему
двадцать тюков  товаров и пошлите с ним стражника, чтобы он доставил его
в город", - и потом он простился с ним и уехал,  не наказавши его за то,
что он сделал с ним.
   Посмотри же, ифрит, как возбудивший зависть простил завистника и  как
тот сначала завидовал ему, потом причинил ему вред и отправился к нему и
довел до того, что бросил его в колодец, и хотел его  убить,  но  он  не
воздал ему за его это, а простил ему и отпустил".
   И я заплакал, о госпожа, перед ифритом горьким плачем,  которого  нет
сильнее, и произнес:
   "Отпускай преступным: всегда мужи разумные
   Одаряли злого прощением за зло его.
   Я объял проступки все полностью и сверил их все,
   Обоими же ты все виды прощенья - будь милостив.
   И пусть тот, кто ждет себе милости от высшего,
   Отпускает низшим проступки их и прощает их".
   "Чтобы тебя убить или простить, - сказал ифрит, - Я непременно закол-
дую тебя!" И он оторвал меня от земли и взлетел со мною на  воздух,  так
что я увидел под собой землю, как чашку посреди воды. Потом он  поставил
меня на гору и, взяв немного земли, побормотал над нею и  поколдовал  и,
осыпав меня ею, воскликнул: "Перемени этот образ на образ обезьяны!"
   С того времени я сделался обезьяной столетнего  возраста.  И,  увидев
себя в этом гадком образа я заплакал ко самом себе, но был стоек  против
несправедливости судьбы, ибо знал, что время не благоволит никому.  И  я
спустился с горы вниз и увидел широкую равнину и шел до конца месяца,  и
путь мой привел меня к берегу соленого моря. И я простоял некоторое вре-
мя и вдруг вижу - корабль посреди моря, и ветер благоприятствует ему,  и
он идет к берегу. И я скрылся за камнем на краю берега и подождал,  пока
пришел корабль, и взошел на него, и один из едущих воскликнул:  "Уведите
от нас этого злосчастного!" - "Мы его убьем", - сказал капитан.  А  тот,
другой, вскричал: "Я убью его вот этим мечом!" Но я схватил капитана  за
полу и заплакал, и мои слезы потекли, и капитан  сжалился  надо  мною  и
сказал: "О купцы, эта обезьяна прибегла к моей защите, и  я  защищу  ее.
Она под моим покровительством, и пусть никто ее не беспокоит и не досаж-
дает ей". И капитан стал обращаться со мной милостиво, и, что бы  он  ни
говорил мне, я понимал и исполнял все его дела и служил ему на  корабле,
и он полюбил меня. Ветер благоприятствовал кораблю в течение  пятидесяти
дней, и мы пристали к большому городу, где было множество людей,  сосчи-
тать число которых может только Аллах.
   И в тот час, когда мы прибыли, наш корабль остановился, и вдруг к нам
явились невольники от царя города и поднялись на наше судно и поздравили
купцов с благополучием и сказали: "Наш царь поздравляет вас с благополу-
чием и посылает вам этот свиток бумаги, - пусть каждый из вас напишет на
нем одну строчку". Дело в том, что у царя был  везирь-чистописец,  и  он
умер, и султан поклялся и дал великие клятвы, что с дела с везирем  лишь
того, кто пишет так, как он. И они подали купцам бумажный свиток  длиной
в десять локтей и шириной в локоть, и каждый, кто умел писать,  написал,
до последнего. И тогда я поднялся, будучи в образе  обезьяны,  и  вырвал
свиток у них из рук, и они испугались, что я порву  его,  и  стали  меня
гнать криками, но я сделал им знак: "Я умею писать!" И  капитан  знаками
сказал им: "Пусть пишет; если он станет царапать,  мы  его  прогоним  от
нас, а если напишет хорошо,  я  сделаю  его  своим  сыном.  Я  не  видел
обезьяны понятливее, чем эта". И я взял калам [34]  и,  набрав  из  чер-
нильницы чернил, написал почерком рика такое двустишие:
   Судьбою записаны милости знатных,
   Твоя ж не написана милость досель.
   Так пусть же Аллах не лишит нас тебя -
   Ведь милостей всех ты и мать и отец.
   И я написал почерком рейхани:
   Перо его милостью объемлет все области,
   И все охватил миры своею он щедростью.
   Нельзя Нил египетский сравнить с твоей милостью,
   Что тянется к странам всем рукой с пятью пальцами.
   И почерком сульс я написал:
   Всяк пишущий когда-нибудь погибнет,
   Но все, что пишут руки его, то вечно.
   Не вздумай же ты своею писать рукою
   Другого, чем то, что рад ты, воскреснув, видеть.
   И еще я написал почерком несхи:
   И когда пришла о разлуке весть, нам назначенной
   Переменой дней и судьбой, всегда превратной,
   Обратились мы ко устам чернильниц, чтоб сетовать
   На разлуки тяжесть концами острых перьев.
   И дальше я написал почерком тумар:
   Халифат не вечен для правящих, поистине,
   А коль споришь ты, скажи же мне, где первые?
   Благих поступков сажай посевы в делах своих;
   Коль низложен будешь, посевы эти останутся
   И почерком мухаккик я написал:
   Открывши чернильницы величья и милостей,
   Налей в них чернила ты щедрот и достойных дел.
   Пиши же всегда добром, когда точно можешь ты,
   Тогда вознесешься ты высоко пером своим.
   Потом я подал им свиток, и они написали каждый по  строчке,  а  после
этого невольники взяли свиток и отнесли его к парю.
   И когда царь посмотрел на свиток, ему  ни  понравился  ничей  почерк,
кроме моего, и он сказал  присутствующим:  "Отправляйтесь  к  обладателю
этого почерка, посадите его на мула и доставьте его с музыкой.  Наденьте
на него драгоценную одежду и приведите его ко мне". И, услышав слова ца-
ря, все улыбнулись, а царь разгневался и сказал: "О, проклятые, я  отдаю
вам приказание, а вы надо мной смеетесь!" - "О царь, - отвечали  они,  -
нашему смеху есть причина". - "Какая же?" - спросил царь, и они сказали:
"О царь, ты велел нам доставить к тебе того, кто написал этим  почерком,
но дело в том, что это написала обезьяна, а не человек, и она у капитана
корабля". - "Правда ли то, что вы говорите?" - спросил царь, и они отве-
тил: "Да, клянемся твой милостью!" И царь удивился их словам и  затрясся
от восторга и воскликнул: "Я хочу купить эту обезьяну у капитана!"
   Потом он послал на корабль гонца и с ним мула,  одежду  и  музыку,  и
сказал: "Непременно наденьте на него эту одежду, посадите его на мула  и
доставьте его с корабля!" И они пришли на корабль и взяли меня у каштана
и, надев на меня одежду, посадили меня на мула, и люди оторопели, и  го-
род перевернулся из-за меня вверх дном, и все стали на меня смотреть.
   И когда меня привели к царю и он меня встретил,  я  поцеловал  трижды
землю меж его рук, а потом он приказал мне сесть, и я присел на  колени,
и все присутствующие люди удивились моей вежливости, и больше всех  изу-
мился царь. Потом царь приказал народу уйти, и все удалились, и  остался
только я, его величество царь, евнухи и маленький невольник. И царь при-
казал, и подали скатерть кушаний, и на пей было все, что скачет,  летает
и спаривается в гнездах: куропатки, перепелки и прочие виды птиц. И царь
сделал мне знак, чтобы я ел с ним, и я поднялся и  поцеловал  перед  ним
землю, а потом я сел и принялся есть, и затем скатерть убрали, и я  семь
раз вымыл руки и, взяв чернильницу и калам, написал такие стихи:
   Постой хоть недолго ты у табора мисок,
   И плачь об утрате ты жаркого и дичи.
   Поплачь, о ката, со мной, - о них вечно плачу я -
   О жареных курочках с размолотым мясом!
   О горесть души моей о двух рыбных кушаньях!
   Я ел на лепешке их из плотного теста.
   Аллаха достоин вид жаркого! Прекрасен он,
   Когда обмакнешь ты жир в разбавленный уксус.
   Коль голод трясет меня, всегда поглощаю я
   С почтеньем пирог мясной - изделье искусных
   Когда развлекаюсь я и ем, я смущен всегда
   Убранством и сменами столов и посуды.
   Терпенье, душа! Судьба приносит диковины,
   И если стеснит она, то даст облегченье.
   Потом я поднялся и сел поодаль, и царь посмотрел на то, что  я  напи-
сал, и, прочтя это, удивился и воскликнул; "О диво! Это  обезьяна,  и  у
нее такое красноречие и почерк! Клянусь Аллахом,  это  самое  диковинное
диво!" Затем царю подали особый напиток в стеклянном сосуде, и царь  вы-
пил и протянул мне, и я поцеловал землю и выпил и написал на сосуде:
   Был огнями сжигаем я на допросе,
   Но в несчастье нашли меня терпеливым.
   Потому-то всегда в руках меня носят
   И прекрасных уста меня лобызают.
   И еще:
   Похищает свет утра мрак, дай же выпить
   Мне напитка, что ум людей отнимает.
   Я не знаю - так ясен он и прозрачен, -
   Он ли в кубке, иль кубок в нем пребывает.
   И царь прочитал стихи и вздохнул и воскликнул: "Если б подобная обра-
зованность была у человека, он бы наверное превзошел людей своего века и
времени!" Потом он пододвинул ко мне шахматную доску и спросил: "Не  хо-
чешь ли сыграть со мной?" И я сделал головой Знак: "Да", -  и,  подойдя,
расставил шахматы и сыграл с царем два раза и победил  его,  и  ум  царя
смутился. А потом я взял чернильницу и калам и написал  на  доске  такое
двустишие:
   Целый день два войска в бою жестоком сражаются,
   И сраженье их все сильней кипит и жарче.
   Но лишь только мрак пеленой своей их окутает,
   На одной постели заснут они все вместе.
   И когда царь прочитал это двустишие, он изумился и пришел в  восторг;
его охватила оторопь,  и  он  сказал  евнуху:  "Пойди  к  твоей  госпоже
Ситт-аль-Хусн и скажи ей: "Поговори с царем!", чтобы она пришла  и  пос-
мотрела на эту удивительную обезьяну". И евнух скрылся и вернулся вместе
с царевной, и, посмотрев на меня, она закрыла лицо и сказала: "О  батюш-
ка, как могло быть приятно твоему сердцу прислать за мной, чтобы показы-
вать меня мужчинам?"
   "О Ситт-аль-Хусн, - сказал царь, - со  мною  никого  нет,  кроме  ма-
ленького невольника и евнуха, который воспитал тебя, а я - твой отец. От
кого же ты закрываешь свое лицо?" И она отвечала: "Эта обезьяна -  гоно-
ша, сын царя, и отца его зовут Эфтимарус, владыка Эбечовых островов.  Он
заколдован, его заколдовал ифрит Джирджис из рода Иблиса, а он убил  его
жену, дочь царя Эфитамуса. И тот, про кого ты говоришь, что он обезьяна,
на самом деле муж, ученый и разумный". И царь удивился словам своей  до-
чери и посмотрел на меня и спросил: "Правда ли то, что она  говорит  про
тебя?" - и я сказал головою: "Да", - и заплакал. "Откуда же  ты  узнала,
что он заколдован?" - спросил царь свою дочь, и она  сказала:  "Со  мной
была, когда я была маленькая, одна старуха, хитрая колдунья, и она  нау-
чила меня искусству колдовать, и я его хорошо запомнила и усвоила.  И  я
заучила сто семьдесят способов из способов  колдовства,  и  малейшим  из
этих способов я могу перенести камни твоего города на гору Каф и превра-
тить его в полноводное море, а обитателей его обратить в рыб посреди не-
го". - "О дочь моя, - воскликнул царь, - заклинаю тебя жизнью,  освободи
этого юношу, и я сделаю его своим везирем, ибо это юноша умный и  прони-
цательный". -"С любовью и охотой", - отвечала царевна и взяла в руку нож
и провела круг..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Четырнадцатая ночь

   Когда же настала четырнадцатая ночь, она сказала: "Дошло до  меня,  о
счастливый царь, что второй календер говорил женщине: "О царевна, о гос-
пожа моя, взяла в руку нож, на котором были написаны еврейские имена,  и
начертила им круг посреди залы и в нем написала имена и заклинания и по-
колдовала и прочла слова понятные и слова непонятные, и через минуту мир
покрылся над нами мраком, и ифрит вдруг спустился к нам и своем  виде  и
обличье, и руки у него были как вилы, ноги как мачты, а  глаза  как  две
огненные искры. И мы испугались его, и царевна воскликнула: "Нет ни при-
юта тебе, ни уюта!" - а ифрит принял образ льва и закричал ей: "О обман-
щица, ты нарушила клятву и обет! Разве мы не поклялись друг  другу,  что
не будем мешать один другому?"
   "О проклятый, и для подобного тебе у меня будет клятва?"  -  отвечала
царевна. И ифрит вскричал: "Получи то, что пришло к тебе!"
   Тут лев разинул пасть и ринулся на девушку, но она поспешно взяла во-
лосок из своих волос и потрясла его в руке и пошевелила над ним  губами,
и волос превратился в острый меч, и она ударила им льва, и он разделился
на две части. И голова его превратилась в скорпиона, а  женщина  обрати-
лась в большую змею и ринулась на этого  проклятого,  который  имел  вид
скорпиона, и между ними завязался жестокий бой. И потом скорпион превра-
тился в орла, а змея в ястреба, и она полетела за орлом  и  преследовала
его некоторое время, и тогда орел сделался черным котом, а девушка прев-
ратилась в полосатого волка, и они долго бились во дворце.
   И кот увидел, что он побежден, и превратился в большой  красный  гра-
нат, и гранат упал на середину водоема, бывшего во дворце, и волк  подо-
шел к нему, а гранат взвился на воздух и упал на плиты дворца и  разбил-
ся, и все зернышки рассыпались по одному, и земля во дворце стала  полна
зернышек граната. И тогда волк встряхнулся и превратился в петуха и стал
подбирать зернышки и не оставил ни одного зернышка, но по предопределен-
ному велению одно зернышко притаилось у края водоема. И  петух  принялся
кричать и хлопать крыльями и делал нам знаки клювом, но мы не  понимали,
что он говорит, и тогда он закричал на нас криком, от которого нам пока-
залось, что дворец опрокинулся на нас, и  стал  кружить  по  всему  полу
дворца. Он увидел зерно, притаившееся у края водоема, и ринулся на него,
чтобы его склевать, но зернышко вдруг метнулось в воду, бывшую в  водое-
ме, и, обратившись в рыбу, скрылось в глубине воды.
   И тогда петух принял вид огромной рыбы и нырнул за рыбкою  и  скрылся
на некоторое время, а потом мы услышали, что раздались крики,  вопли,  и
перепугались.
   И после этого появился ифрит, подобный языку пламени,  и  он  разевал
рот, из которого выходил огонь, и из его глаз и носа шел огонь и дым.  И
девушка тоже вышла, подобная громадному огненному углю, и она  сражалась
с ним некоторое время, и огонь сомкнулся над ними, и  дворец  наполнился
дымом. И мы скрылись в дыму и хотели погрузиться в воду,  опасаясь  сго-
реть и погибнуть, и царь воскликнул: "Нет мощи и силы, кроме как у Алла-
ха, высокого, великого! Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвра-
щаемся! О, если бы мы не возложили на нее  подобного  ради  освобождения
этой обезьяны! Мы отягчили ее великой тяготой с этим проклятым  ифритом,
которого не одолеть всем ифритам, существующим на земле! О, если  бы  мы
не знали этой обезьяны, да не благословит Аллах ее и час  ее  появления!
Мы хотели сделать добро ради великого Аллаха и освободить ее от  чар,  и
нас постигло сердечное мучение!"
   А что до меня, госпожа моя, то язык был у меня связан, и я не мог ни-
чего сказать царю, и не успели мы очнуться, как  ифрит  закричал  из-под
огня и оказался подле нас в зале. Он дунул нам в лицо огнем, но  девушка
настигла его и подула ему в лицо, и в нас попали искры от нее и от него,
и ее искры не повредили нам, а из его искр одна  попала  мне  в  глаз  и
выжгла его, а я был в образе обезьяны. И царю в лицо тоже  попала  искра
из его искр и сожгла ему половину лица и бороду и нижнюю челюсть и  выр-
вала нижний ряд зубов, а другая искра попала в  грудь  евнуха  и  сожгла
его, и он в тот же час и минуту умер, и мы убедились,  что  погибнем,  и
потеряли надежду на жизнь.
   И мы были в таком состоянии и вдруг слышим, кто-то восклицает: "Аллах
велик! Аллах велик! Он помог и поддержал и покинул того, кто  не  принял
веру Мухаммеда, месяца веры!" И вдруг, оказалось, царевна сожгла ифрита,
и он стал кучей пепла. И девушка подошла к нам и сказала: "Принесите мне
чашку воды!" И ей принесли чашку, и она проговорила что-то, чего  мы  не
поняли, а потом брызнула на меня водой и сказала: "Освободись,  заклинаю
тебя истиною истинного и величайшим именем Аллаха, и прими свой первона-
чальный образ".
   И я встряхнулся, и вдруг вижу -  я  человек,  каким  был  прежде,  но
только мой глаз пропал, а девушка воскликнула: "Огонь, огонь! О батюшка,
я уже не буду жить! Я не привыкла биться с джиннами, а будь он из людей,
я бы давно убила его. Я стала бессильна лишь тогда, когда гранат  рассы-
пался, и я подобрала его зерна, но забыла то зернышко, где был дух джин-
на, а если бы я его подобрала, он бы наверное тотчас же умер.  Но  я  не
знала этого, по воле судьбы и рока, и вдруг он явился, и у  меня  с  ним
был жестокий бой под землею, в воде и в воздухе, и  всякий  раз,  как  я
открывала над ним врата колдовства, он тоже открывал  врата  надо  мною,
пока не открыл надо много врат огня, а мало кто, когда  открываются  над
ним врата огня, от него спасается. Но мне помогла против него судьба,  и
я сожгла его раньше себя, предложив ему прежде принять  веру  ислама.  А
что до меня, я умираю, и да будет Аллах для вас моим преемником".
   И она стала взывать к Аллаху о помощи и непрестанно призывала на  по-
мощь от огня, и вдруг темные искры поднялись к ее груди и  распространи-
лись до лица, и когда они достигли лица девушки, она заплакала  и  воск-
ликнула:
   "Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и что Мухаммед-посланник
Аллаха!" И потом мы взглянули на нее, и вдруг видим, - она  стала  кучею
пепла рядом с кучею от ифрита. И мы опечалились о ней,  и  мне  хотелось
быть на ее месте и не видеть, как это прекрасное лицо, сделавшее мне та-
кое благо, превратилось в пепел, но приговор Аллаха неотвратим.
   И когда царь увидел, что его дочь превратилась в кучу пепла, он выщи-
пал остаток своей бороды, стал бить себя по  лицу  и  разорвал  на  себе
одежды, и я сделал так же, как он, и мы заплакали о девушке.  И  подошли
придворные и вельможи царства и увидели султана в  состоянии  небытия  и
две кучи пепла. И они удивились и походили немного вокруг царя,  а  тот,
когда очнулся, рассказал им, что случилось у его дочери с ифритом, и это
было для них великим несчастьем, и женщины и девушки закричали, и царев-
ну оплакивали семь дней.
   И царь приказал выстроить над прахом своей дочери  большой  купол,  и
под ним зажгли свечи и светильники, а пепел ифрита развеяли по  воздуху,
чтобы проклял его Аллах. И после этого царь заболел болезнью, от которой
был близок к смерти, и его болезнь продолжалась месяц, а потом он попра-
вился, и его борода выросла, и он призвал меня и сказал:  "О  юноша,  мы
проводили гремя в приятнейшей жизни,  в  безопасности  от  превратностей
судьбы, пока ты к нам не явился. О, если бы мы не сидели тебя и не виде-
ли твоей гадкой наружности! Из-за тебя мы претерпели лишения: во-первых,
я лишился моей дочери, которая стоила сотни мужчин, а во-вторых, со мной
случилось от огня то, что случилось, и я лишился своих зубов, и умер мой
евнух. А ни раньше, ни после этого мы ничего от тебя не видели.  По  все
от Аллаха, и нам и тебе; слава же Аллаху за то, что моя дочь  освободила
тебя и сама себя погубила! Но уходи, дитя мое, из моего  города,  доста-
точно того, что из-за тебя случилось. Все это было предопределено и  мне
и тебе, уходи же с миром, а если я еще раз тебя увижу, я убью тебя".
   И он закричал на меня, и я вышел от него, о госпожа, не веря в спасе-
ние, и не знал, куда идти. И в моем сердце прошло все то,  что  со  мной
случилось: как разбойники оставили меня на дороге, как я от них спасся и
шел месяц и вошел в город чужеземцем и встретился с портным и с женщиной
под землею и спасся от ифрита, после того как он был намерен убить меня,
и я вспомнил обо всем, что прошло в моем сердце, с начала  до  конца,  и
восхвалил Аллаха и воскликнул: "Ценою глаза, но не души!" И я  сходил  в
баню, прежде чем выйти из города, и обрил себе  бороду  и  надел  черную
власяницу и пошел наугад, о госпожа моя, и каждый день я плакал  и  раз-
мышлял о бедствиях, случившихся со мною, и о потере  глаза.  И  думая  о
случившемся со мною, я всякий раз плакал и говорил такие стихи:
   "Всемилостивым клянусь, смущенья, сомненья нет,
   Печали, не знаю как, меня окружили вдруг.
   Я буду терпеть, пока терпенье само не сдаст;
   Стерплю я, пока Аллах судьбы не решат моей.
   Стерплю, побежденный, я без стонов и жалобы,
   Как терпит возжаждавший в долине в полдневный зной.
   И буду терпеть, пока узнает терпение,
   Что вытерпеть горшее, чем мирра, я в силах был.
   Ничто ведь не горько так, как мирра, но будет ведь
   Еще боле горько мне, коль стойкость предаст меня.
   И тайна души моей - толмач моих тайных дум,
   И тайное тайн моих - о вас мысли тайные.
   И скалы б рассыпались, коль бремя мое несли б,
   И ветер не стал бы дуть, и пламя потухло бы.
   И если кто скажет мне, что жизнь иногда сладка,
   Скажу я: "Наступит день, что горше, чем мирры вкус".
   И я скитался по странам и приходил в города и  направился  в  Обитель
Мира - Багдад, надеясь дойти до повелителя правоверных и рассказать ему,
что со мной случилось. Я пришел в Багдад сегодня вечером и  нашел  моего
первого брата, вот этого, стоящим в недоумении, и сказал ему: "Мир с то-
бою!" - и побеседовал с ним, и вдруг подошел к нам  наш  третий  брат  и
сказал нам: "Мир с вами, я чужеземец", - и мы отвечали: "Мы  тоже  чуже-
земцы и пришли сюда в эту благословенную ночь". И  мы  пошли  втроем,  и
никто из нас не знал истории другого, и судьба привела нас к этому месту
и мы вошли к вам. Вот причина того, что я обрил бороду и усы  и  лишился
глаза".
   "Поистине, твоя история удивительна,  -  сказала  госпожа  жилища.  -
Пригладь себе голову и уходи своей дорогой". - "Я не уйду, пока не услы-
шу истории моих товарищей", - сказал второй календер.

   РАССКАЗ ТРЕТЬЕГО КАЛЕНДЕРА

   И тогда выступил вперед третий календер и сказал: "О благородная гос-
пожа, моя история не такова, как истории этих двоих.  Нет,  моя  история
удивительнее и диковиннее, и я из-за нее обрил  себе  бороду  и  потерял
глаз. Этих двоих поразила судьба и рок, а я своей рукой навлек  на  себя
удар судьбы и заботу. А именно, я был царем,  сыном  паря,  и  мой  отец
скончался, и я взял власть после него и управлял и был справедлив и  ми-
лостив к подданным.
   И была у меня любовь к путешествиям по морю на корабле, а  наш  город
лежал на море, которое было обширно, и вокруг нас были острова,  большие
и многочисленные, посреди моря. И у меня было в море пятьдесят  кораблей
торговых и пятьдесят кораблей поменьше, для прогулок,  и  сто  пятьдесят
судов, снаряженных для боя и священной войны. И я захотел посмотреть  на
острова и вышел с десятью кораблями, взял запасов на целый месяц, и ехал
двадцать дней, и когда наступила какая-то ночь, на нас  подул  противный
ветер, и на море поднялись большие волны, которые бились одна о  другую.
И мы отчаялись в жизни, и нас покрыл густой мрак, и  я  воскликнул:  "Не
достоин похвалы подвергающийся опасности, даже если он и спасется!" И мы
стали взывать к Аллаху великому и умолять его, а ветер  все  дул  против
нас, и волны бились, пока не показалась заря, и тогда ветер стих, и море
успокоилось, а потом засияло солнце. И мы приблизились к острову и вышли
на сушу и сварили себе кое-чего поесть и поели, а затем мы отдохнули два
дня и еще двадцать дней проехали. И воды смешались перед  нами  и  перед
капитаном, и капитан перестал узнавать море,  и  мы  сказали  дозорному:
"Поднимись на мачту и осмотра море". И он влез на мачту  и  посмотрел  и
сказал капитану: "О капитан, я видел справа от меня рыбу на  поверхности
воды, а посмотрев на середину моря, я заметил вдали  что-то  такое,  что
кажется по временам черным, по временам белым". И, услышав слова  дозор-
ного, капитан ударил своей чалмой о землю,  стал  рвать  себе  бороду  и
воскликнул: "Зияете, что мы все погибли и никто из нас не спасется!"
   И он принялся плакать, и мы все заплакали о себе, и я сказал: "О  ка-
питан, расскажи нам, что видел дозорный". - "Знай, о господин мой, - от-
ветил капитан, - что мы сбились с дороги в тот день,  когда  против  нас
поднялись ветры и ветер успокоился лишь на следующий день  утром.  И  мы
простояли два дня и заблудились в море, и с той ночи прошел уже двадцать
один день, и нет для нас ветра, который бы снова пригнал нас туда,  куда
мы направлясмся. А завтра к концу дня мы достигнем горы из черного  кам-
ня, которую называют Магнитная гора (а вода насильно  влечет  нас  к  ее
подножию), и наш корабль распадется на части, и все гвозди корабля поле-
тят к этой горе и пристанут к ней, так как Аллах великий вложил  в  маг-
нитный камень тайну, именно ту, что к нему стремится все железное". И  в
этой горе много железа, а сколько - знает  только  Аллах  великий,  и  с
древних времен об эту гору разбивалось много  кораблей.  И  вблизи  моря
стоит купол из желтой меди, утвержденной на десяти столбах, а на  куполе
находится всадник и конь из меди, а у этого всадника в руке медное копье
и на груди его повешена свинцовая доска, на  которой  вырезаны  имена  и
заклинания. И губит людей, о царь, - говорит капитан, - именно  всадник,
сидящий на этом коне, и освобождение только тогда наступит, когда  всад-
ник упадет с коня".
   Потом, о госпожа моя, капитан заплакал горьким плачем,  и  мы  убеди-
лись, что погибаем несомненно, и  каждый  из  нас  простился  со  своими
друзьями и сделал завещание, на случай, если они спасутся. И мы не  зас-
нули в эту ночь, а когда настало утро, мы приблизились к  этой  горе,  и
воды влекли нас к ней силой. И когда корабль оказался у  подножия  горы,
он распался, и все железо и гвозди, бывшие в нем, вылетели и устремились
к магнитному камню и застряли в нем, и к концу дня мы все кружились вок-
руг горы, и некоторые из нас утонули, а другие спаслись, но  большинство
потонуло, и те, что спаслись, не знали друг о друге,  так  как  волны  и
противный ветер унесли всех в разные стороны.
   А что до меня, о госпожа, то Аллах великий спас  меня,  так  как  ему
угодны были мои несчастья, пытки и испытания, и я сел на доску из  досок
корабля, и ветер прибил ее к горе вплотную, и я нашел дорогу, ведущую на
вершину горы и пробитую в ней наподобие лестницы. И тогда я произнес имя
Аллаха великого..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Четырнадцатая ночь

   Когда же настала пятнадцатая ночь, она сказала:  "Дошло  до  меня,  о
счастливый царь, что третий календер говорил женщине (а все  собравшиеся
были связаны, и рабы стояли, держа мечи над их головой): "И тогда я про-
изнес имя Аллаха и взывал к нему и умолял его и цеплялся  за  выбоины  в
горе, и когда я немного поднялся, Аллах соизволил, чтобы  ветер  утих  в
тот же час, и помог мне подняться, так что я уцелел и взобрался на гору.
Но у меня был только один путь - к куполу, и я был крайне обрадован сво-
ему спасению.
   Войдя под купол, я совершил омовение и молитву в два раката [35] и благо-
даря Аллаха за то, что я спасся, и потом я заснул под куполом и  услышал
во сне, что кто-то говорит: "О ибн Хадыб, когда ты  проснешься  от  сна,
копай у себя под ногами: найдешь лук из меди и три  свинцовые  стрелы  с
написанными на них заклинаниями. Возьми лук и стрелы и стреляй во  всад-
ника, который на куполе, и избавь людей от этого  великого  бедствия.  И
когда ты метнешь стрелу во всадника, он упадет в морс, а лук его  упадет
около тебя, и тогда возьми лук и зарой его в том месте, где стоит  конь.
И когда ты это сделаешь, море выступит из берегов и поднимется и  станет
вровень с горой, и на нем появится челнок, в котором  будет  человек  из
меди (не тот, которого ты сбросил), и он подъедет к тебе с веслом в  ру-
ке. Садись с ним и не произноси имени великого Аллаха, а он станет грес-
ти и проедет с тобою десять дней, пока не доставит тебя в Море  Безопас-
ности, а прибывши туда, ты найдешь кого-нибудь, кто тебя приведет в твою
страну. И все это удастся тебе, если ты не назовешь имени Аллаха".
   И потом я пробудился от сна и с живостью встал и сделал так, как ска-
зал мне голос. И выстрелил во всадник" и сбросил его в море, и  его  лук
упал возле меня, и я взял лук и зарыл его. И тогда море взволновалось  и
поднялось и встало вровень с горой и сравнялось со мною, и не прошло бо-
лее минуты, как я увидел челнок посреди моря, который шел ко  мне,  и  я
восхвалил великого Аллаха.
   И когда челнок доплыл до меня, я увидел человека из  меди,  на  груди
которого была свинцовая доска с вырезанными на ней именами и заклинания-
ми, и я вошел в челнок молча, не говоря ничего. И  человек  греб  первый
день и другой и третий, до конца десяти дней, и  я  посмотрел  и  увидел
Острова Безопасности, и тогда я сильно обрадовался и от большой  радости
помянул Аллаха и воскликнул: "Во имя Аллаха! Нет бога, кроме Аллаха!
   Аллах велик!"
   И когда я это сделал, челнок выбросил меня в море, а потом возвратил-
ся и повернул в море. А я умел плавать и проплыл весь этот день до ночи,
так что мои руки утомились и плечи устали, и я обессилел и все время был
в опасности. И я произнес исповедание веры и убедился, что умру, но море
заволновалось от ветра, и ко мне подошла волна, словно большая крепость,
и подняла меня и выкипула, так что я оказался  на  суше,  ибо  так  было
угодно Аллаху. И я поднялся и выжал свою одежду и высушил ее и разостлал
на земле и проспал ночь, а когда наступило утро, я встал  и  осмотрелся,
куда мне пойти. Я увидел рощу и, войдя в нее, обошел ее кругом, и оказа-
лось, что то место, где я нахожусь, - небольшой остров, и море  окружает
его. И я воскликнул: "Всякий раз, как спасусь от  беды,  попадаю  в  еще
большую!"
   И когда я раздумывал о своем деле, желая смерти, я увидел издали  ко-
рабль с людьми, направляющийся к острову, на котором я  находился.  И  я
поднялся и залез на дерево, и вдруг корабль пристал вплотную, и  с  пего
сошли десять рабов, с которыми были заступы, и они  пошли  и,  дойдя  до
средины острова, разрыли землю и откопали опускную дверь и,  подняв  ее,
открыли вход в подземелье. После этого они вернулись на корабль, и пере-
несли оттуда хлеб, муку, масло, мед, скотину и утварь,  необходимую  для
жилья, и рабы до тех пор ходили на корабль и обратно, перенося с корабля
припасы и спускаясь вниз, пока по перенесли в яму все, что было  на  ко-
рабле. И после этого они сошли с корабля, неся с собою одежды что ни  на
есть лучшие, и посреди них был старик, который прожил сколько прожил,  и
судьба потрепала его, но пощадила. И он был точно мертвый и брошенный, в
голубой тряпке, которую продували ветры с запада и востока, как сказал о
нем поэт:
   Потряс меня рок и как потряс-то! -
   Ведь року присуща мощь и сила.
   Я раньше ходил, не утомляясь,
   Теперь не хожу и утомлен я.
   И рука старца была в руке прекрасного юноши, вылитого в форме красоты
и блеска и совершенства, так что его прелесть вошла в  поговорку.  И  он
был подобен свежей ветке и чаровал все сердца своей красотой и  все  умы
похищал своей нежностью, как сказал о нем поэт, говоря:
   Когда красу привели бы, чтоб с ним сравнить,
   В смущенье бы опустила краса главу.
   И если б ее спросили: "Видала ли ты
   Подобного?" - то сказала б: "Такого? Нет!"
   И они до тех пор шли, госпожа моя, пока не  пришли  к  двери,  и  все
спустились в подземелье и скрылись на час или больше, а потом  поднялись
наверх рабы и старик, но юноша не поднялся с ними, и они опустили дверь,
как она была, и сошли на корабль и исчезли с моих глаз. И когда они  уе-
хали, я спустился с дерева и, подойдя к  месту,  которое  они  завалили,
стал разрывать землю и переносить ее, и терпеливо трудился, пока не  уб-
рал всю землю и не обнаружил дверь, и оказалось, что она деревянная, ши-
риной в камень мельничного жернова. И я поднял дверь, и под  нею  оказа-
лась каменная сводчатая лестница, и я  удивился  этому  и  спустился  по
лестнице и, войдя до конца ее, увидел помещение, чистое и устланное все-
возможными коврами и шелковыми подстилками. И тот юноша сидел на высоком
седалище, опершись на круглую подушку, и в руках у него было опахало,  и
перед ним стояли благовония и цветы, и он был один.
   При виде меня лицо юноши пожелтело, а я приветствовал его  и  сказал:
"Успокой свою душу и умерь свой страх: тебе не будет вреда!  Я  человек,
как и ты, и сын царя, и судьба привела меня к тебе, чтобы я развлек тебя
в твоем одиночестве. Какова твоя история и что с тобой произошло, что ты
поселился под землею один?"
   Убедившись, что я из его породы, юноша обрадовался, и краска  возвра-
тилась к нему, и он велел мне приблизиться, и сказал: "О брат  мой,  моя
история удивительна!
   Мой отец торговец драгоценными камнями, и у него есть товары и рабы и
невольники-торговцы, которые ездят для него на кораблях с товарами в са-
мые отдаленные страны, и у них есть караваны верблюдов и большие деньги.
Но мой отец никогда не имел ребенка, и однажды он увидел во сне,  что  у
него родился сын, но жизнь его будет короткой. И он проснулся,  крича  и
плача, а на следующую ночь моя мать понесла, и отец отметил время  зача-
тия.
   И дни ее беременности кончились, и она родила меня.
   Мой отец обрадовался и устроил пиры и стал кормить бедных  и  нуждаю-
щихся, так как я был послан ему в конце его жизни. И он собрал звездоче-
тов и времяисчислителей и мудрецов того времени и  знатоков  рождений  и
гороскопов, и они исследовали положение звезд в день  моего  рождения  и
сказали отцу: "Твой сын проживет пятнадцать лет" к ему угрожают опаснос-
ти, но если он от них спасется, он будет жить долго. А причина его смер-
ти в том, что в Море Гибели есть магнитная гора, на которой стоит конь и
всадник из меди, а на груди всадника свинцовая доска.
   И когда всадник упадет с коня, твой сын умрет, через  пятьдесят  дней
после этого, убийца его будет тот, кто собьет всадника: это царь, и  зо-
вут его Аджиб ибн Хадыб".
   И мой отец сильно огорчился. И он воспитывал меня наилучшим  образом,
пока я не достиг пятнадцати лет, а десять дней тому назад до него  дошла
весть, что всадник упал в море и что того, кто его сбросил, зовут Аджиб,
сын царя Хадьтба, и мой отец испугался, что я буду убит, и перевез  меня
в это место. Вот моя история и причина моего одиночества".
   И, услышав эту историю, я изумился и сказал про себя: "Это все я сде-
лал! Но клянусь Аллахом, я никогда его не убью". - "О  господин  мой,  -
сказал я, - да избавишься ты от болезни и гибели! Если захочет Аллах ве-
ликий, ты не увидишь заботы, огорчения и расстройства. Я буду жить у те-
бя и прислуживать тебе и потом возвращусь своей дорогой, после того  как
пробуду с тобой эти дни".
   И я просидел, беседуя с ним, до ночи, а потом я встал, зажег  большую
свечу и заправил светильник, и мы  сидели,  поставив  сначала  кое-какую
еду. И мы поели, и я встал и поставил сладости, и мы лакомились и  сиде-
ли, беседуя друг с другом, пока не прошла большая часть  ночи.  И  юноша
лег, и я укрыл его и тоже лег, а наутро я поднялся и нагрел немного воды
и осторожно разбудил юношу, и когда он проснулся, я принес  ему  горячую
воду, и он вымыл лицо и сказал: "Да воздается тебе за это благом, о юно-
ша! Клянусь Аллахом, когда я спасусь от того, что со мной,  и  от  того,
чье имя Аджиб ибн Хадыб, я заставлю моего отца вознаградить  тебя.  Если
же я умру, мир тебе от меня".
   "Да не наступит день, когда тебя поразит зло, и да назначит Аллах мой
день раньше твоего дня!" - ответил я, а затем я подал кое-какой  еды,  и
мы поели, и я зажег ему куренья, и он надушился, а после этого я  сделал
для него триктрак, и мы стали с ним играть. Потом мы  поели  сладкого  и
играли до ночи, и я зажег свечи и подал ему и сидел, беседуя с ним, пока
от ночи осталось мало, и юноша лег, и я укрыл его и тоже лег. И так про-
должалось, о господин мой, дни и ночи, и в моем сердце возникла любовь к
юноше, и я забыл свою заботу и сказал в душе: "Солгали звездочеты!  Кля-
нусь Аллахом, я не убью его".
   И я служил юноше и разделял его трапезы и беседовал с ним до  истече-
ния тридцати девяти дней, а в ночь на сороковой день юноша обрадовался и
сказал: "О брат мой, слава Аллаху, который спас меня от  смерти,  и  это
случилось по твоему благовонию и по благословению твоего прихода. Я про-
шу Аллаха, чтобы он вознаградил тебя и твою землю. Но  я  хочу,  о  брат
мой, чтобы ты нагрел мне воды, я умоюсь и вымою себе тело". - "С любовью
и охотой", - ответил я и нагрел ему воду в большом количестве и внес  ее
к юноше и хорошо вымыл ему тело мукой волчьих бобов и натер его и  прис-
луживал ему и переменил ему одежду и постлал для него высокую постель. И
юноша подошел и кинулся на постель и прилег после бани и сказал: "О брат
мой, отрежь нам арбуза и полей его соком сахарного тростника".
   И я вошел в кладовую и нашел хороший арбуз, который лежал на блюде. И
я заговорил с юношей и сказал ему: "О господин мой, нет ли у тебя ножа?"
- "Вот он, над моей головой, на той верхней полке", - ответил юноша. И я
встал, торопясь, и взял нож, схватив его за конец, и стал спускаться на-
зад, и моя нога споткнулась, к я свалился на юношу с ножом в руке. И не-
медленно нож, сообразно тому, как было написано в  безначальности,  вон-
зился юноше в сердце, и он тотчас же умер.
   И когда он закончил свой срок и я понял, что  убил  его,  я  испустил
громкий крик, стал бить себя по лицу и разорвал на себе одежду  и  воск-
ликнул: "Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему  возвращаемся!  О  му-
сульмане, этому юноше осталось до истечения опасного срока в сорок дней,
о котором говорили звездочеты и мудрецы, только одна ночь, и предел жиз-
ни этого красавца должен был наступить от моей руки! О, если бы  мне  не
резать этого арбуза! Это поистине бедствие  и  печаль.  Но  пусть  Аллах
свершает дело, которое решено!.."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Шестнадцатая ночь

   Когда же настала шестнадцатая ночь, она сказала: "Дошло  до  меня,  о
счастливый царь, что Аджиб говорил женщине: "И, убедившись, что  я  убил
его, я встал и поднялся по лестнице и насыпал  обратно  землю  и  окинул
глазами море и увидел корабль, рассекавший море и направлявшийся к бере-
гу. Я испугался и сказал: "Сейчас они придут и найдут их дитя  убитым  и
узнают, что я убил его, и убьют меня несомненно!" И, подойдя к  высокому
дереву, я влез на него и закрылся его листьями, и не успел я усесться на
верхушке дерева, как появились рабы, и с ними появился тот дряхлый  ста-
рик, отец юноши. И они подошли к тому месту и, сняв землю, нашли дверь и
спустились и увидели, что юноша лежит и его лицо  сияет  после  бани,  и
одет он в чистое платье и нож воткнут ему в грудь.  И  они  закричали  и
заплакали и стали бить себя по лицу и взывать о горе и бедствии, и  ста-
рец на долгий час лишился сознания, и рабы подумали,  что  после  своего
сына он не будет жить.
   И они завернули юношу в его одежды и накинули на него шелковый плащ и
вышли к кораблю, и старец вышел позади них. И, увидав своего сына  лежа-
щим, он упал на землю и посыпал голову прахом и бил себя по лицу и  выр-
вал себе бороду. И он подумал  о  смерти  своего  сына  и  заплакал  еще
сильнее и лишился чувств, и тогда один из рабов поднялся и принес  кусок
шелковой материи, и старика положили на скамью и сели у него в  головах,
и все это время я был на дереве над их головой и смотрел,  что  происхо-
дит, и мое сердце поседело прежде, чем стала седою моя голова, из-за за-
бот и печалей, перенесенных мною. И я произнес:
   "Велики блага тайные Аллаха,
   Что скрыты от ума мужей разумных,
   Как много дел тебе противны утром,
   А вечером они приносят радость!
   Как часто нам легко вслед за мученьем!
   Так облегчи же грусть больного сердца!"
   О госпожа моя, старец все был без сознания, пока не  приблизился  за-
кат, а потом он очнулся, и, увидев своего сына, с которым случилось  то,
чего он боялся, он стал бить себя по липу и по голове и произнес:  "Раз-
лукой с любимыми все сердце истерзано,
   И слезы из глаз моих струятся потоками.
   Далеко желание ушло, о печаль моя,
   Что ныне придумаю? Скажу что? Что сделаю?
   О, если б не видел я ни разу возлюбленных!
   Владыки мои, как быть? - Стеснились пути мои.
   И как мне утешиться утехой, когда взыграл
   Огонь страсти в душе моей и ярко пылает там?
   О, если бы с ними я искал своей гибели!
   Меж мною и ими связь, которой нельзя порвать.
   Аллахом молю тебя, доносчик, помягче будь!
   И пусть единение меж нами продлится век.
   Как было прекрасно нам, когда единил нас дом
   И жили в блаженстве мы четой неразлучною,
   Пока не сразила нас стрела расставания.
   А кто может вынести стрелу расставания?
   Когда поразило те в любимом несчастие,
   В едином во дни его, исполненном прелести,
   Сказал я, а речь судьбы уж раньше промолвила:
   "О, если б, дитя мое, не кончился жизни срок!
   Каким бы путем тебя мне ветре гать немедленно?
   Душой я бы выкупил тебя, если б приняли.
   И если скажу - он солнце, - солнце заходит ведь.
   А если скажу - луна, - луна ведь зашла уже.
   О, грусть по тебе моя! О, горе от рока мне!
   Нет жизни мне без тебя, так что ж развлечет меня?
   В тоске по тебе отец погиб твой; с тех пор как ты
   Повергнут кончиною, стеснились пути мои.
   И взоры завистников упали на пас в сей день.
   Пусть тем же воздается им! Как скверны поступки их!"
   Он издал крик, от которого дух его расстался с телом, и рабы закрича-
ли: "Увы, наш господин!" - и посыпали себе головы землей и  еще  сильнее
заплакали. И они положили своего господина на корабле рядом с  сыном  и,
распустив на судне паруса, скрылись с моих глаз, и тогда я слез с дерева
и спустился в подземелье и стал думать о юноше. И я увидел некоторые  из
его вещей и произнес такое стихотворение:
   "Я таю в тоске, увидя слезы любимых,
   На родине их потоками лью я слезы.
   Прошу я того, кто с ними судил расстаться,
   Чтоб мне даровал когда-нибудь он свидание".
   Потом, о госпожа моя, я вышел из подземелья, и днем я ходил по остро-
ву, а ночью спускался в помещение, И я провел таким образом месяц, глядя
на тот конец острова, что лежал к западу. И  всякий  раз,  как  проходил
день, море становилось мельче, пока на западной стороне  не  стало  мало
воды и прилив ее не прекратился. Когда же месяц прошел до конца, море  с
тон стороны высохло, и я обрадовался и убедился в спасении.  И  войдя  в
оставшуюся воду, я вышел на берег материка и нашел там кучи песку, в ко-
тором ноги верблюда погрузились бы по колено, и, укрепив  свою  душу,  я
пересек эти пески и вдруг увидел огонь, блестевший издалека  и  пылавшие
ярким пламенем. И к направился к огню, надеясь найти облегчение, и  про-
изнес:
   "Надеюсь, что, может быть, судьба повернет узду
   И благо доставит мне, - изменчиво время, -
   И помощь в надеждах даст и нужды свершит мои:
   Ведь вечно случаются дела за делами".
   Я пошел на огонь и, подойдя к нему, вдруг увидел, что это  дворец,  и
ворота его из желтой меди, и когда над ними засияло солнце, дворец  зас-
ветился издали, и казалось, что это огонь. И я обрадовался, увидя его, и
сел напротив ворот; и не успел я усесться, как появилось десять  юношей,
одетых в роскошные платья, и с ними глубокий старик, но только юноши бы-
ли кривые на правый глаз. Я подивился их виду и тому, что они  одинаково
кривы, а юноши, увидя меня, пожелали мне мира и спросили  меня,  что  со
мной и какова моя история. И я рассказал им,  что  мне  выпало  и  какие
бедствия исполнились надо мной, и они изумились моему рассказу  и  взяли
меня и привели во дворец. Я увидел вокруг дворца десять лож, и на каждом
из них и постель и одеяло были голубые, а посреди них  стояло  небольшое
ложе, на котором, подобно остальным, все тоже было голубое. И  когда  мы
вошли, юноши поднялись на свои ложа, а старец взошел  на  то  маленькое,
стоявшее посредине, и сказал: "О юноша, живи в этом дворце и не  спраши-
вай о том, что с нами и об отсутствии у нас глаза". Потом старец поднял-
ся и подал каждому еду в особом сосуде и питье в отдельном кубке  и  мне
также подал, а после этого они сидели и расспрашивали меня о моем  поло-
жении, о том, что со мной случилось, и я им рассказывал, пока не  прошла
большая часть ночи.
   И тогда юноши сказали: "О старец, не принесешь ли ты то, что нам наз-
начено? Время уже пришло". - "С любовью и охотой", - отвечал  старец  и,
поднявшись, вышел в кладовую во дворце и скрылся, и возвратился, неся на
голове десять блюд, каждое из которых было накрыто голубым покрывалом. И
он подал каждому из юношей блюдо, затем зажег десять свечей  и  поставил
на каждое блюдо по свечке, а после этого он снял покрывала, и  под  ними
оказался пепел, толченый уголь и сажа от котлов. И  все  юноши  обнажили
руки и заплакали и застонали и вычернили себе лица и разорвали  на  себе
одежду и стали бить себя по лицу и ударять себя в грудь, говоря: "Мы си-
дели развалившись, но болтливость нам навредила!" И они продолжали  это,
пока не приблизилось утро, и тогда старец поднялся и нагрел им  воды,  и
они вымыли себе лица и надели другие одежды, чем прежде.
   И когда я увидел это, о госпожа моя, мой ум пропал, и мысли мои  сму-
тились, и мое сердце обеспокоилось, и я Забыл о том, что со мной  случи-
лось, и не был в состоянии молчать, а заговорил с  ними  и  спросил  их:
"Зачем это, после того как мы веселились и устали?  Вы,  слава  великому
Аллаху, в полном уме, а такие дела творят только одержимые. Заклинаю вас
самым дорогим для вас, не расскажете ли вы мне, что с вами и  почему  вы
потеряли глаза и черните себе лица пеплом и сажей?" Но они обернулись  и
сказали: "О юноша, пусть не обманывает тебя твоя молодость! Откажись  от
твоего вопроса". После этого они поднялись, и я поднялся с ними, и  ста-
рец подал кое-какой еды, и когда мы поели и блюда были убраны, они  про-
сидели, разговаривая, пока не приблизилась ночь.
   И тогда старец поднялся и зажег свечи и светильники,  и  подана  была
еда и питье, и, окончив есть, мы просидели За разговорами  и  застольной
беседой до полуночи, и юноши сказали старцу: "Подай то, что нам назначе-
но, - пришло время спать". И старец поднялся и принес подносы  с  черным
песком, и они сделали то же, что сделали в первую ночь.
   И я прожил у них таким образом в течение месяца, и  каждую  ночь  они
чернили себе лица пеплом и мыли их и меняли одежду, и я дивился этому, и
мое беспокойство до того увеличилось, что я отказался от еды и питья.  И
я сказал им: "О юноши, неужели вы не прекратите моей заботы и не расска-
жете, почему черните себе лица?" Но они ответили: "Сокрытие нашей  тайны
правильней". И я остался в недоуменье о их делах и отказывался от  питья
и пищи.
   "Вы непременно должны мне рассказать о причине этого", - сказал я им,
но они ответили: "В этом будет для тебя горе, так как ты станешь подобен
нам". - "Это неизбежно должно быть, - сказал я, - а не то пустите  меня,
я уеду от вас к моим родным и не стану смотреть на это.  Ведь  пословица
говорит: "Быть вдали от вас лучше мне и прекрасней - не видит  глаз,  не
печалится сердце".
   Тогда они пошли и зарезали барана  и  ободрали  его  и  сказали  мне:
"Возьми эту шкуру с собой, залезь в нее и зашей ее на себе. К тебе  при-
летит птица, которую называют Рухх, и поднимет тебя и положит на гору, а
ты порви шкуру и выйди из пес, и тогда птица тебя испугается и улетит  и
оставит тебя. Пройди полдня, и увидишь перед  собою  дворец,  диковинный
видом; войди в него, и ты достиг того, чего хочешь, ибо потому,  что  мы
вошли в этот дворец, мы и черним себе лица и потеряли глаз.  А  если  мы
станем тебе рассказывать, наш сказ затянется, так как с  каждым  из  нас
случилась странная история, из-за которой был вырван правый глаз".
   Я обрадовался этому, и они сделали со мной так, как сказали, и  птица
понесла меня и опустилась со мной на гору, и я вышел из шкуры и шел, по-
ка не вошел во дворец, и вдруг вижу - в нем  сорок  невольниц,  подобных
лунам, смотрящий на которые не насытится. И, увидав меня, все они сказа-
ли: "Приют тебе и уют! Добро пожаловать, о владыка наш, мы уже целый ме-
сяц ожидаем тебя! Слава же Аллаху, который привел к нам того, кто досто-
ин нас и кого мы достойны". Потом они посадили меня на высокое  седалище
и сказали: "От сего дня ты наш господин и судья над нами, а мы твои  не-
вольницы и послушны тебе, приказывай нам по твоему усмотрению".
   И я удивился всему этому, а девушки принесли мне еды, и я поел с  ни-
ми, и они подали вино и собрались вокруг меня. И пятеро из них встали  и
постлали циновку и расставили вокруг нее много цветов и плодов и закусок
и принесли к этому вино, и мы сели пить, и девушки взяли лютню  и  стали
петь под нее, и чаша и блюда заходили между нами. И меня охватила  такая
радость, что я забыл о заботах жизни земной и воскликнул: "Вот она, нас-
тоящая жизнь!"
   И я пробыл с ними, пока не пришло  время  сна,  и  они  сказали  мне:
"Возьми, кого выберешь из нас, чтобы спать возле тебя". И я взял одну из
них, красивую лицом, с насурьмленными глазами и черными волосами и слег-
ка раскрытыми устами и сходящимися бровями, и  она  была  совершенна  по
красоте и походила на нежную ветвь или стебель базилики и  ошеломляла  и
смущала ум, подобно тому, как поэт сказал о ней:
   Сравнили мы с меткою ее лишь по глупости,
   И свойства сравнить ее нельзя с газеленком нам.
   Откуда возьмет газель прекрасная стан ее,
   Откуда напиток тот медовый? Как чуден он!
   И очи громадные, в любви смертоносные,
   Влюбленных что в плен берут, убитых, измученных?
   Люблю я любимую любовью язычества!
   Не диво, что любящий ведет как дитя себя.
   И я повторил ей слова сказавшего:
   "На красу лишь вашу взирает око мое теперь,
   И ничто другое в душе моей не проносится.
   Госпожа моя, лишь о страсти к вам ныне думаю,
   И влюбленным в вас и скончаюсь я, и воскресну вновь!"
   И я проспал с нею ночь, лучше которой не видел, а утром они меня све-
ли в баню и вымыли меня и одели в лучшие одежды и подали нам еду  и  на-
питки, и мы поели и попили, и чаши ходили между нами до ночи. А потом  и
выбрал одну из них, красивую чертами и с нежными боками,  как  сказал  о
ней поэт, говоря:
   На персях возлюбленной я вижу шкатулки две
   С печатью из мускуса - мешаюг обнять они.
   Стрелами очей своих она охраняет их,
   И всех, кто враждебен им, стрелою разит она.
   И я проспал с нею прекраснейшую ночь до утра,  и,  говоря  кратко,  о
госпожа моя, я провел у них в приятнейшей жизни целый год.  А  в  начале
следующего года они сказали мне: "О, если бы мы тебя не знали!  Если  ты
вас послушаешь, в этом будет твое благополучие". И  они  принялись  пла-
кать, а я удивился и спросил их: "Что случилось?" И  они  ответили:  "Мы
дочери царей, и мы здесь живем вместе уже много лет.  Мы  отлучаемся  на
сорок дней и проводим год за едой, питьем, наслаждениями и удовольствия-
ми, а потом снова отлучаемся. Таков наш обычай,  и  мы  опасаемся,  что,
когда нас не будет, если ослушаешься нашего приказания.  Вот  мы  отдаем
тебе ключи от дворца: в нем сорок сокровищниц;  открой  тридцать  девять
дверей, но берегись открыть сороковую дверь, - тогда ты  расстанешься  с
нами". - "Я не открою ее, если в этом разлука с вами", - ответил я.
   Тогда одна из девушек подошла и обняла меня и заплакала и произнесла:
   "Клянусь я, когда бы мы, расставшись, сошлись опять,
   Судьбы б улыбнулось нам лицо всегда мрачное.
   И если глаза мои могли б посмотреть на вас,
   Судьбе извинил бы я грехи ее прошлые. -
   И произнесла еще:
   Когда подошла она проститься, душа ее
   В союзе была в тот день со страстью и нежностью.
   И горько заплакала она свежим жемчугом,
   Моя же слеза коралл, а все - ожерелье ей".
   И, увидев, что она плачет, я воскликнул: "Клянусь Аллахом,  я  ни  за
что не открою дверь!" - и простился с нею, и они вышли и  улетели,  и  я
остался сидеть во дворце один.
   Когда же подошел вечер, я открыл первый покой и вошел в него и увидал
там помещение, подобное раю, и в нем был сад с зеленеющими  деревьями  и
спелыми плодами, и птицы в нем перекликались и воды разливались.  И  мое
сердце возвеселилось, и я стал ходить между деревьями  и  вдыхать  запах
цветов и слушать пение птиц, прославлявших единого, могучего; и я увидел
яблока всех оттенков, от алеющих до желтоватых, как сказал поэт:
   Это яблоко как бы двух цветов одновременно:
   Цвета щек любимых и цвета тех, кого мучит страсть.
   И я взглянул на айву и вдохнул ее аромат,  издевающийся  над  запахом
мускуса и амбры, и она была такова, как сказал поэт:
   В айве заключаются для мира все радости,
   И выше плодов она других, как известно.
   По вкусу - вино она, как мускус - по запаху,
   И цветом - как золото, кругла же - как месяц.
   Потом я посмотрел на абрикос, подобный отшлифованному яхонту, красота
которого восхищает взор, а после того я вышел из  этого  покоя  и  запер
дверь сокровищницы, как было. А назавтра я открыл другую сокровищницу и,
войдя в нее, увидел обширную площадь, где были большие  пальмы  и  бежал
поток, по краям которого стлались кусты роз, жасмина, майорана, душисто-
го шиповника, нарцисса и гвоздики. И ветры веяли над  этими  цветами,  и
благоухание их разносилось направо и налево, и меня охватило полное бла-
женство.
   Потом я вышел оттуда и запер дверь сокровищницы, как  было,  и  после
этого я открыл дверь третьей сокровищницы и  увидел  там  большую  залу,
выстланною разноцветным мрамором, драгоценными самоцветами и  роскошными
камнями, и в ней были клетки из райского дерева и сандала, в которых пе-
ли птицы: соловьи, голуби, дрозды, горлицы и певчие нубийки. И мое серд-
це возвеселилось от этого, и забота моя рассеялась, и я проспал  в  этом
месте до утра.
   А потом я открыл дверь четвертой сокровищницы и  очутился  в  большом
помещении, где было сорок кладовых с открытыми дверьми. И я вошел туда и
увидел жемчуга, яхонты, топазы, изумруды и драгоценные камни, которых не
описать языком, и мой ум был ошеломлен, и я воскликнул:  "Я  думаю,  что
таких вещей не найти и в казне какого-нибудь царя!" И тогда  мое  сердце
возрадовалось, и забота моя прекратилась, и я воскликнул: "Теперь я царь
своего века, и эти богатства, по милости Аллаха,  у  меня,  и  под  моей
властью сорок девушек, у которых пет, кроме меня, никого".
   И я не переставал ходить из помещения в  помещение,  пока  не  прошло
тридцать девять дней, и за это время я открыл  все  сокровищницы,  кроме
той, куда мне запретили открывать дверь.
   А мое сердце, о госпожа, было занято этой сокровищницей, которая была
последней из сорока, и сатана, на мое несчастье, судил мне ее открыть, и
у меня недостало терпения удержаться от этого (а до условного срока  ос-
тавался лишь один день). И я подошел к упомянутой сокровищнице и  открыл
дверь в нее и вошел и почувствовал благоухание, подобного  которому  ни-
когда не вдыхал. И этот запах опьянил мой ум, и я упал и пролежал в  об-
мороке с час, а потом я укрепил свое сердце и  вошел  в  сокровищницу  и
увидел, что пол в ней усыпан шафраном, и нашел там золотые светильники и
цветы, распространяющие запах мускуса и амбры и  пылавшие  светом.  И  я
увидел две большие курильницы, каждая из которых была наполнена  алоэ  и
амброй с медом, так что помещение пропиталось их ароматом; и еще я  уви-
дел, о госпожа, вороного коня, подобного мраку ночи, когда она стемнеет,
и перед ним была кормушка из белого хрусталя с очищенным кунжутом и дру-
гая, такая же, полная розовой воды с мускусом.  И  конь  был  оседлан  и
взнуздан, и седло его было из червонного золота. И, увидя коня, я  поди-
вился ему и сказал про себя: "За этим непременно должно быть скрыто  ве-
ликое дело!"
   И сатана сбил меня с пути, и я вывел коня и сел на  него,  но  он  не
тронулся с места, и я толкнул его ногой, но он не двинулся,  и  тогда  я
взял плеть и ударил ею коня, и конь, почувствовав удар, заржал  и  издал
крик, подобный грохочущему грому, и, распахнув  два  крыла,  полетел  со
мной и скрылся на некоторое время от взоров в выси небес. Потом он опус-
тился со мною на крышу и сбросил меня и, хлестнув  меня  по  лицу  своим
хвостом, выбил мой правый глаз, который вытек мне на щеку.
   И конь улетел от меня, а я спустился с крыши и нашел тех десять  кри-
вых юношей, и они сказали мне: "Ни простора тебе, ни уюта!" И я  ответил
им: "Вот и я стал таким же, как вы; я хочу, чтобы вы дали  мне  блюдо  с
сажей и я мог бы вычернить себе лицо, и позволили бы мне сидеть с вами".
- "Клянемся Аллахом, ты не будешь сидеть у нас, - уходи отсюда!" - отве-
чали они, и когда они меня прогнали, мое положение стеснилось, и я  стал
размышлять о том, что протекло над моей головой.
   И я вышел от них с печальным сердцем и плачущими  глазами  и  говорил
украдкой: "Я сидел развалившись, но болтливость мне повредила!" И я  об-
рил себе бороду и усы и пустился бродить по землям Аллаха, и Аллах пред-
начертал мне благополучие, пока я не прибыл в Багдад, в сегодняшний  ве-
чер.
   И я нашел этих двух, стоявших в недоумении, и поздоровался с  ними  и
сказал: "Я чужеземец!" И они ответили: "Мы тоже чужеземцы!" И  нас  сош-
лось трое календеров, кривых на правый глаз. Вот,  о  госпожа,  причина,
почему я обрил подбородок и потерял глаз".
   "Пригладь свою голову и уходи!" - сказала женщина, но календер  воск-
ликнул: "Не уйду, пока не услышу рассказа вот этих!" И после этого  жен-
щина обратилась к халифу, Джафару и Масруру и  сказала  им:  "Расскажите
нам вашу историю!"
   И Джафар выступил вперед и повторил ей ту историю, которую  рассказал
привратнице у входа, и, услышав его рассказ" женщина  сказала:  "Я  дарю
вас друг другу".
   И все вышли, и когда они оказались в переулке, халиф спросил календе-
ров: "О люди, куда вы теперь направитесь, когда заря еще не заблистала?"
- "Клянемся Аллахом, о господин наш, мы не знаем, куда пойти", - отвеча-
ли они, и халиф сказал: "Идите переночуйте у нас!" И он сказал  Джафару:
"Возьми их и приведи ко мне завтра - мы запишем то,  что  случилось".  И
Джафар последовал приказанию халифа, а халиф поднялся к себе во  дворец,
но сон не брал его в эту ночь, и когда наступило утро, он сел на престол
власти и, после того как явились вельможи царства, обратился к Джафару и
сказал: "Приведи мне этих трех женщин, и сук, и календеров".
   И Джафар встал и привел их пред лицо халифа, и женщины зашли за зана-
веску, и Джафар обратился к ним и сказал: "Мы простили вас  за  милость,
которую вы оказали нам раньше, не зная нас, но теперь я  вас  осведомлю.
Вы перед лицом пятого халифа из потомков аль-Аббаса [36], Харуна ар-Раши-
да,  брата  Мусы-аль-Хади,  сына  аль-Махди-Мухаммеда,  сына  Абу-Джафа-
ра-аль-Мансура, сына Мухаммеда,  и  брата  Ас-Саффаха,  сына  Мухаммеда.
Рассказывайте же ему одну только правду!"

   РАССКАЗ ПЕРВОЙ ДЕВУШКИ

   И когда женщины услышали, что говорил Джафар от имени повелителя пра-
воверных, старшая выступила вперед и сказала: "О повелитель правоверных,
со мной была история, которая, если бы написать ее иглами в уголках гла-
за, наверное стала бы назиданием для поучающихся и наставлением для тех,
кто принимает наставления..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Семнадцатая ночь

   Когда же настала семнадцатая ночь, она сказала:  "Дошло  до  меня,  о
счастливый царь, что женщина, выступив перед лицом повелителя  правовер-
ных, сказала: "Со мною была удивительная история, вот она:
   Эти две черные суки - мои сестры, и нас было трое  родных  сестер  по
отцу и матери, а эти две девушки: та, на которой следы ударов, и другая,
закупавшая, - от другой матери. И когда наш отец умер,  все  взяли  свою
долю наследства, а через несколько дней скончалась моя матушка и остави-
ла нам три тысячи динаров, и каждая из дочерей взяла свое  наследство  -
тысячу динаров. Я была моложе их по годам. И мои сестры сделали приданое
и вышли замуж, и каждая взяла себе мужа, и они прожили некоторое  время,
а затем оба мужа собрали товары, и каждый взял у своей жены тысячу дина-
ров, и они все вместе уехали и бросили меня.
   Их не было пять лет, и мужья их загубили деньги и разошлись и остави-
ли жен  в чужих  землях, и через пять лет старшая пришла ко мне в образе
нищенки, одетая в рваное платье и грязный старый изар, и она была в гну-
снейшем состоянии. И когда она пришла ко мне, я не вспомнила ее и не уз-
нала, по потом,  признав ее, я спросила: "Что означает это положение?" И
она ответила:  "О сестрица, в словах нет больше пользы! Калам [37] начер-
тал то, что  было суждено!" И я послала ее в баню и надела на нее одежду
и сказала:  "О сестрица,  ты мне вместо матери и отца! Аллах благословил
наследство, которое досталось мне с вами, и я его умножила и живу прево-
сходно. Я  и вы - это одно и то же".  И я оказала ей крайнюю милость,  и
она прожила  у меня целый год, И сердца наши были в тревоге о другой на-
шей сестре, и прошло лишь немного времени, и она явилась в состоянии еще
худшем, чем старшая сестра. И я сделала ей больше, чем первой, и им дос-
тались деньги из моих денег.
   Но через некоторое время они сказали мне: "О сестрица, мы  хотим  за-
муж! Нет у нас терпенья сидеть без мужа". - "О, глаза мои, - ответила я,
- нет добра в Замужестве! Хорошего мужчину теперь редко найдешь, и я  не
вижу добра в том, что вы говорите. Вы ведь испытали замужество". Но  они
не приняли моих слов и вышли замуж без моего согласия, и я  обрядила  их
из моих денег и покровительствовала им.
   Они уехали со своими мужьями и прожили с ними небольшое время, а  по-
том их мужья взяли то, что у них было, и уехали, оставив  их.  И  сестры
пришли ко мне улаженные, извинились и сказали: "Не взыщи с нас! Ты моло-
же нас по годам, но совершеннее по уму! Мы никогда больше не станем  го-
ворить о замужестве! Возьми нас к себе в служанки, чтобы у нас был кусок
хлеба". - "Добро пожаловать, о сестрицы, у меня нет никого дороже  вас",
- ответила я и приняла их и оказала им еще большее уважение, и мы прове-
ли так целый год.
   Но и мне захотелось снарядить корабль в  Басру  [38],  и  я  снарядила
большой корабль и снесла туда товары и припасы и то, что нам было  нужно
на корабле, и сказала: "О сестрицы, хотите ли вы жить дома, пока я съез-
жу и вернусь, или вы поедете со мной?" - "Мы отправимся с тобой,  мы  не
можем с тобой расстаться", - отвечали они, и я взяла их с собою. Я  раз-
делила свои деньги пополам и половину взяла, а другую половину отдала на
хранение и сказала: "Может быть, с кораблем что-нибудь случится, а жизнь
еще будет продлена, и когда мы вернемся, мы найдем кое-что, что нам  по-
может".
   Мы путешествовали дни и ночи, и наше судно сбилось с пути, и  капитан
проглядел дорогу, и корабль вошел не в то море, куда мы  хотели,  но  мы
некоторое время по знали этого. И ветер был хорош десять дней,  а  после
стих. десяти дней дозорный поднялся посмотреть и воскликнул: "Радуйтесь!
- и опустился, довольный, и сказал:Я видел очертание города, и он  похож
на голубку".
   Мы обрадовались, и не прошло часа дневного времени,  как  перед  нами
заблистал издали город. "Как называется город, к которому мы приближаем-
ся?" - спросили мы капитана, и он сказал: "Клянусь Аллахом, не  знаю!  Я
никогда его не видел и в жизни не ходил по этому морю. Но  все  обошлось
благополучно, и вам остается только войти в этот город. Посмотрите,  как
будет с вашими товарами, и если вам случится продать - продавайте, и за-
купайте всего, что там есть, а если продать вам не придется, мы отдохнем
два дня, сделаем запасы и уедем". И мы пристали к городу, и капитан отп-
равился туда и отсутствовал некоторое время, а потом он пришел к  нам  и
сказал: "Поднимитесь, идите в город и подивитесь творению и созданию Ал-
лаха и взывайте о спасения от гнева его!"
   И мы пошли в город, и, подойдя к городским воротам, я увидела у ворот
людей с палками в руках и, приблизившись к ним, вдруг вижу - они пораже-
ны гневом Аллаха и превратились в камень! И мы вошли в юрод  и  увидели,
что все, кто там есть, поражены гневом и превратились в черный камень, и
нет там ни живого человека и ни горящего огня. И мы была ошеломлены этим
и прошли по рынкам и увидели, что товары целы и что золото и серебро то-
же осталось, как было, и обрадовались и сказали: "Быть  может,  за  этим
скрыто какоенибудь зло!"
   И мы разошлись по улицам города, и каждая из нас Забывала  о  других,
забирая деньги и материи, я же поднялась к крепости и увидела,  что  она
хорошо устроена. И я вошла в царский дворец и увидела,  что  все  сосуды
там из золота и серебра, и тут же я увидела царя,  который  сидел  среди
своих придворных, наместников и везирей, и на нем были такие одежды, ко-
торые повергали в недоумение. И, подойдя к царю, я увидела, что он сидит
на престоле, - выложенном жемчугом и драгоценными казнями, и на нем  зо-
лотое платье, где каждый камешек светит, как звездочка,  а  вокруг  него
стоят пятьдесят невольников, одетых в разные шелка, и в руках у них  об-
наженные мечи.
   Посмотрев на это, я смутилась умом и прошла немного и вошла в помеще-
ние харима и увидела на стенах его занавески, вышитые золотыми полосами,
а царицу я нашла лежащей, и она была одета  в  одежду,  покрытую  свежим
жемчугом, и на голове у нее был  венец,  окаймленный  всевозможными  ка-
меньями, а на шее - бусы и ожерелья. И все бывшие на ней одежды и  укра-
шения остались в своем виде, но она, от  гнева  Аллаха,  превратилась  в
черный камень.
   И я нашла открытую дверь и вошла в нее, и за нею оказалось помещение,
возвышающееся на семь ступенек, и я увидела, что этот покой вымощен мра-
мором и устлан коврами, шитыми золотом. И там оказалось ложе  из  можже-
вельника, выложенное жемчугом и драгоценностями, с двумя изумрудами  ве-
личиной с гранат, и над ним был опущен полог, унизанный  жемчугом.  И  я
увидела свет, исходивший из-за полога, и, поднявшись,  нашла  жемчужину,
размером с гусиное яйцо, лежавшую на небольшой скамеечке, и она  горела,
как свеча, и распространяла сияние. И на этом ложе были постланы всевоз-
можные шелка, приводившие в смятение смотрящего, я, увидев  все  это,  я
изумилась. И при виде зажженных свеч я сказала:  "Несомненно  кто-нибудь
зажег эти свечи".
   А потом я пошла дальше и вошла в другое помещение и принялась  осмат-
ривать покои и обходить их кругом, И меня охватило такое удивление,  что
я забыла самое себя и погрузилась в думы.
   А когда подошла ночь, я захотела выйти, по не узнала двери и заблуди-
лась и  пришла  обратно к ложу с пологом И села на ложе, а потом прикры-
лась одеялом и, прочитан сначала кое-что из Корана,  хотела заснуть,  но
не могла, к мною овладела бессонница. И когда наступила полночь, я услы-
шала чтение  Корана красивым, но слабым голосом,  и обрадовалась и пошла
на голос, пока не дошла до какого-то помещения,  но дверь в него я нашла
закрытой. И,  открывши дверь, я посмотрела в помещение и вдруг вижу: это
молельня с  михрабом,  и  в ней стоят горящие светильники и две свечи. И
там был постлан молитвенный коврик, и на нем сидел юноша, прекрасный ги-
дом,  а перед  ним  лежал список священной книги,  и он читал вслух. И я
изумилась, как это он спасся один из всех жителей города, и, войдя, при-
ветствовала его, а оп поднял глаза и ответил на мое приветствие.
   И я сказала ему: "Прошу тебя и заклинаю тем, что ты читаешь  в  книге
Аллаха, не ответишь ли ты мне на мой вопрос?" А юноша смотрел на меня  и
улыбался. "О рабыня Аллаха, - ответил он, - расскажи мне,  почему  вошла
ты в это помещение, и я расскажу тебе о том, что случилось со мною  и  с
жителями этого города и почему я спасся".
   Я рассказала ему свою историю, и он изумился, а потом я спросила его,
что произошло с жителями этого города, и юноша отвечал: "О сестрица, дай
мне срок!"
   Он закрыл рукопись и положил ее в атласный чехол и велел мне сесть  с
ним рядом, и я посмотрела на него, и вижу: он  подобен  сияющей  луне  в
полнолуние и совершенен видом, с нежными боками и прекрасной внешностью,
словно вылитый из сахара, и стройный станом, как сказано о нем  в  таких
стихах:
   Наблюдал однажды, ночной порой, звездочет и вдруг
   Увидал красавца, кичливого в одеждах.
   Подарил Сатурн черноту ему его локонов
   И от мускуса точки родинок на ланитах.
   Яркий Марс ему подарил румянец ланит его,
   А Стрелец - бросал с лука век его стрелы метко.
   Даровал Меркурий великую остроту ему,
   А Медведица - та от взглядов злых охраняла.
   И смутился тут звездочет при виде красот его,
   А перед ним лобызала землю покорно.
   И Аллах великий облачил его в одежду совершенства и расшил ее блеском
   И красотой пушка его ланит,
   Как сказал о нем поэт:
   Опьяненьем век и прекрасным станом клянусь его
   И стрелами глаз, оперенными его чарами.
   Клянусь мягкостью я боков его и копьем очей,
   Белизной чела и волос его чернотой клянусь.
   И бровями теми, что сон сгоняет с очей моих,
   Мною властвуя запрещением и велением.
   И ланиты розой, и миртой нежной пушка его,
   И улыбкой уст, и жемчужин рядом во рту его,
   И изгибом шеи и дивным станом клянусь его,
   Что взрастил граната плоды свои на груди его.
   Клянусь бедрами, что дрожат всегда, коль он движется
   Иль спокоен он, клянусь нежностью я боков его.
   Шелковистой кожей и живостью я клянусь его
   И красою всей, что присвоена целиком ему.
   И рукой его вечно щедрою, и правдивостью
   Языка его, и хорошим родом и знатностью.
   Я клянусь, что мускус, дознаться коль, - аромат его,
   И дыханьем амбры нам веет ветер из уст его.
   Точно так же солнце светящее, при сравнении с ним,
   Нам напомнить может обрезок малый ногтей его.
   И я взглянула на него взглядом, породившим во мне тысячу  вздохов,  и
мое сердце проникнулось любовью к нему, и я сказала:  "О  господин  мой,
расскажи мне о том, что я тебя спросила".
   "Слушаю и повинуюсь, - ответил юноша. - Если, рабыня Аллаха, что этот
город - город моего отца, а он - царь, которого ты  видела  на  престоле
превращенным в черный камень вследствие гнева Аллаха. А царица,  которую
ты видела под пологом, моя мать, и все жители города были  маги,  покло-
нявшиеся огню, вместо могучего владыки, и они клялись  огнем  и  светом,
мраком и жаром, и вращающимся сводом небес. А у моего отца не  было  ре-
бенка, и я был послан ему в конце его жизни, и он воспитывал меня,  пока
я не вырос, и счастье шло впереди меня. У нас была старуха,  далеко  за-
шедшая в годах, мусульманка, тайно веровавшая в Аллаха и его посланника,
но внешне соглашавшаяся с моими родными. И мой отец  полагался  на  нее,
видя ее верность и чистоту, и оказывал ей уважение и все больше  почитал
ее, и он думал, что она его веры. И когда я стал Большой, мой отец пере-
дал меня этой старухе и сказал ей: "Возьми его и воспитай  и  обучи  его
положениям нашей веры. Воспитай его как следует и ходи за ним".
   И старуха взяла меня и научила вере ислама, омовению по его  правилам
и молитве, и заставила меня твердить Коран и сказала мне: "Не поклоняйся
никому, кроме великого Аллаха". А когда я усвоил это до конца, она  ска-
зала мне: "Дитя мое, скрывай это от твоего отца и не осведомляй  его  об
этом, чтобы он тебя не убил". И я скрыл это от него и оставался в  таком
положении немного дней, как старуха умерла, а нечестие,  преступность  и
заблуждение жителей города еще увеличились.
   И они пребывали в подобном состоянии, и вдруг слышат глашатая,  возг-
лашающего во весь голос, подобно грохочущему  грому,  который  слышит  и
ближний и дальний: "О жители этого города, отвратитесь от поклонения ог-
ням и поклонитесь Аллаху, владыке милосердному". И жителей города  охва-
тил страх, и они столпились возле моего отца, который был царем в  горо-
де, и сказали ему: "Что это за устрашающий голос, который мы слышим?  Мы
потрясены сильным испугом". И мой отец ответил:  "Пусть  этот  голос  не
ужасает и не пугает вас, и не отвратит вас от вашей веры", - и сердца их
склонились к словам моего отца, и они не перестали  усердно  поклоняться
огню и стали еще больше преступны.
   Прошел год с того дня, когда они услышали голос впервые, и он  явился
им во второй раз, и его услыхали, а также и в  третий,  в  течение  трех
лет, каждый год по разу, но они не перестали предаваться тому же, что  и
прежде, пока их не поразило отмщение и ярость с небес, и  после  восхода
зари они были обращены в черные камни вместе с их вьючными  животными  и
скотом. И никто из жителей этого города не спасся, кроме меня, и с  того
дня, как случилось это событие, я в таком положении:  молюсь,  пощусь  и
читаю Коран. И у меня не стало терпения быть одному, никого не имея, кто
бы развлек меня".
   И тогда я сказала ему (а он похитил мое сердце): "О юноша, не  согла-
сишься ли ты отправиться со мной в город Багдад посмотреть на ученых за-
коноведов, чтобы увеличились твои знания и разумения и  мудрость?  Знай,
что служанка, стоящая пред тобою, - госпожа  своего  племени  и  повели-
тельница мужей, слуг и челяди, и у меня есть корабль, груженный  товара-
ми. Судьба закинула нас в этот город, и по этой  причине  мы  узнали  об
этих делах, и нам выпало на долю встретиться".
   Я до тех пор уговаривала его поехать и подлаживалась и хитрила с ним,
пока он не согласился и не соизволил на это..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Восемнадцатая ночь

   Когда же настала восемнадцатая ночь, она сказала: "Дошло до  меня,  о
счастливый царь, что женщина до тех пор уговаривала юношу поехать с нею,
пока он не сказал ей: "Хорошо". "И тогда, - говорила женщина, - я прове-
ла ночь у его ног, не веря самой себе от радости.
   Когда же настало утро, мы поднялись и пошли в кладовые и взяли оттуда
легкое по весу и высокое по цене и спустились  из  крепости  в  город  и
встретили невольников и капитана, которые разыскивали  меня.  И,  увидав
меня, они обрадовались, и я рассказала им то, что видела, и сообщила  им
историю юноши и почему этот город навлек гнев Аллаха и что  случилось  с
ними. И все удивились этому, и когда мои сестры, вот эти две суки,  уви-
дал меня и со мною этого юношу, они позавидовали мне и пришли в  гнев  и
замыслили против меня козни. Потом мы сошли на  корабль,  радуясь,  нет,
улетая от радости из-за того, что мы нажили, а я больше всего радовалась
юноше.
   Мы стали ждать попутного ветра, и когда он подул, мы распустили пару-
са и поплыли. И мои сестры сидели с нами, и мы  стали  разговаривать,  и
они сказали мне: "О сестрица, что ты будешь  делать  с  этим  прекрасным
юношей?" - а я ответила: "Я намерена взять его в мужья". Потом я оберну-
лась к юноше и, обратившись к нему, сказала: "О  господин  мой,  я  хочу
что-то тебе сказать; не перечь мне в этом. Когда мы прибудем в  наш  го-
род, в Багдад, я предложу себя тебе в служанки, как жену,  и  ты  будешь
мне супругом, а я тебе супругой". И он ответил: "Слушаю и повинуюсь!"  А
я обратилась к сестрам и сказала им: "Достаточно с  меня  этого  гоноши,
ведь то, что всякий из вас нажил, принадлежи г ему". И мои сестры  отве-
чали: ""Ты хорошо сделала", - но затаили на меня зло.
   И мы ехали не переставая, и ветер благоприятствовал нам, пока  мы  не
выплыли из Моря Страха и не вступили в безопасные воды.  И  мы  проехали
еще немкою дней и приблизились к городу Басре, и стены ее блеснули  нам,
и нас настиг вечер. А когда нас охватил сон, мои сестры поднялись и взя-
ли меня с моей постели и бросили в море, и то же  самое  они  сделали  с
юношей, и он не умел хорошо плавать и утонул, и Аллах  предначергал  ему
быть в числе мучеников. А что до меня, то  лучше  бы  мне  было  утонуть
вместе с ним, но Аллах предопределил мне быть среди спасшихся, и когда я
оказалась в море, Аллах послал мне кусок дерева, и я  села  на  него,  и
волны били меня до тех пор, пока не выбросили на берег острова.
   Я шла по острову весь остаток этой ночи, а когда  наступило  утро,  я
увидела протоптанную тропинку, шириной в ногу человека, которая  вела  с
острова на материк. А солнце уже взошло, и я  высушила  свою  одежду  на
солнце и поела плодов, бывших на острове, и напилась там воды и пошла по
этой дороге и шла до тех пор, пока не приблизилась к материку,  и  между
мною и городом оставалось два часа пути.
   И вдруг я вижу: ко мне устремляется змея, толщиной с пальму, и быстро
ползет, приближаясь ко мне, и я вижу, она мечется то вправо, то влево, и
когда она подползла ко мне, язык у нее высунулся на целую  пядь,  и  она
влачилась в пыли во всю свою длину. А за змею гнался дракон,  длинный  и
тонкий, с копье длиною, и она убегала от него, поворачиваясь то  вправо,
то влево, но дракон уже схватил ее за хвост, и у нее  полились  слезы  и
высунулся от быстрого бега язык. И меня охватила жалость к змее, и, взяв
камень, я бросила его в голову дракону, и он тотчас же умер, а змея рас-
пахнула крылья и, взлетев на воздух, скрылась с моих глаз.
   И я сидела, изумляясь тому, и почувствовала усталость, и меня охвати-
ла дремота, и я заснула на месте и много поспала, а проснувшись, я нашла
у своих ног девушку и с нею двух сук, и она растирала мне ноги. Я  запы-
лилась ее и села и сказала: "О сестрица, кто ты?" И она  ответила:  "Как
ты скоро меня позабыла! Я та, кому ты сделала добро и  оказала  милость,
убив моего врага. Я та змея, которую ты освободила от дракона.  Я  джин-
ния, а этот дракон - джинн; он мой враг, и я  спаслась  от  него  только
благодаря тебе. И когда ты меня спасла от него, я взлетела на  воздух  и
направилась к кораблю, с которого тебя выбросили твои сестры, и все, что
было на корабле, я перенесла в твой дом, а корабль потопила. Что  же  до
твоих сестер, то я сделала их черными собаками: я знала  обо  всем,  что
случилось у тебя с ними, а юноша - он утонул".
   Потом она понесла меня вместе с собаками и бросила нас на крышу моего
дома, и я увидела все имущество, бывшее на корабле, посреди своего дома,
и оттуда ничего не пропало. И после этого змея  сказала  мне:  "Заклинаю
тебя надписью, вырезанной на перстне господина нашего Сулеймана  (мир  с
ним!), если ты не станешь ежедневно давать каждой из них триста  ударов,
я приду и сделаю тебя подобной им!" И я ответила: "Слушаю и  повинуюсь!"
И я не перестаю, о повелитель правоверных, бить их таким боем, но  жалею
их, и они знают, что на мне нет вины за то, что я бью  их,  и  принимают
мое оправдание.
   Вот вам история и мой рассказ".

   РАССКАЗ ВТОРОЙ ДЕВУШКИ

   И халиф изумился этому и потом сказал второй женщине: "А  ты,  каковы
причины ударов у тебя на теле?" И она ответила: "О повелитель  правовер-
ных, у меня был отец, и он скончался и оставил мне большие деньги,  и  я
прожила после него недолго и вышла замуж За самого счастливого  человека
своего времени. И я пробыла с ним год, и он умер, и  я  унаследовала  от
него восемьдесят тысяч динаров золотом - мою долю по устаповлению  зако-
на, - и всех превзошла богатством, и слух обо мне распространился.  И  я
сделала себе десять платьев, каждое платье в тысячу динаров. И  когда  я
сидела в один из дней, вдруг входит ко мне старуха с  отвислыми  щеками,
редкими бровями, выпученными глазами, сломанными зубами,  угреватым  ли-
цом, гнойными веками, пыльной головой, седеющими волосами, шелудивым те-
лом, качающимся выцветшими красками, и из носу у нее текло, и  она  была
подобна тому, что сказал про нее, сказавший:
   Старуха злая! Ей не простится юность,
   И милости в день кончины она не встретит.
   Ловка она так, что тысячу сможет мулов,
   Когда бегут, на нитке привесть тончайшей.
   И, войдя ко мне, старуха приветствовала меня и поцеловала передо мной
землю, и сказала: "У меня дочь сирота, и сегодня вечером я устраиваю  ее
свадьбу, и смотрины, а мы чужеземцы в этом городе и никого не  знаем  из
его жителей, и наши сердца разбиты. Приобрети же воздаяние и награду  от
Аллаха, приди на ее смотрины, чтобы госпожи нашего города,  когда  услы-
шат, что ты пришла, тоже пришли. Ты этим залечишь ее сердце, так как  ее
сердце разбито, и у нее нет никого, кроме великого Аллаха". И она запла-
кала и поцеловала мне ноги и стала говорить такие стихи:
   "Приходом своим почтили вы нас.
   И это признать должны мы теперь.
   Но скроетесь вы - и нам не найти
   Преемников вам: замены вам нет".
   И меня взяло сострадание и жалость, и я ответила: "Слушаю  и  повину-
юсь!" - и сказала ей: "Я сделаю коечто для твоей  дочери  с  соизволения
великого Аллаха и открою ее жениху не иначе, как в моих платьях, украше-
ниях и драгоценностях". И старуха обрадовалась и склонилась к  моим  но-
гам, лобызая их, и воскликнула: "Да воздаст тебе Аллах благом и да зале-
чит твое сердце, как ты залечила мое! Но не беспокой себя  этой  услугой
сейчас, о госпожа моя! Соберись к ужину, а я приду и возьму тебя". И она
поцеловала мне руки и ушла, а я приготовилась и нарядилась, и вдруг ста-
руха идет и говорит: "О госпожа моя, городские госпожи уже явились, и  я
рассказала им, что ты придешь, и они обрадовались и ждут тебя и стерегут
твой приход". И я поднялась и завернулась в изар и взяла  с  собою  моих
девушек и отправилась, и мы пришли в переулок, подметенный  и  обрызган-
ный, где веял чистый ветерок. Мы подошли к высоким сводчатым  воротам  с
мраморным куполом, крепко построенным на воротах дворца,  который  встал
из земли и зацепился за облака, а на двери были написаны такие стихи:
   Я жилище, что строилось для веселья,
   Суждено мне весь век служить наслажденью,
   Водоем посреди меня полноводный,
   Его воды прогонят все огорченья.
   Расцветают вокруг меня анемоны,
   Розы, мирты, нарцисса цвет и ромашки.
   И когда мы подошли к двери, старуха постучала, и нам  открыли,  и  мы
вошли и оказались в проходе, устланном  коврами,  где  висели  зажженные
светильники и стояли рядом свечи, и там были драгоценные камни и  самоц-
веты. И мы прошли по проходу и вышли в помещение, которому не найти рав-
ного, и оно было устлано шелковыми  подстилками,  и  увешано  зажженными
светильниками, и там было два ряда свечей. А на возвышении  стояло  ложе
из можжевельника, выложенное жемчугом и драгоценными камнями, а на  ложе
был атласный полог с застежками, и не успели мы опомниться, как из поло-
га вышла молодая женщина, и я взглянула на нее, о  повелитель  правовер-
ных, и вижу - она совершеннее луны в полнолуние, и лоб ее  блестит,  как
сияющее утро, подобно тому, как поэт сказал о ней:
   Достойна ты кесарских дворцов и похожа
   На скромниц, что во дворце Хосроев живет.
   Румяных ланит своих являешь ты знаменья,
   О, прелесть тех дивных щек, как кровь змеи алых!
   О гибкая, сонная, с глазами столь томными!
   Красою и прелестью ты всей обладаешь!
   И кажется, прядь волос твоих на челе твоем -
   Ночь горя, сошедшая на день наслажденья.
   И женщина спустилась с ложа и сказала мне: "Добро пожаловать, приют и
простор дорогой и почтенной сестре, тысячу раз  добро  пожаловать!  -  и
произнесла такие стихи:
   Коль ведать бы мог наш дом, кто ныне вошел в него,
   Он рад бы и счастлив был и ног лобызать бы след.
   Сказал бы язык его тогда и воскликнул бы:
   "Приют и уют всем тем, кто щедр был и милостив".
   Потом она села и сказала мне: "О сестрица, у меня  есть  брат,  и  он
увидал тебя на какой-то свадьбе или на празднике (а  он  юноша  красивее
меня), и его сердце полюбило тебя сильной любовью, так как ты  обладаешь
наиполнейшей долей совершенств и достоинств, и он прослышал, что ты гос-
пожа твоего рода, а он также глава своего рода, и ему  захотелось  свить
твою веревку со своею. Он пошел на эту хитрость, чтобы я  встретилась  с
тобою, и он желает взять тебя в жены по обычаю, установленному Аллахом и
его посланником, а в дозволенном нет срама". И, услышав ее слова, я уви-
дела, что попалась в этом доме, и ответила женщине:  "Слушаю  и  повину-
юсь!"
   Тогда она обрадовалась и захлопала в ладоши, и открылась дверь, и во-
шел юноша, прекрасный молодостью, в  чистых  одеждах,  стройный  станом,
красивый, блистающий и совершенный, нежный и изящный, с бровью, как  лик
стрелка, и глазами, похищающими сердца дозволенными чарами, как сказал о
нем поэт:
   Своим ликом как лик луны он сияет,
   Следы счастья блестят на нем, словно жемчуг.
   А также достойны Аллаха слова сказавшего:
   Явился он, о прекрасный, хвала творцу!
   Преславен тот, кем он создан столь стройным был!
   Все прелести он присвоил один себе
   И всех людей красотою ума лишил,
   Начертано красотою вдоль щек его:
   Свидетель я - нет красавца, опричь его!
   И когда я на него посмотрела, мое сердце склонилось к нему, и я полю-
била его, и он сел около меня, и мы немного поговорили, а потом  женщина
захлопала второй раз, и вдруг открылся чуланчик и из него вышел судья  и
четыре свидетеля, и они поздоровались и сели, и я написала  мою  брачную
запись с юношей, и они ушли. И тогда юноша обратился ко  мне  и  сказал:
"Благословенный вечер!" - а потом он добавил: "О госпожа моя, я поставлю
тебе условие". - "О господин мой, а что это за условие?" - спросила я. И
он поднялся и принес мне список Корана и сказал: "Поклянись, что  ты  ни
на кого не взглянешь, кроме меня, и не будешь ни к кому иметь  склоннос-
ти!" И я поклялась в этом и юноша очень обрадовался и обнял меня, и  лю-
бовь к нему целиком охватила мое сердце. И нам подали накрытую скатерть,
и мы ели и пили, пока не насытились, и пришла ночь, и юноша взял меня  и
лег со мною на постель, и мы провели ночь до утра в поцелуях и объятиях.
   Мы прожили гак в радости и наслаждении месяц, а через месяц я  попро-
силась у него пойти на рынок и купить кое-что из тканей, и  он  разрешил
мне пойти, и я завернулась в изар и взяла с собою ту старуху и девушку и
пошла на рынок. И я села возле лавки молодого купце, которого знала ста-
руха, и она сказала мне: "Это молодой мальчик; у него умер отец и  оста-
вил ему много денег, и у него есть разные товары, и что ты ни  спросишь,
все у него найдешь. Ни у кого на рынке нет тканей лучше,  чем  у  него".
Потом она сказала ему: "Подай самые дорогие ткани, какие у тебя есть для
этой госпожи", - и он ответил: "Слушаю и повинуюсь!" И старуха принялась
его расхваливать, а я сказала: "Нам нет нужды в похвалах ему:  мы  хотим
взять у него то, что нам нужно, и возвратиться в наше жилище. Подай  нам
то, что мы требовали, а мы выложим ему деньги". Но купец отказался  что-
либо взять и сказал: "Это вам сегодня принадлежит, как моим  гостям".  -
"Если он не возьмет денег, отдай ему его материи", - сказала старуха, но
купец воскликнул: "Клянусь Аллахом, я ничего не возьму от тебя! Все  это
мой подарок за один поцелуй. Он для меня лучше всего, что в моей лавке".
И старуха промолвила: "Что тебе пользы от поцелуя? - а потом сказала: Ты
слышала, дочь моя, что сказал юноша? С тобой ничего не случится, если он
получит от тебя поцелуй, а ты заберешь то, что  искала".  -  "Не  Знаешь
разве ты, что я дала клятву?" - ответила я, но старуха сказала: "Дай ему
тебя поцеловать, а сама молчи; ты не будешь ни в чем виновата и возьмешь
эти деньги".
   Она до тех пор расписывала мне это дело, пока я не согласилась. А по-
том я закрыла глаза и прикрылась от людей концом изара, а юноша приложил
под изаром рот к моей щеке и, целуя меня, сильно меня  укусил,  так  что
вырвал у меня на щеке кусок мяса, и я лишилась чувств. И старуха положи-
ла меня к себе на колени, и, когда я пришла в себя, я увидела, что лавка
заперта, а старуха проявляет печаль и  говорит:  "Аллах  пусть  отвратит
худшее!" Потом она сказала мне: "Пойдем домой, укрепи свою душу, чтоб не
быть опозоренной, а когда придешь домой, ложись и притворись, что  забо-
лела, и накинь на себя покрывало, а я принесу тебе лекарство, и ты выле-
чишь этот укус и скоро выздоровеешь".
   Через некоторое время я поднялась, будучи в крайнем раздумье, и  меня
охватил сильнейший страх, и я пошла и мало-помалу дошла до своего дома и
прикинулась больной.
   И когда наступила ночь, вдруг входит мой муж и говорит: "Что с  тобой
случилось в эту прогулку, о госпожа моя?" - "Я нездорова, у  меня  болит
голова", - сказала я, и он посмотрел на меня и зажег свечу и приблизился
ко мне и спросил: "Что это за рана у тебя на щеке, да еще на мягком мес-
те?" И я отвечала: "Когда я отпросилась и пошла сегодня  купить  тканей,
меня прижал верблюд вязанкой дров, и она разорвала мне покрывало и,  как
видишь, поранило мне щеку; ведь дороги в этом городе узкие". - "Завтра я
пойду к правителю и скажу, чтобы он повесил всех дровосеков в  городе!"-
воскликнул мой муж. А я сказала: "Ради Аллаха, не бери на себя греха  за
когонибудь! Я ехала на осле, он споткнулся, и я упала на Землю и налете-
ла на кусок дерева и ободрала щеку и поранила себя". - "Завтра  я  увижу
Джафара Бармакида и расскажу ему эту историю, и он убьет всех ослятников
в этом городе", - воскликнул мой муж. А я сказала: "Ты хочешь всех погу-
бить из-за меня, но то, что со мной случилось, было суждено и  предопре-
делено Аллахом". - "Это неизбежно должно быть!" -  вскричал  он,  и  был
настойчив и поднялся на ноги, и я рассердилась и грубо заговорила с ним.
   Тогда, о повелитель правоверных, он все понял и сказал: "Ты  нарушила
клятву!" И он издал громкий крик, и дверь  распахнулась,  и  вошли  семь
черных рабов, и мой муж приказал им, и они стащили меня с постели и бро-
сили посреди дома. И одному рабу муж велел взять меня за плечи и сесть в
головах, и другому сесть мне на колени и схватить меня за ноги, а третий
подошел с мечом в руках и сказал ему: "О господин мой, я ударю ее  мечом
и разрежу пополам, и каждый возьмет по куску и бросит в реку Тигр, чтобы
ее съели рыбы. Таково воздаяние тем, кто неверен клятвам любви!" И  гнев
моего мужа еще усилился, и он произнес такие стихи:
   "Коль буду делить любовь любимого с кем-нибудь,
   Я душу любви лишу, хотя я погиб в тоске.
   И ей, о другая, скажу: "Умри благородною!
   Нет блага в любви, когда ты делишь с другим ее".
   Потом он сказал рабу: "Ударь ее, о Сад", - и когда раб  услышал  это,
он сел на меня и сказал: "О госпожа, произнеси исповедание веры и  скажи
нам, какие есть у тебя желания; сейчас конец твоей жизни". И  я  сказала
ему: "О добрый раб, дай мне ненадолго сроку, чтобы завещать тебе",  -  и
подняла голову и посмотрела, в каком я состоянии и в каком унижении пос-
ле величия, и мои слезы побежали, и я горько заплакала, и мой муж посмо-
трел на меня взором гнева и произнес:
   "Гой скажи, что пресыщена и жестока,
   Кто избрала других в любви, нам в замену:
   "Ты наскучила раньше нам, чем тебе мы,
   И довольно того уж с нас, что случилось".
   И услышав это, о повелитель правоверных, я заплакала и посмотрела  на
него и произнесла такие стихи:
   "Решили расстаться вы с любовью моей, и вот
   Сидите спокойно вы, глаза мои сна лишив.
   Связали вы дружбою мой глаз и бессонницу,
   Без вас не утешится душа и не скрыть мне слез.
   Ведь вы обещали мне, что верными будете,
   Но, лишь овладев душой моей, обманули вы.
   Ребенком влюбилась я, не зная любви еще,
   Так дайте же жить вы мне - теперь научилась я.
   Аллахом прошу, когда умру я, на гробовой
   Доске напишите вы: "Здесь тело влюбленной".
   Быть может, тоскующий, познавший любви печаль,
   Пройде г близ могилы той и жалость почувствует".
   И, окончив говорить, я заплакала, а мой муж, услышав это и видя,  что
я плачу, еще больше разгневался и произнес:
   "Любимого бросил я не от пресыщения -
   Напротив, свершил он грех, приведший к разлуке пас.
   В любви пожелал придать он мне сотоварища.
   А вера души моей не знает товарищей".
   Когда же он окончил эти стихи, я стала плакать и умолять его и сказа-
ла про себя: "Обману его словами: может быть, он избавит меня от смерти,
хотя бы даже взял все, что я имею". И я пожаловалась ему на то, что чув-
ствую, и произнесла такие стихи:
   "Когда б справедлив ты был, клянусь, не убил бы ты
   Меня, по разлуки суд всегда ведь пристрастен.
   Заставил меня нести ты бремя любви, но я
   Слаба и бессильна так, что платье ношу едва.
   И я не тому дивлюсь, что гибну, - дивлюсь тому,
   Как тело мое узнать возможно, когда вас нет".
   И окончив эти стихи, я заплакала, а мой муж посмотрел на меня, и стал
кричать и ругать меня, и произнес такие стихи:
   "От нас отвлеклись совсем, сдружившись с другими, вы
   И явно нас бросили - не так поступили мы.
   Но вот мы оставим вас, как вы нас оставили,
   И будем терпеть без вас, терпели как вы без нас.
   Займемся другими мы, раз вы занялись другим,
   Но связи разрыв мы вам припишем, никак не нам".
   И, окончив свои стихи, он закричал на раба и сказал ему: "Разруби  ее
пополам и избавь нас от нее: нам нет в ней никакого проку".  И  пока  мы
спорили стихами, о повелитель правоверных (а я была убеждена, что  умру,
и отчаялась остаться в живых и вручила свое дело Аллаху великому), вдруг
вошла та старуха и бросилась в ноги юноше и поцеловала их и заплакала  и
сказала: "О дитя мое, ради того, что я тебя воспитала и ходила за тобой,
прости эту женщину! Она не совершила проступка, который требовал бы все-
го этою! А ты - человек молодой, я боюсь за тебя, если ты совершишь про-
тив нее грех; ведь сказано: всякий убийца будет убит. И  что  такое  эта
грязная женщина? Оставь ее и выкинь из ума и сердца". И она заплакала  и
до тех пор приставала к нему, пока он не согласился и не сказал: "Я про-
щаю ее, но я непременно должен оставить след, который был  бы  виден  па
ней всю остальную ее жизнь".
   Он приказал рабам, и они потащили меня и положили в растяжку, предва-
рительно сняв с меня одежды, и сели на меня, а потом  юноша  поднялся  и
принес ветку айвы я стал наносить мне ею удары по телу, и до тех пар бил
меня по спине и бокам, пока я не лишилась сознания от сильных  ударов  и
не отчаялась остаться живой. Он велел рабам, когда наступила ночь, унес-
ти меня и взять с собою старуху, которая проведет их  к  моему  дому,  и
бросить меня в тот дом, где я жила раньше. И рабы сделали так, как  при-
казал им их господин, и кинули меня в моем доме и ушли, а я пробыла  без
сознания, пока не засияло утро.
   И стала я осторожно лечить себя мазями и лекарствами и вылечила  свое
тело, но ребра у меня остались точно побитые плетью, как ты видишь. И  я
пролежала больная и брошенная на постель, леча себя в продолжение  четы-
рех месяцев, пока не очнулась и не поправилась. Я пошла к тому дому, где
со мной все это случилось, и оказалось, что он развалился, а переулок  я
нашла разрушенным от начала до конца, и дом стал куче  мусора,  и  я  не
знала, что случилось. И я пришла к моей сестре, вот этой, что  от  моего
отца, и нашла у нее этих двух черных собак,  и  я  приветствовала  ее  и
рассказала, что со мной произошло, и все, что случилось, и  она  сказала
мне: "О сестрица, кто же спасся от превратностей судьбы?  Слава  Аллаху,
что дело окончилось спасением". И она произнесла:
   "Всегда такова судьба - так будь терпеливым к ней,
   Когда пострадаешь ты в деньгах иль в делах любви".
   Потом она рассказала мне о себе и о том, что у нее случилось с  двумя
ее сестрами и чем это для нее кончилось, и я стала жить с нею. А затем к
нам присоединилась эта женщина, закупщица, и она каждый день  выходит  и
покупает нам те припасы, которые нам нужны на день и на вечер, и мы про-
были в таком положении до той самой ночи, что миновала.  И  наша  сестра
вышла, по обычаю, кое-что нам купить, и с нами случилось то, что  случи-
лось благодаря приходу носильщика и этих трех календеров. Мы  поговорили
с ними и ввели их к нам и оказали им уважение, и когда прошла  лишь  не-
большая часть ночи, мы встретили трех почтенных купцов из Мосула, и  они
рассказали нам свою историю, и мы поговорили с ними и поставили им усло-
вие, а они нас ослушались. Но мы хороню отнеслись к  ним  и  расспросили
их, что с ними случилось, и они рассказали нам свою  историю,  и  мы  их
простили, и они ушли от нас. А сегодня мы не успели опомниться, как  уже
оказались перед тобой. Вот наша история".
   И халиф удивился этому рассказу и велел его записать и хранить его  в
сокровищнице..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Девятнадцатая ночь

   Когда же настала девятнадцатая ночь, она сказала: "Дошло до  меня,  о
счастливый царь, что халиф приказал записать рту историю в канцеляриях и
хранить ее в казне государства, а потом он сказал первой женщине:  "Есть
ли у тебя сведения об ифритке, которая заколдовала твоих сестер?"  -  "О
повелитель правоверных, - отвечала женщина, -  она  дала  мне  несколько
своих волос и сказала: "Когда ты захочешь, чтобы  я  явилась,  сожги  из
этих волос один волосок, и я быстро явлюсь к тебе, даже если бы  я  была
за горой Каф". - "Принеси мне волосы", - сказал халиф.
   И женщина принесла их, и халиф сжег волосок, и все услышали гуденье и
треск, и вдруг появилась та джинния, а она была мусульманка. И она  ска-
зала: "Мир тебе, о преемник Аллаха!" И халиф отвечал: "И с  вами  мир  и
милость Аллаха и благословение его?" А джинния сказала: "Знай,  что  эта
женщина оказала мне милость, и я не могу ей воздать за нее.  Она  спасла
меня от смерти и убила моего врага, а я увидала, что с  ней  сделали  ее
сестры, и сочла нужным отомстить им и заколдовала их в собак, после того
как я хотела убить их, но побоялась, что эго будет ей тяжело. А  теперь,
если тебе хочется освободить их, о повелитель правоверных, я их  освобо-
жу, в уважение тебе и ей, - я ведь принадлежу к мусульманам". - "Освобо-
ди же их, - сказал халиф, - а потом мы примемся  за  дело  этой  избитой
женщины и расследуем ее историю, и если мне станет ясно, что она сказала
правду, я отомщу за нее тому, кто ее обидел". И ифритка сказала: "О  по-
вели гель правоверных, вот я освобожу их и укажу тебе, кто совершил  это
и обидел ее и взял ее деньги. Это самый близкий тебе человек".
   Потом ифритка взяла чашку воды и произнесла над ней заклинания и про-
говорила слова, которых нельзя понять, а затем брызнула в морду  собакам
и сказала: "Вернитесь в ваш первоначальный человеческий образ" -  и  они
снова приняли тот образ, который имели. И после этого  ифритка  сказала:
"О повелитель правоверных, тот,  кто  побил  эту  женщину,  -  твой  сын
аль-Амин, брат аль-Мамуна[39]. Он услыхал об ее красоте  и  прелести,  и,
расставив ей ловушку, взял ее в жены дозволенным образом. На нем нет ви-
ны, что он ее побил; он поставил ей условие и взял с нее великие клятвы,
что она ничего не сделает, и он думал, что она нарушила клятву, и  хотел
ее умертвить, но убоялся великого Аллаха и избил ее этими ударами и вер-
нул ее на ее место. И такова история второй девушки, а Аллах лучше  зна-
ет".
   И, услышав слова ифритки и узнав о причине  избиения  женщины,  халиф
пришел в полное удивление и воскликнул: "Да будет прославлен Аллах высо-
кий, великий, который ниспослал мне это и освободил этих двух девушек от
колдовства и мучения и даровал мне историю этой женщины!  Клянусь  Алла-
хом, я совершу дело, которое будет после меня записано!"
   Он позвал к себе своего сына аль-Амина и спросил его об истории  вто-
рой женщины, и аль-Амин рассказал ему все. А после этого  халиф  призвал
судей и свидетелей и велел привести трех календеров и первую  женщину  и
со двух сестер, тех, что были заколдованы, и выдал всех  трех  замуж  за
трех календеров, которые рассказывали, что они сыновья царей,  и  сделал
их своими придворными, и дал им все, в чем они нуждались, и назначил  им
жалованье и поселил их в Багдадском дворце. А побитую женщину он  вернул
своему сыну аль-Амину, и возобновил его брачную запись с нею, и  дал  ей
много денег, приказав отстроить тот дом еще лучше, чем он был.  И  халиф
женился на закупщице и проспал с нею ночь, а наутро отвел ей помещение и
невольниц, чтобы прислуживать ей, и назначил ей помесячные выдачи и пре-
доставил ей жилище среди своих наложниц. Народ дивился великодушию хали-
фа, кротости его души и его мудрости, и после того халиф приказал  запи-
сать все их истории".
   И Дуньязада сказала своей сестре Шахразаде: "О сестрица, клянусь  Ал-
лахом, это хорошая и красивая сказка, равной  которой  никогда  не  было
слыхано, но расскажи мне другую историю, чтобы мы могли провести остаток
этой бессонной ночи". - "С любовью и охотой, если позволит мне царь!"  -
ответила Шахразада, и царь воскликнул: "Рассказывай свою историю и пото-
рапливайся!"

   РАССКАЗ О ТРЕХ ЯБЛОКАХ

   Шахразада сказала: "Говорят, о царь времени и владыка веков и  столе-
тий, что халиф Харун арРашид призвал однажды ночью своего везиря Джафара
и сказал ему: "Я хочу спуститься в город и расспросить народ о поведении
властвующих правителей, и всякого, на кого пожалуются,  мы  отставим,  а
кого похвалят, того наградим". - "Слушаю и повинуюсь!" - ответил Джафар,
и халиф с Джафаром и Масруром спустились и прошли  через  весь  город  и
стали ходить по улицам и по рынкам. Они проходили по какому-то  переулку
и увидели глубокого старика, на голове которого были сеть и корзина, а в
руках - палка. И он шел не торопясь и говорил такие стихи:
   "Они говорят мне: "Средь прочих людей
   Сияешь ты знаньем, как лунная ночь".
   А я им: "Избавьте от ваших речей!
   Ведь ценится знанье лишь с властью всегда".
   И если б хотели меня заложить,
   С чернилом, тетрадью и знаньем моим,
   За пищу дневную, - достичь не могли б
   Принятья залога до будущих дней.
   А что до несчастных и бедных людей,
   Печальна и пасмурна жизнь бедняка!
   Как лето - не может он пищи найти,
   Зимою жаровня лишь греет его.
   Бегут на него придорожные псы,
   И всякий презренный ругает его.
   Когда же он сетует в горе мужам,
   Никто среди тварей его не прости г.
   И если вся жизнь бедняка такова,
   То лучшая доля в гробу его ждет".
   Услышав эти стихи, халиф сказал Джафару: "Посмотри на  этого  бедного
человека и послушай его стихи! Они указывают, что он нуждается".
   И халиф подошел к нему и спросил: "О старец, каково твое ремесло?"  И
старец ответил: "О господин мой, я рыбак, и у меня есть семья, и я вышел
из дому в полдень, и до этого времени Аллах не уделил мне ничего на про-
питание моей семьи. И я почувствовал отвращение к самому себе и  пожелал
смерти". - "Не хочешь ли возвратиться с нами к реке? - спросил халиф.  -
Встань на берегу Тигра и закинь твою сеть на мое счастье, и что ни вытя-
нешь, я куплю это у тебя за сто динаров".
   И рыбак обрадовался, услышав эти слова, и воскликнул:  "Повинуюсь!  Я
вернусь с вами!"
   И он возвратился с ними к реке и закинул сеть и подождал, а потом  он
потянул за веревку и вытащил сеть, и в сети  оказался  запертый  сундук,
тяжелый весом. И халиф, увидав сундук, потрогал его и нашел его  тяжелым
и дал рыбаку сто динаров, и тот ушел, а Масрур с везирем взяли сундук  и
принесли его во дворец. И они зажгли свечи (а сундук стоял  перед  хали-
фом), и Джафар с Масруром подошли и взломали сундук, и в  нем  оказалась
корзина из пальмовых листьев, зашитая красными шерстяными нитками. И они
разрезали корзину и увидели в ней кусок ковра, а  когда  ковер  подняли,
под ним нашли изар, а в изаре молодую женщину, подобную слитку  серебра,
убитую и разрубленную.
   И когда халиф увидел ее, он опечалился, и слезы потекли по его щекам,
и он сказал, обратившись к Джафару: "О собака среди везирей! Людей  уби-
вают в мое время и бросают в реку, и это будет на моей ответственности в
день воскресения. Я непременно возьму должное с того, кто убил эту  жен-
щину, и умерщвлю его зловещей смертью!" И продолжал: "Клянусь связью мо-
его рода с халифами из сыновей аль-Аббаса, если ты не приведешь мне  то-
го, кто ее убил, чтобы я мог справедливо воздать ему за это, я непремен-
но тебя повешу на воротах моего дворца, - тебя и сорок твоих родственни-
ков!"
   И халиф сильно разгневался, а Джафар вышел и спустился в  город,  пе-
чальный, и говорил про себя: "Откуда мне узнать, кто убил  эту  женщину,
чтобы привести убийцу к халифу? А если я приведу другого, это  будет  на
моей ответственности. Не знаю, что мне и делать!"
   И Джафар просидел у себя в доме три дня, а на  четвертый  день  халиф
прислал к нему одного из придворных, требуя его; и Джафар пошел к  хали-
фу, и тот спросил его: "Где убийца женщины?" - "О  повелитель  правовер-
ных, не надсмотрщик я за убитыми, чтобы мне знать ее убийцу",  -  сказал
Джафар. И халиф рассердился и приказал повесить его у своего  дворца,  а
глашатаю он велел кричать на улицах Багдада: "Кто хочет посмотреть,  как
будут вешать Джафара Бармакида, везиря халифа, и сорок Бармакидов из его
родственников на воротах халифского дворца, тот пусть выйдет  и  посмот-
рит!"
   И из всех улиц вышли люди посмотреть на казнь Джафара и его родных, и
они не знали, за что их вешают. И построили виселицу и поставили их  под
нею, чтобы их повесить, и стали ждать разрешения халифа  (а  знаком  был
взмах платка халифа), и люди плакали по Джафару и его родственникам.
   И в это время вдруг появился юноша, прекрасный видом и чисто  одетый,
с лицом как месяц и глазами словно у гурии, с сияющим  лбом  и  румяными
щеками, с молодым пушком и родинкой, словно кружок амбры, и  он  до  тех
пор расталкивал народ, пока не оказался перед Джафаром.
   "Да будешь ты спасен от того, чтобы стоять здесь, о господин эмиров и
убежище бедных! - воскликнул он. - Я тот, кто убил ту,  которую  мертвой
вы нашли в сундуке! Повесь же меня за нее и возьми с меня должное!"
   И Джафар, услышав речь юноши и сказанные им слова, обрадовался своему
освобождению и опечалился За юношу; и пока они разговаривали, вдруг  ви-
дят - дряхлый старец, далеко зашедший в годах, расталкивает людей и про-
ходит сквозь толпу. Он подошел к Джафару и юноше и  приветствовал  их  и
(казал: "О везирь и высокий господин, не верь  словам,  которые  говорит
этот юноша! Поистине, никто не убил этой женщины, кроме меня! Воздай  же
мне за нее должное, или я потребую у тебя ответа перед лицом Аллаха  ве-
ликого, если ты этого не сделаешь!" Но тут юноша сказал: "О везирь,  это
дряхлый старец, выживший из ума, он не знает, что говорит.  Я  ее  убил!
Возьми с меня за нее должное". - "О дитя мое, - сказал старец, - ты  мо-
лод и жаждешь благ жизни, а я старик и утомлен жизнью.  Я  выкуплю  тебя
своей душой и выкуплю везиря и его родных. Никто не убивал эту  женщину,
кроме меня! Заклинаю тебя Аллахом, поторопись меня  повесить!  Для  меня
нет жизни после нее!"
   И везирь, услышав это, изумился и, взяв с собою юношу и старика, под-
нялся с ними к халифу и поцеловал перед ним землю и сказал:  "О  повели-
тель правоверных, мы привели убийцу женщины". - "Где же он?"  -  спросил
халиф. И Джафар ответил: "Этот юноша говорит, что он и  есть  убийца,  а
этот старик уверяет, что юноша лжет, и говорит, что убил он. Вот они оба
перед тобою".
   И халиф посмотрел на юношу и старца и спросил: "Кто из вас убил  жен-
щину?" - "Я", - ответил юноша. Но старец вскричал: "Никто  не  убил  ее,
кроме меня!""Возьми их обоих и повесь", - сказал тогда халиф Джафару, но
тот возразил: "Если убил один из них, то повесить другого будет  неспра-
ведливо". - "Клянусь тебе тем, кто возвысил небеса и простер землю, -  я
убил эту женщину", - сказал юноша и изложил  обстоятельства  убийства  и
описал то, что нашел халиф в корзине, и халифу стало  ясно,  что  именно
юноша убил женщину.
   И он удивился истории этих двоих и сказал: "По какой причине ты  убил
эту женщину, не имея права, и почему ты признался в убийстве, хотя  тебя
не били, и сам пришел сюда и сказал: "Воздайте мне за нее должное!"?"  -
"Знай, о повелитель правоверных, - сказал юноша, что эта женщина  -  моя
жена и дочь моего дяди, а этот старик - ее отец, и он мой дядя. Я женил-
ся на ней, когда она была невинна, и Аллах наделил  меня  от  нее  тремя
детьми мужского пола, и она любила меня и ходила за мной, и я  не  видал
от нее дурного и тоже любил ее великой любовью. И  когда  пришло  начало
этого месяца, она сильно заболела, и я призвал к ней врачей, и  здоровье
стало понемногу к ней возвращаться; и я захотел свести ее в баню, но она
сказала: "Мне чего-то хочется перед баней, и  я  очень  этого  хочу".  -
"Слушаю и повинуюсь, - сказал я, - что же это такое?" - "Мне хочется яб-
лока, - сказала она, - я понюхаю его и откушу от него кусочек".
   И я тотчас же пошел в город и стал искать яблок, но не  нашел  их,  и
если бы штука стоила целый динар, я бы, наверное, купил.  Это  было  для
меня тягостно, и я пошел домой и сказал моей жене: "О дочь  моего  дяди,
клянусь Аллахом, я не нашел ничего". И она расстроилась, будучи  больна,
и ее болезнь в этот вечер очень усилилась.
   И я провел эту ночь в размышлениях, а когда настало утро, я вышел  из
дому и стал обходить сады  один  за  другим,  но  не  нашел  яблок.  Мне
повстречался старый садовник, и я спросил его о  яблоках,  и  он  сказал
мне: "О дитя мое, это теперь редко найдешь, и яблок нету. Их можно найти
только в саду повелителя правоверных, что находится в Басре, и они у са-
довника, который бережет их для халифа".
   И я пошел домой, и моя любовь и привязанность побудили меня собраться
в путь, и я пропутешествовал туда и  назад  пятнадцать  суток,  ночью  и
днем, и принес ей три яблока, которые я купил у басрийского садовника за
три динара. И я вошел и подал их жене, и она обрадовалась и оставила  их
около себя, и ее болезнь и лихорадка усилились, и она все время хворала,
пока не прошло десять дней, и после этого она выздоровела.
   И я вышел из дому и отправился к себе в лавку и сидел за  продажей  и
покупкой; и когда я сидел так, в полдень вдруг проходит мимо меня черный
раб, а в руках у него яблоко из тех трех яблок, и он им играет. "О  доб-
рый раб, - спросил я его, - скажи, откуда ты взял это яблоко, чтобы и  я
мог достать такое же?" И раб засмеялся и ответил: "Я  взял  его  у  моей
возлюбленной. Я отсутствовал и приехал и нашел ее больной, и у нее  было
три яблока, и она сказала мне: "Мой муж, этот рогатый, ездил ради них  в
Басру и купил их за три динара". И я взял у нее это яблоко".
   И когда я услышал слова раба, о повелитель правоверных, мир стал  че-
рен в моих глазах. И я встал, запер лавку и пришел домой, лишившись рас-
судка от сильной ярости, и посмотрел на яблоки и  нашел  только  пару  и
спросил жену: "Где третье?" И она ответила: "Не знаю и не ведаю!" И тог-
да я убедился в истинности слов раба, и взял нож и - подошел к моей жене
сзади, не заговаривая с нею, и сел ей на грудь и перерезал ей ножом гор-
ло. И я отделил ее голову от тела и поспешно положил ее в корзину и пок-
рыл изаром, а потом я зашил корзину и, накрыв ее куском  ковра,  положил
ее в сундук и увез ее на своем муле и своей рукой бросил ее в Тигр.
   Заклинаю тебя Аллахом, о повелитель правоверных, поторопись  повесить
меня, - я боюсь, что она потребует от меня огвета в день воскресенья.  И
когда я бросил ее в реку Тигр (а никто не узнал об этом), я увидел,  что
мой старший сын плачет (а он не знал, что я сделал с его матерью).  "Что
ты плачешь, дитя мое?" - спросил я его, и он сказал: "Я взял одно яблоко
из тех, что были у матери, и пошел с ним в переулок поиграть с братьями,
и вдруг высокий черный раб выхватил его у меня и спросил: "Эго откуда  к
тебе попало?"- "За ним ездил мой отец, - сказал я, -  и  привез  его  из
Басры для моей матери, которая больна, и он купил ей три яблока  за  три
динара". И раб взял яблоко и не обратил на меня внимания, а  я  повторил
эти слова во второй раз и в третий, но раб не стал на  меня  смотреть  и
побил меня и унес яблоко; и я испугался, что мать побьет меня из-за  яб-
лока, и ушел с братьями за город от страха, и нас застиг вечер, и я  бо-
юсь ее. Заклинаю тебя Аллахом, батюшка, не говори ей ничего, - она  ста-
нет еще слабее, чем раньше".
   И, услышав слова ребенка, я понял, что этот раб выдумал ложь на  дочь
моего дяди, и убедился в том, что  она  убита  безвинно.  И  я  принялся
горько плакать, и вдруг подошел этот старец, мой дядя и  ее  отец,  и  я
рассказал ему о том, что случилось, и он сел со мной рядом и заплакал. И
мы плакали до полуночи и принимали соболезнования пять дней, и по сегод-
няшний день мы печалимся о том, что я убил ее безвинно. И все это  прои-
зошло из-за раба, и вот почему она убита. Во имя твоих предков,  поспеши
убить меня, - для меня нет после нее жизни. Возьми  же  с  меня  за  нее
должное".
   И халиф, услыхав слова юноши, изумился и воскликнул:  "Клянусь  Алла-
хом, я никого не повешу, кроме этого проклятого раба, и я непременно со-
вершу дело, которое исцелит страждущего и удовлетворит  великого  влады-
ку..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двадцатая ночь

   Когда же настала двадцатая ночь,  она  сказала:  "Дошло  до  меня,  о
счастливый царь, что халиф поклялся никого не вешать,  кроме  раба,  так
как юноша заслуживал оправдания, а потом халиф  обратился  к  Джафару  и
сказал: "Приведи ко мне того проклятого раба, из-за которого совершилось
это дело, а если не приведешь, то будешь на его месте!"
   И Джафар спустился в город, плача и говоря  себе:  "Мне  явились  две
смерти, и не всякий раз останется целый кувшин! В этом деле никак не из-
ловчишься, но тот, кто меня спас в первый раз, спасет меня и  во  второй
раз! Клянусь Аллахом, я не буду выходить из дому три дня, а истинный бог
сотворит, что пожелает!"
   И Джафар провел дома три дня, а на четвертый день он призвал судей  и
свидетелей и простился, плача, со своими детьми; и вдруг пришел  к  нему
посланный от халифа и сказал: "Повелитель правоверных в сильнейшем гневе
и послал за тобой. Он поклялся, что не пройдет этот день, как ты  будешь
повешен".
   И, услышав эти слова, Джафар заплакал, и его дети и  рабы  со  всеми,
кто был в доме, тоже заплакали, а покончив с прощанием, Джафар подошел к
своей младшей дочери, чтобы проститься с нею, так как он любил ее больше
всех других детей, и прижал ее к груди и поцеловал ее и заплакал о  раз-
луке с нею.
   И вдруг он почувствовал у нее за пазухой что-то круглое.
   "Что это у тебя за пазухой?" - спросил он дочь. "О батюшка, - ответи-
ла она, - это яблоко, на котором написано имя господина  нашего  халифа.
Его принес наш раб Рейхан, и оно у меня уже четыре дня, и он  отдал  мне
его, только взяв с меня два динара". И, услышав про этого раба и про яб-
локо, Джафар обрадовался и, сунув руку за пазуху своей дочери, вынул яб-
локо и узнал его и воскликнул: "Боже, о близкий помощник!"
   И он велел привести раба, и тот явился, и Джафар  сказал  ему:  "Горе
тебе, Рейхан, откуда у тебя это яблоко?" - "Клянусь Аллахом, о  господин
мок, - отвечал раб, - если ложь спасает, то правда  спасает  и  еще  раз
спасает! Это яблоко я не украл ни из твоего замка, ни из замка его вели-
чества, ни из сада повелителя правоверных. Пять дней тому назад я прохо-
дил в городе по какому-то переулку и увидел малышей, которые играли, и у
одного из них было это яблоко. Я выхватил его  и  побил  ребенка,  а  он
расплакался и сказал: "О молодец, это яблоко моей матери; она  больна  и
попросила у моего отца это яблоко, и он поехал за ним в Басру  и  привез
ей три яблока за три динара; и я украл у  нее  одно,  чтобы  поиграть  с
ним". И он заплакал, но я не посмотрел на него и взял  яблоко  и  пришел
сюда, и моя маленькая госпожа взяла его у меня за  два  динара  золотом.
Вот мой рассказ".
   Услышав эту историю, Джафар удивился тому, что  смятение  и  убийство
женщины произошли из-за его раба, и опечалился, что раб имеет к нему от-
ношение, но он был рад, что сам спасся, и произнес такие стихи:
   "И если в слуге тебя поразит несчастье,
   То сделай его за душу твою ты жертвой.
   Ведь можешь найти ты слуг для себя немало,
   Души же другой найти для себя не можешь".
   И он взял раба за руку и привел его к халифу и рассказал ему его  ис-
торию с начала до конца, и халиф пришел в полное  удивление  и  смеялся,
пока не упал навзничь.
   Он велел записать эту историю и пустить ее в народ, и  Джафар  сказал
ему: "Не дивись, о повелитель правоверных, этому рассказу, - он не  уди-
вительнее повести о везире Нур-ад-дине Али египетском и Шамс-ад-дине Му-
хаммеде, его брате". - "Подавайте - воскликнул халиф.  -  Какой  рассказ
удивительнее этого?" - "О повелитель правоверных, - сказал Джафар,  -  я
расскажу ее только с условием, что ты избавишь моего раба от  казни".  -
"Если это будет удивительнее того, что случилось с нами, я  подарю  тебе
его кровь, а если не будет удивительнее, я убью твоего раба",  -  молвил
халиф.


   РАССКАЗ О ВЕЗИРЕ НУР-АД-ДИНЕ И ЕГО БРАТЕ

   Знай, о повелитель правоверных, - начал Джафар, - что в минувшие вре-
мена был в земле египетской султан, справедливый и верный, который любил
бедняков и проводил время с учеными; и у него был везирь, умный и  опыт-
ный, сведущий в делах и управлении. Он был дряхлый старик  и  имел  двух
детей, подобных двум лунам, которым не было равных по красоте и  прелес-
ти;  и  имя  старшего  было  Шамс-ад-дин  Мухаммед,  а  младшего   звали
Нур-ад-дин Али. И младший больше  старшего  выделялся  красотою  и  пре-
лестью, так что даже в некоторых странах прослышали о нем и приезжали  в
земли этого султана, чтобы посмотреть на его красоту.
   И случилось так, что отец их умер, и султан опечалился о нем и  обра-
тил внимание на его детей, и приблизил их к себе, и наградил их, и  ска-
зал им: "Вы на месте вашего отца, пусть же не смущается  душа  ваша".  И
они обрадовались и поцеловали перед ним землю и принимали соболезнования
по отцу до истечения месяца, а потом  вступили  в  должность  везиря,  и
власть оказалась в их руках, как была в руках их отца,  и  когда  султан
хотел путешествовать, один из них уезжал с ним.
   И случилось в одну ночь из ночей (а ехать с султаном надо было  стар-
шему), что они разговаривали, и вот старший  сказал  младшему:  "О  брат
мой, я хочу, чтобы мы с тобой женились в один вечер". - "Делай, что  хо-
чешь, о брат мой, я согласен с тем, что ты говоришь", - отвечал младший,
и они согласились на этом, а потом старший сказал  своему  брату:  "Если
определит так Аллах, мы возьмем в жены двух девушек и войдем к ним в од-
ну и ту же ночь, и они родят в один день, и если  Аллах  пожелает,  твоя
жена принесет мальчика, а моя - девочку, и мы поженим их друге другом, и
они станут мужем и женой". - "О брат мой, - спросил тогда Нур-ад-дин,  -
что ты возьмешь от моего сына в приданое за твою дочь?" И Шамсад-дин от-
вечал: "Я возьму за мою дочь у твоего сына три тысячи динаров, три  сада
и три деревни, и если юноша составит брачную запись без этого - не будет
хорошо". - "Что это за условие для приданого моего  сына?  -  воскликнул
Нур-ад-дин, услышав эти слова. - Не знаешь ты, что ли, что мы  братья  и
что мы оба, по милости Аллаха, везири и занимаем одно и то же место? Те-
бе бы следовало предложить твою дочь моему сыну без  приданого,  а  если
уже приданое необходимо, назначить скольконибудь, напоказ людям.  Ты  же
знаешь, что мужской пол достойней женского, а мое дитя мужского пола,  и
нас будут вспоминать из-за него в противоположность твоей дочери". -  "А
что же в ней плохого?" - спросил Шамс-аддин. И Нур-ад-дин  сказал:  "Нас
не будут поминать ради нее среди эмиров. Но ты хочешь поступить со  мной
так же, как кто-то поступил с другим. Говорят, что кто-то пришел к одно-
му своему другу и обратился к нему с просьбой, и тот сказал: "Во имя Ал-
лаха, мы удовлетворим твою просьбу, но только завтра". И тогда просивший
в ответ произнес:
   "Бывает, когда нужда до завтра отсрочена,
   Понятливый знает уж, что прогнан бесславно он".
   "Я вижу, ты дуришь и превозносишь своего сына  над  моей  дочерью,  -
сказал ему Шамс-ад-дин. - Без сомнения, ты скудоумен и нет в тебе  учти-
вости. Ты упоминаешь о разделении везирства, но я допустил тебя быть  со
мной везирем только из жалости к тебе, чтобы ты мне помогал  и  был  мне
пособником и чтобы не огорчить тебя. И раз ты говоришь  подобные  слова,
клянусь Аллахом, я не отдам свою дочь за твоего сына,  хотя  бы  ты  дал
столько золота, сколько она весит".
   И Нур-ад-дин, услышав слова своего брата, рассердился  и  воскликнул:
"Я тоже не женю своего сына на твоей дочери". Шамс-ад-дин сказал: "Я  не
соглашусь, чтобы оп был ее мужем! Если бы мне не надо уезжать, я бы про-
учил тебя как следует, но когда я вернусь из поездки, смотри!  Я  покажу
тебе, чего требует мое достоинство!"
   Услышав слова своего брата, Нур-ад-дин исполнился ярости, и все в ми-
ре исчезло для него, но он скрыл, что с ним происходит, и каждый из  них
провел ночь в отдалении от другого. А когда настало утро, султан  высту-
пил в путь и поехал  в  Гизе  [40]  направляясь  к  пирамидам,  и  везирь
Шамс-ад-дин сопутствовал ему.
   Что же касается до его брата Нур-ад-дина, то он провел эту ночь в на-
исильнейшем гневе, а когда наступило утро, он встал,  совершил  утреннюю
молитву и отправился в свою сокровищницу и взял оттуда маленький  мешок,
который наполнил золотом. И он вспомнил слова своего брата и свое униже-
ние перед ним и произнес такие стихи:
   "Постранствуй - в пути найдешь замену покинутым.
   Работай - ведь лишь в труде жизнь кажется сладкою,
   Ни чести, ни счастья я не вижу на родине,
   Лишь горе, - смени же край родной на чужбину ты.
   Я вижу, что портится вода неподвижная:
   Течет коль - вкусна она, когда ж не течет - дурна.
   Если бы не пряталась луна, то не стали бы
   Всечасно искать ее глаза наблюдающих"
   Не выйдя из логова, не встретит добычи лев.
   И только расставшись с луком, в цель попадет стрела"
   И золото, точно прах, лежит в своих россыпях,
   А дерево райское на родине - как дрова.
   Иное в чужой стране желанным является,
   Иное в чужой стране дает больше золота"".
   А окончив эти стихи, Нур-ад-дин приказал одному из своих  слуг  осед-
лать нубийского мула стеганым седлом (а это был мул пегий, со спиной вы-
сокой, словно возведенный купол, с золотым седлом и стременами из индий-
ской стали и с попоной, достойной Хосроев; и он походил  на  невесту,  с
которой сняли покрывало) и приказал положить на него шелковый  чепрак  и
молитвенный коврик, а мешок он подвесил под коврик; и  потом  он  сказал
слугам и рабам: "Я  хочу  прогуляться  за  городом  и  поеду  в  сторону
аль-Кальюбии; [41] я проведу три ночи вне дома, и пусть никто из  вас  не
следует за мною, у меня стеснение в груди". И он поспешно сел  на  мула,
захватив с собою немного пищи, и выехал из Каира, направляясь в пустыню;
и не настал еще полдень, как он уже приехал в город Бельбейс. И он сошел
с мула и отдохнул и дал передохнуть мулу, и добыв  в  Бельбейсе  немного
пищи, съел ее, а потом захватил из Бельбейса еды и корма для мула и нап-
равился в пустыню.
   И когда наступила ночь, он уже въехал в город,  называемый  ас-Саидия
[42], и остался там на ночь и поел немного еды, а потом  он  положил  под
голову мешок, расстелил ковер и лег спать в помещении почтовой  станции,
и его одолевал гнев.
   И он провел ночь в этом месте, а когда настало утро, он сел на мула и
погонял его, пока не прибыл в город Халеб [43], и остановился на каком-то
постоялом дворе. И он провел там три дня и отдохнул и дал отдых  мулу  и
погулял, а потом решил ехать дальше и сел на мула и выехал, не зная, ку-
да направиться. И он ехал до тех пор, пока но достиг города  Басры,  сам
того не зная, и остановился на постоялом дворе. И он снял с мула мешок и
расстелил ковер и отдал мула в сбруе привратнику, чтобы он поводил  его.
И привратник взял мула и стал его водить.
   И случилось так, что везирь Басры сидел у окна своего дворца и увидел
мула и пенную сбрую, которая была на нем, и решил, что это мул из  свиты
султана, на каких ездят везири или цари. И он стал думать об этом и при-
шел в недоумение и сказал кому-то из своих слуг: "Приведи ко  мне  этого
привратника".
   И слуга пошел и привел привратника к везирю,  и  привратник  выступил
вперед и поцеловал землю, и везирь (а он был  глубокий  старец)  спросил
привратника: "Кто владелец этого мула и каковы его приметы?" - "О госпо-
дин мой, - отвечал привратник, - владелец этого чада - юноша, прекрасный
чертами; он обладает величием и достоинством и принадлежит к детям  куп-
цов". Услышав эти слова привратника, везирь быстро поднялся и отправился
на постоялый двор и приехал к юноше; и когда Нур-ад-дин увидел, что  ве-
зирь направляется к нему, он поспешно встал и встретил его и поздоровал-
ся с ним. И везирь приветствовал его, и сошел с коня и обнял Нур-аддина,
и посадил его рядом с собой и сказал: "О дитя мое, откуда  ты  прибыл  и
чего ты хочешь?" - "О владыка, - отвечал Нур-ад-дин, - я прибыл из горо-
да Каира. Я был сыном тамошнего везиря, и отец мой переселился к милости
Аллаха великого". И Нур-ад-дин рассказал везирю о том, что с ним  случи-
лось, от начала до конца, и добавил: "Я решил ни за что не возвращаться,
пока не объеду все города и страны".
   "О дитя мое, - сказал везирь, услышав его речи, - не  слушайся  своей
души: ты ввергнешь себя в опасность. Земли в запустении, и я  боюсь  для
тебя последствий злой судьбы".
   Потом он положил мешок Нур-ад-дина на своего мула и, захватив  чепрак
и коврик, взял Нур-ад-дина с собой в свой дом. Он поселил его в нарядном
помещении и оказал ему уважение и милость, и почувствовал к нему сильную
любовь, и сказал ему: "О дитя мое, я стал старым человеком, и у меня нет
детей мужского пола, но Аллах послал мне дочь, равную тебе по красоте. Я
не допустил к ней многих женихов, но любовь к тебе запала мне в  сердце;
не согласишься ли ты взять мою дочь себе в служанки, чтобы она ходила за
тобою, а ты был ей мужем? Если ты согласен на это, я  пойду  с  тобою  к
султану Басры и скажу: "Вот сын моего брата", - и приведу к тому, что ты
будешь назначен везирем на мое место, а я сам стану сидеть дома; я  ста-
рый человек".
   Услышав слова везиря Басры, Нур-ад-дин опустил голову и сказал: "Слу-
шаю и повинуюсь!" И везирь обрадовался и приказал своим слугам поставить
ему еды и украсить большую  приемную  комнату,  где  обычно  справлялись
свадьбы эмиров. Потом он собрал своих друзей и пригласил вельмож царства
и басрийских купцов и, когда они явились, сказал им: "У меня  был  брат,
везирь в египетских землях, и Аллах послал ему двух сыновей, а мне,  как
вы знаете, Аллах послал дочку. И мой брат завещал мне  выдать  мою  дочь
замуж за одного из его сыновей, и я согласился на это; и  когда  настало
время выдавать дочку замуж, он прислал одного из своих сыновей, вот это-
го юношу, что присутствует здесь. И по прибытии его ко мне я решил напи-
сав его брачный договор с моей дочкой, и он войдет в мой дом, так как он
лучше, чем кто-нибудь чужой. А после этого если он захочет, то останется
со мной, а если пожелает уехать, я отправлю его с моей дочерью к его от-
цу".
   И все сказали: "Ты отлично решил!" - и посмотрели на юношу, и  он  им
понравился, когда его увидели. И везирь призвал свидетелей  и  судей,  и
написали брачную запись, и зажгли куренья, и выпили  сладкого  питья,  и
побрызгали розовой водой, и ушли, а  везирь  велел  своим  слугам  взять
Нур-ад-дина и свести его в баню. И он дал Нур-ад-дину  платье  из  своих
собственных одежд и послал ему полотенца, чашки, курильницы  и  то,  что
ему было нужно; и когда Нур-ад-дин вышел и надел одежду, он стал подобен
луне в четырнадцатую ночь месяца. И, выйдя из бани,  Нур-ад-дин  сел  на
мула и ехал, не останавливаясь, до дворца везиря, и, войдя к везирю, по-
целовал ему руки, и везирь приветствовал его..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двадцать первая ночь

   Когда же настала двадцать первая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о
счастливый царь, что везирь поднялся навстречу Нур-ад-дину и приветство-
вал его и сказал: "Войди сегодня вечером к твоей жене, а завтра  я  отп-
равлюсь с тобою к султану, и я ожидаю для тебя от Аллаха всякого блага".
И Нур-ад-дин поднялся и вошел к своей жене, дочери везиря.
   Вот что было с Нур-ад-дином. Что же касается его брата, то он,  путе-
шествуя с султаном, отсутствовал некоторое время, а вернувшись, не нашел
брата. И он стал расспрашивать о нем слуг, и ему сказали: "В  тот  день,
как ты уехал с султаном, он сел на мула, украсив его праздничной сбруей,
и сказал: "Я еду в сторону аль-Кальюбии и пробуду в отсутствии день  или
два. Моя грудь стеснилась, пусть никто за мной не следует!" И со дня его
отъезда до сегодняшнего дня мы ничего о нем не слышали".
   И Шамс-ад-дин расстроился из-за разлуки с братом и был сильно огорчен
его исчезновением и сказал про себя: "Все это только из-за того,  что  я
на него накричал в тот вечер! Он принял это к сердцу и уехал путешество-
вать. Непременно надо послать за ним следом!"
   И он пошел и осведомил об этом султана, и тот написал грамоты и  пос-
лал почтовых гонцов к своим наместникам во всех землях, а Нур-ад-дин  за
те двадцать дней, что они отсутствовали, уехал в далекие страны,  и  его
искали, но не напали на слух о нем и вернулись.
   И Шамс-ад-дин отчаялся найти брата и сказал: "Я преступил  границы  в
своем разговоре с братом относительно брака наших детей. О, если бы это-
го не случилось! Все это произошло  по  моему  малоумиюи  непредусмотри-
тельности".
   И через короткое время он посватался к дочери одного из каирских куп-
цов и написал брачную запись и вошел к своей жене. И случилось так,  что
ночь свадьбы Шамсад-дина и его жены была той ночью, когда Нур-ад-дин во-
шел к своей жене, дочери везиря Басры, - и это произошло по воле  Аллаха
великого, дабы осуществился над тварями его приговор.
   И стало так, как братья говорили: их жены  понесли  от  них,  и  жена
Шамс-ад-дина, везиря Каира, родила дочь, лучше которой не было видано  в
Каире, а жена Нур-аддина родила мальчика, прекраснее которого не  видали
в его время, как сказал о нем поэт:
   О, как строен он! Волоса его и чело его
   В темноту и свет весь род людской повергают.
   Не кори его ты за родинку на щеке его:
   Анемоны все точка черная отмечает.
   А другой сказал:
   Когда красу привели бы, чтоб с ним сравнить,
   В смущенье бы опустила краса главу.
   А если бы ее спросили: "Видала ль ты
   Подобного?" - то сказала б: "Такого? Нет!"
   И Нур-ад-дин назвал его Бедр-ад-дином Хасаном, и дед его  обрадовался
ему и устроил празднества и трапезы, достойные царских  детей.  А  потом
везирь Басры взял Нурад-дина и привел его к султану, и  Нур-ад-дин,  по-
дойдя, поцеловал перед ним землю. И был он красноречив,  тверд  сердцем,
прекрасен и милостив и произнес такие стихи:
   "Да будешь вечно счастлив ты, господин!
   Да будешь жив, пока живут мрак и свет.
   Когда зайдет о помыслах речь твоих,
   То пляшет время и рукоплещет рок".
   И султан поднялся им навстречу и поблагодарил Нурад-дина за  то,  что
он сказал, и спросил своего везиря: "Кто этот юноша?" И везирь рассказал
ему его историю с начала до конца и сказал: "Это  сын  моего  брата".  -
"Как же он сын твоего брата, а мы ничего о нем не  слышали?"  -  спросил
султан. И везирь сказал: "О владыка султан, у меня был  брат,  везирь  в
египетских землях, и он умер и оставил двух сыновей, и  старший  сел  на
его место везирем, а вот этот, его меньшой  сын,  прибыл  ко  мне.  А  я
раньше поклялся, что выдам свою дочь только За него, и когда он приехал,
я женил его на ней. Он юноша, а я стал дряхлым стариком, и мой слух сде-
лался плох, и ослабла моя сообразительность, и я хотел бы от владыки на-
шего, султана, чтобы он поставил его на мое место. Это ведь мой  племян-
ник и муж моей дочери, и он достоин сана везиря, так как  обладает  вер-
ностью суждения и предусмотрительностью".
   И султан посмотрел на Нур-ад-дина, который пришелся ему по сердцу,  и
пожаловал ему то, чего хотел везирь. Он выдвинул его в везирстве и  при-
казал дать ему великолепное платье, а кроме того, султан велел ему  дать
мула из своих личных и назначил ему выдачи и жалованье. И Нур-ад-дин по-
целовал султану руку и отправился с тестем в свое жилище, и оба были  до
крайности обрадованы и говорили: "Это счастливый  жребий  новорожденного
Хасана!" А потом, на следующий день, Нур-ад-дин пошел к царю и поцеловал
землю и произнес:
   "Будь же счастлив по-новому каждодневно
   И успех знай, хоть строит враг тебе козни!
   И да будут все дни твои вечно белы,
   Дни тех же, кто враги тебе, - вечно черны!"
   И султан приказал ему сесть на везирское место; и  Нур-ад-дин  сел  и
взялся за дела своей службы и стал разбирать случаи с людьми и их тяжбы,
как делают обычно везири, - и султан смотрел на него и удивлялся его по-
ступкам, и уму, и сообразительности, и распорядительности; и он  полюбил
его и приблизил к себе. А когда собрание разошлось, Нур-ад-дин пошел до-
мой и рассказал своему тестю о том, что было; и  старик  обрадовался.  И
Нур-ад-дин продолжал оставаться везирем и не покидал султана  ни  ночью,
ни днем, и султан увеличил ему жалованье  и  пособия,  так  что  обстоя-
тельства Нур-ад-дина улучшились. И у него появились корабли, ездившие от
его имени с товарами, и оказались рабы и невольники, и он возделал много
имений, орошенных земель и садов.
   А когда его сыну Хасану исполнилось четыре года, скончался старый ве-
зирь, отец жены Нур-ад-дина, и Нурад-дин устроил ему великолепный  вынос
и похоронил его. А после того Нур-ад-дин занялся воспитанием своего  сы-
на; и когда тот окреп и ему исполнилось семь лет, он призвал к нему учи-
теля, и поручил ему научить его читать и дать ему образование  и  хорошо
воспитать его. И учитель научил его читать и заставил усвоить полезное в
знании, и Хасан повторял Коран в течение многих  лет  и  становился  все
красивей и стройней, подобно тому, как сказано:
   Вот луна, что в небе красы его полной сделалась,
   С анемона щек его солнце светит лучистое.
   Красотой он всей целиком владеет, и кажется,
   Что созданья все красоту свою у него берут.
   И учитель воспитал его во дворце его отца, и Хасан, с тех пор как вы-
рос, не выходил из дворца везиря.
   И в один день из дней его отец, везирь Нур-ад-дин, взял его и одел  в
платье из числа роскошнейших одежд и, посадив на мула  из  числа  лучших
его мулов, отправился с ним к султану и ввел его к нему. И царь  посмот-
рел на Бедр-ад-дина Хасана, сына везиря Нур-ад-дина, который ему  понра-
вился, и полюбил его, а жители царства, когда Хасан проехал мимо  них  в
первый раз, направляясь с отцом к царю, были поражены его красотой и си-
дели на его пути, выжидая, когда он поедет обратно, чтобы  взглянуть  на
его красоту и прелесть и стройный стан, - как сказано:
   Наблюдал однажды, ночной порой, звездочет, и вдруг
   Увидал красавца кичливого в одеждах.
   И увидел он Близнецов, что щедро рассыпали
   Чудеса красот, у него на теле блистающих.
   Подарил Сатурн черноту ему его локонов
   И от мускуса точки родинок на ланитах.
   Яркий Марс ему подарил румянец ланит его,
   А Стрелец бросал с лука век его стрелы метко.
   Даровал Меркурий великую остроту ем.),
   А Медведица - та от взглядов злых охраняла,
   И смутился тут звездочет при виде красот его,
   И упал он ниц, лобызая землю покорно.
   И судья, увидев Хасана, пожаловал его и полюбил и сказал его отцу: "О
везирь, следует и необходимо тебе всегда приводить его с собою!"  И  ве-
зирь отвечал: "Слушаю и повинуюсь!"
   И Нур-ад-дин вернулся со своим сыном домой, и каждый день  он  подни-
мался с ним к султану.
   А когда мальчик достиг пятнадцати лет, его отец,  везирь  Нур-ад-дин,
заболел и призвал своего сына и сказал ему: "О дитя мое, знай, что здеш-
ний мир - обитель проходящая, а будущая жизнь вечна. Я  хочу  дать  тебе
коекакие наставления; пойми же, что я скажу тебе, и устреми на это  свой
разум".
   И он принялся учить его хорошему обхождению с людьми  и  предусмотри-
тельности, а потом Нур-ад-дин вспомнил брата и родные места  и  земли  и
заплакал о разлуке с любимыми и вытер слезы и произнес такой стих:
   "На разлуку вам жалуясь, что мы скажем?
   А когда до тоски дойдем - где же путь наш?
   Иль пошлем мы гонца за нас с изъяснением?
   Но не может излить гонец жалоб страсти.
   Иль стерпеть нам? Но может жить ведь влюбленный,
   Потерявший любимого, лишь недолю.
   Будет жить он в тоске одной и печали.
   И ланиты зальет свои он слезами.
   О, сокрытый от глаз моих и ушедший,
   Но живущий в душе моей неизменно,
   Тебя встречу ль? И помнишь ли ты обет мой,
   Что продлится, пока текут эти годы?
   Иль забыл ты вдали уже о влюбленном,
   Что довольно уже слез пролил, изнуренный?
   Ах! Ведь если сведет любовь нас обоих,
   То продлятся упреки наши не мало".
   А окончив говорить стихи и плакать, он обратился к своему сыну и ска-
зал: "Узнай, прежде чем я тебя оставлю, что у тебя есть дядя,  везирь  в
Каире, которого я покинул и уехал без его согласия.  Я  хочу,  чтобы  ты
взял свиток и записал то, что я тебе скажу".
   И Бедр-ад-дин Хасан взял бумажный свиток и стал писать  на  нем,  как
сказал ему отец, и Нур-ад-дин продиктовал ему все, что с ним  случилось,
от начала до конца. И он записал для него время своей женитьбы  и  день,
когда он вошел к дочери везиря, а также время своего прибытия в Басру  и
встречи с везирем, и то, что ко дню кончины ему было меньше сорока  лет.
"И вот мое письмо к нему, и Аллах для него после этого мой  преемник,  -
закончил он, а затем свернул бумагу и запечатал ее и сказал: О дитя мое,
Хасан, храни это завещание, ибо в этой бумажке указано твое  происхожде-
ние и род и племя, и если тебя постигнет какое-нибудь  событие,  отправ-
ляйся в Египет и спроси там о твоем дяде и узнай дорогу к нему и  сообщи
ему, что я умер на чужбине тоскующий".
   И Бедр-ад-дин Хасан взял бумагу и свернул ее и зашил в ермолку, между
прокладкой и верхом, и намотал на нее тюрбан, плача о своем отце, с  ко-
торым он расставался молодым. Нур-ад-дин сказал ему: "Я  дам  тебе  пять
наставлений. Первое из них: не знайся ни с кем - и спасешься от зла, ибо
спасение в уединении. Не посещай никого и не веди ни с кем дел, - я слы-
шал, как поэт говорил:
   Уж не от кого теперь любви ожидать тебе,
   И если обидит рок, не будет уж верен друг.
   Живи ж в одиночестве и впредь никому не верь.
   Я дал тебе искренний совет - и достаточно.
   Второе: о дитя мое, не обижай  никого,  не  то  судьба  тебя  обидит.
Судьба один день за тебя, один день против тебя, и земная  жизнь  -  это
заем с возвратом. Я слышал, как поэт говорил:
   Помедли и не спеши к тому, чего хочешь ты,
   И к людям будь милостив, чтоб милость к себе пришла.
   Над всякой десницею десница всевышнего,
   И всякий злодей всегда злодеем испытан был.
   Третье наставление: блюди молчание, и пусть твои пороки заставят тебя
забыть о пороках других. Сказано: кто молчит - спасется, - а  я  слышал,
как поэт говорил:
   Молчанье красит, безмолвие охраняет нас,
   А уж если скажешь - не будь тогда болтливым.
   И поистине, если, раз смолчав, ты раскаешься,
   То во сказанном ты раскаешься многократно"
   Четвертое: о дитя мое, предостерегу тебя, - не пей вина. Вино - нача-
ло всякой ему, вино губит умы. Берегись, берегись, не пей  вина,  ибо  я
слышал, как поэт говорил:
   Вино я оставил и пьющих его
   И стал для хулящих его образцом.
   Вино нас сбивает с прямого пути,
   И рту отворяет ворота оно.
   Пятое наставление: о сын мой, береги деньги,  и  они  сберегут  тебя;
храни деньги - они сохранят тебя. Не трать без меры - будешь нуждаться в
ничтожнейшем из людей. Береги дирхемы - это целительная мазь, ибо я слы-
шал, как кто-то говорил:
   Коль деньги мои скудны, никто не дрожит со мной,
   А если побольше их - все люди друзья мне.
   Как много друзей со мной за щедрость в деньгах дружат
   И сколько, когда их нет, меня оставляют!"
   И Нур-ад-дин не переставал учить своего сына Бедр-аддина Хасана, пока
не вознесся его дух; и печаль поселилась в его доме, и султан горевал  о
нем и все эмиры. И его похоронили.
   А Бедр-ад-дин пребывал в печали по своему отцу в течение  двух  меся-
цев, не садясь на коня, не поднимаясь в диван и не встречаясь  с  султа-
ном.
   И султан разгневался на него и назначил на его меси) кого-то из прид-
ворных и посадил его везирем и приказал ему опечатать дома  Нур-ад-дина,
его владенья и поместья; и новый везирь принялся опечатывать все  это  и
решил схватить его сына, Бедр-ад-дина Хасана, и отвести его  к  султану,
чтобы тот поступил с ним согласно своему решению.
   А среди войска был невольник из невольников покойного везиря, и,  ус-
лышав об этом  событии,  он  погнал  своею  коня  и  поспешно  прибыл  к
Бедр-ад-дину Хасану, коюрого он нашел сидящим у дверей  своего  дома,  с
печально опущенной головой и с разбитым сердцем. И невольник сошел с ко-
ня перед Бедр-ад-дином, поцеловал ему руку и сказал: "О господин  мой  и
сын моего господина,  скорее,  скорее,  пока  не  постиг  тебя  рок!"  И
Бедр-ад-дин встревожился и спросил: "Что случилось?" И невольник сказал:
"Султан на тебя разгневался и велел схватить тебя, и беда идет к тебе за
мною! Спасай же свою душу!" - "Есть ли у меня еще время войти  в  дом  и
взять с собою кое-что из мирского, чтобы поддержать себя на чужбине?"  -
спросил Бедр-ад-дин. И невольник ответил: "О  господин  мой,  поднимайся
сейчас же и брось думать о доме! - и он поднялся и произнес:
   Спасай свою жизнь, когда поражены горем,
   И плачет пусть дом о том, кто его построил.
   Ты можешь найти страну для себя другую,
   Но душу себе другую найти не можешь!
   Дивлюсь я тому, кто в доме живет позора,
   Коль земли творца в равнинах своих просторны.
   По важным делам гонца посылать не стоит:
   Сама лишь душа добра для себя желает.
   И шея у львов крепка потому лишь стала,
   Что сами они все нужное им свершают".
   И Бедр-ад-дин, услышав слова невольника, закрыл голову полой и  вышел
пешком, и, оказавшись за городом, он услыхал, что люди говорят:  "Султан
послал своего нового везиря в дом везиря, который скончался, чтобы  опе-
чатать его имущество и дома и схватить его сына  Бедр-ад-дина  Хасана  и
отвести его к султану, чтобы тот его убил".
   И люди опечалились из-за его красоты и прелести, а Бедр-ад-дин, услы-
шав речи людей, пошел наугад, не зная куда идти, и шел до тех пор,  пока
судьба не пригнала его к могиле его отца.
   И он вошел на кладбище и прошел среди могил, а  потом  сел  у  могилы
своего отца и накинул на голову полу фарджки [44]. А она была заткана зо-
лотыми вышивками, и на ней были написаны такие стихи:
   О ты, чей лик блистает так -
   Росе подобен и звездам он, -
   Да будешь вечно великим ты,
   Да не будет славе конца твоей!
   И когда он был у могилы своего отца, вдруг подошел к  нему  еврей,  с
виду как будто меняла, с мешком, в котором было много золота, и, прибли-
зившись к Хасану басрийскому, спросил его: "О господин мой, что это  ты,
я вижу, расстроен?" - "Я сейчас спал, - ответил Бедрад-дин,  -  и  видел
моего отца, который упрекал меня за то, что я его не навещаю. И я  встал
испуганный и побоялся, что день пройдет, а я не навещу его и  это  будет
мне тяжело". - "О господин мой, - сказал еврей, - твой отец  послал  ко-
рабли для торговли, и некоторые из них прибыли, и я хочу купить  у  тебя
груз первого из прибывших кораблей за эту тысячу динаров золотом". И ев-
рей вынул мешок, полный золота, отсчитал оттуда тысячу динаров  и  отдал
их Хасану, сыну везиря, и сказал: "Напиши мне записку и  приложи  к  пей
печать".
   И Хасан, сын везиря, взял бумажку и написал: "Пишущий это, Хасан, сын
везиря, продал Исхаку, еврею, весь груз первого из  кораблей  его  отца,
который придет, за тысячу динаров и получил плату вперед". И еврей  взял
бумажку, а Хасан стал плакать, вспоминая, в каком он был величии, и про-
изнес:
   "С тех пор как исчезли вы, друзья, - дом не дом мне!
   О нет, и соседи мне теперь не соседи.
   Теперь не друзья уж те, кого я там видывал,
   И звезды небесные уж ныне не звезды.
   Вы скрылись и сделали, исчезнув, весь мир пустым,
   И мрачны, как скрылись вы, равнины и земли.
   О, если бы ворон тот, чей крик нам разлуку нес,
   Гнезда не нашел себе и перьев лишился!
   Утратил терпенье я в разлуке и изнурен.
   О, сколько в разлуки день спадает покровов!
   Посмотрим, вернутся ль к нам те ночи, что минули,
   И будем ли мы, как встарь, с тобой в одном доме".
   И он горько заплакал, и его застигла ночь, и Бедр-аддин приклонил го-
лову к могиле своего отца, и его охватил сон; и взошла  луна,  и  голова
его скатилась с могилы, и он лежал на спине, и лицо его блистало в лучах
месяца.
   А в могиле обитали правоверные джинны, и одна джинния вышла и замети-
ла спящего Хасана и, увидав его, изумилась  его  красоте  и  прелести  и
воскликнула: "Хвала Аллаху! Поистине, этот юноша должен  быть  из  детей
рая!"
   И она взлетела в воздух, чтобы полетать кругом, как обычно, и увидела
летящего ифрита, который ее приветствовал, и спросила  его:  "Откуда  ты
летишь?" - "Оттуда", - ответил ифрит. И джинния сказала: "Не  хочешь  ли
отправиться со мною, взглянуть на красоту юноши, что спит у  могилы?"  И
ифрит молвил: "Хорошо". И они полетели и спустились у могилы, и  джинния
спросила: "Видал ли ты в жизни кого-нибудь прекрасней этого юноши?"
   И ифрит посмотрел на юношу и воскликнул: "Хвала тому, на кого нет по-
хожего! Но если хочешь, сестрица, я расскажу тебе о том, что я видел". -
"Что же это?" - спросила джинния. И ифрит сказал: "Я видел девушку,  по-
добную этому юноше, в стране египетской: это дочь  везиря  Шамс-ад-дина.
Ей около двадцати лет жизни, и она красива, прелестна, блестяща и совер-
шенна, и стройна станом. И когда она перешла этот возраст, о ней услышал
султан в Каире и призвал везиря, ее отца, и сказал ему: "Знай, о везирь,
до меня дошло, что у тебя есть дочь, и я хочу посватать ее у тебя".
   И везирь ответил: "О владыка султан, прими мои  извинения  и  сжалься
над моими слезами. Тебе известно, что мой брат Нур-ад-дин уехал от  нас,
и мы не знаем, где он, а он был моим товарищем по везирству;  и  причина
его отъезда - гнев, потому что мы сидели с ним и говорили о  браке  и  о
детях, и он из-за этого рассердился, а я дал клятву в тот день,  как  ее
родила мать, около восемнадцати лет тому назад, что не выдам  свою  дочь
ни за кого, кроме сына моего брата. А недавно я услышал,  что  мой  брат
женился на дочери везиря Басры и от нее родился сын, - и я ни за кого не
выдам свою дочь, если не за него, в уважение к моему брату.  Я  записал,
когда я женился, и когда моя жена понесла, и время рождения моей дочери,
- и она предназначена сыну своего дяди; а девушек для  господина  нашего
султана много".
   Услышав слова везиря, султан сильно разгневался и  сказал:  "Подобный
мне сватает у подобного тебе дочку, а ты не отдаешь ее мне  и  приводишь
жалкие доводы! Клянусь моей головой, я выдам ее замуж лишь за ничтожней-
шего из моих слуг наперекор твоему желанию!" А у  султана  был  конюх  -
горбатый, с горбом спереди и горбом сзади, - и султан велел его привести
и насильно написал его брачную запись с дочерью везиря  и  приказал  ему
войти к ней в ту же ночь и чтобы ему устроили шествие. И я  оставил  его
среди невольников султана, которые зажигали вокруг него свечи и  издева-
лись над ним у дверей бани. А дочь везиря сидит и плачет среди  нянек  и
прислужниц, и она больше всех похожа на этого юношу. А отца ее заключили
под стражу, чтобы он не пришел к ней. И я  не  видел,  сестрица,  никого
противнее этого горбуна. А девушка - она красивей юноши..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двадцать вторая ночь

   Когда же настала двадцать вторая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о
счастливый царь, что когда джинн рассказал джиннии, что  султан  написал
брачную запись дочери везиря с горбатым конюхом и она " величайшем  горе
и что не найдется подобного ей красотою, кроме этого юноши, джинния ска-
зала: "Ты лжешь! Этот юноша красивее всех людей своего времени". Но  иф-
рит возразил ей и воскликнул: "Клянусь Аллахом, сестрица, девушка краси-
вее его, но никто не подходит к ней, кроме него, ибо они похожи друг  на
друга, как родные брат и сестра. Горе ей с этим  горбатым!"  -  "О  брат
мой, - сказала джинния, - давай поднимем его на себе и  понесем  его,  и
полетим с ним к той девушке, о которой ты говоришь, и посмотрим, кто  из
них красивее". - "Слушаю и повинуюсь! Это правильные слова, и нет  мысли
лучше той, что ты высказала. Я понесу его", - сказал ифрит и понес Хаса-
на и взлетел с ним на воздух; а ифритка полетела рядом, бок о бок с ним.
И они опустились в городе Каире и положили юношу на скамью  и  разбудили
его.
   И Хасан пробудился от сна и увидел себя не в Басре и не на могиле от-
ца. Он посмотрел направо и налево, и оказалось, что он  действительно  в
другом городе, не в Басре; и он хотел крикнуть, но ифрит двинул его  ку-
лаком. Потом ифрит принес ему роскошную одежду и надел ее на него, и за-
жег ему свечку, и сказал: "Знай, что это я принес тебя, и я  сделаю  для
тебя кое-что ради Аллаха. Возьми эту свечу и ступай к той бане и смешай-
ся с толпой, и иди с нею до тех пор, пока не достигнешь помещения невес-
ты, и тогда опереди всех и войди в помещение, никого  не  боясь.  А  как
войдешь, стань справа от горбатого жениха и, когда к тебе станут  подхо-
дить служанки, певцы и няньки, опускай руку в карман -  ты  найдешь  его
полным золота, - забирай полной горстью и кидай всем. И всякий раз, ког-
да сунешь руку в карман, ты найдешь его полным золота. Давай же горстями
всякому, кто к тебе подойдет, и ничего не бойся. Уповай на того, кто те-
бя сотворил, - это все по велению Аллаха".
   И, услышав слова ифрита, Бедр-ад-дин Хасан воскликнул:  "Посмотри-ка,
что это за девушка и какова причина такой милости!"
   И он пошел и зажег свечу и подошел к бане, и увидел, что горбун сидит
на коне, и вошел в толпу в этом наряде, прекрасный видом (а на нем  была
ермолка и тюрбан и фарджия, вышитая золотом). И он шел в шествии, и вся-
кий раз, как певицы останавливались и люди кидали  им  в  бубны  деньги,
Бедр-ад-дин опускал руку в карман и находил его полным золота,  -  и  он
брал и бросал его в бубны певиц и наполнял бубны динарами. И  умы  певиц
смутились, и народ дивился его красоте и прелести.
   И так продолжалось, пока они не дошли до дома везиря,  и  привратники
стали отгонять людей и не пускать их. Но певицы сказали: "Мы не  войдем,
если этот юноша не войдет с нами, ибо он осыпал  нас  милостями.  Мы  не
откроем невесту иначе, как в его присутствии!"
   И тогда Хасана ввели в свадебною залу и посадили его на глазах у  же-
ниха-горбуна, и все жены эмиров, везирей и придворных выстроились в  два
ряда, и у каждой женщины была большая зажженная свеча, и они стояли, на-
кинув покрывала, справа и слева от свадебного ложа до  портика  -  возле
комнаты, откуда выходит невеста.
   И когда женщины увидели Бедр-ад-дина Хасана, и его  красоту,  и  пре-
лесть, и лицо его, сиявшее, как молодой месяц, все они  почувствовали  к
нему склонность, а певицы сказали  присутствовавшим  женщинам:  "Знайте,
что этот красавец давал нам одно только червонное золото. Не упустите же
ничего, служа ему, и повинуйтесь ему в том, что он вам скажет". И женщи-
ны столпились около Хасана со свечами и смотрели на его красоту и  зави-
довали его прелести; и каждой из них захотелось побыть у него в объятиях
час или год. И когда ум покинул их, они подняли с лиц покрывала и сказа-
ли: "Благо тому, кому принадлежит этот юноша или над кем он властвует!"
   И они стали проклинать горбатого конюха и того, кто был причиной  его
женитьбы на этой красавице, - и всякий  раз,  благословляя  Бедр-ад-дина
Хасана, они проклинали этого горбуна. А затем певицы забили  в  бубны  и
засвистали в свирели, - и появились прислужницы, и посреди них дочь  ве-
зиря; ее надушили и умастили, и одели, и убрали ей волосы, и окурили ее,
и надели ей украшения и одежды из одежд царей Хосроев.  И  среди  прочих
одежд на ней была одежда, вышитая червонным золотом, с изображением зве-
рей и птиц, и она спускалась от ее бровей, а на шею ее  надели  ожерелье
ценою в тысячи, и каждый камешек в нем стоил богатства, которого не имел
тобба [45] и кесарь [46]. И невеста стала подобна луне в четырнадцатую ночь, а
подходя, она была похожа на гурию; да будет же превознесен тот, кто соз-
дал ее блестящей! И женщины окружили ее и стали как звезды, а она  среди
них была словно месяц, когда откроют его облака.
   А Бедр-ад-дин Хасан басрийский сидел, и люди смотрели на него; и  не-
веста горделиво приблизилась, покачиваясь, и  горбатый  конюх  поднялся,
чтобы поцеловать ее, но она отвернулась и повернулась так, что оказалась
перед Хасаном, сыном ее дяди, - и все засмеялись. И видя, что она напра-
вилась в сторону Хасана Бедр-ад-дина,  все  зашумели  и  певицы  подняли
крик, а Бедр-ад-дин положил руку в карман и, взяв горсть золота,  бросил
ее в бубны певицам; и те обрадовались и сказали: "Мы  хотели  бы,  чтобы
эта невеста была для тебя". И Хасан улыбнулся.
   Вот! И все окружили его, а горбатый конюх остался  один,  похожий  на
обезьяну, и всякий раз, как ему зажигали свечку, она гасла, и у него  не
осталось голоса от крика, и он сидел в темноте, раздумывая про себя.
   А перед Хасаном Бедр-ад-дином оказались свечи в руках людей, и  когда
Хасан увидел, что жених один в темноте и раздумывает про себя, а эти лю-
ди стоят кругом и горят эти свечи, он смутился  и  удивился.  Но  увидав
дочь своего дяди, Бедр-ад-дин Хасан обрадовался и развеселился и посмот-
рел ей в лицо, которое сиял" светом и блистало, особенно потому, что  на
ней было надето платье из красного атласа. И прислужницы  открыли  ее  в
первом платье, и Хасан уловил ее облик, и она принялась кичиться и пока-
чиваться от чванства и ошеломила умы женщин и мужчин, и была она такова,
как сказал поэт:
   Вот солнце на тростинке над холмами
   Явилось нам в гранатовой рубашке.
   Вина слюны она дала мне выпить
   И, щеки дав, огнь яркий погасила.
   И это платье переменили и одели ее в голубую одежду, и она  появилась
словно луна, когда луна засияет, с волосами как уголь,  нежными  щеками,
улыбающимися устами и высокой грудью, с нежными членами и томными глаза-
ми. И ее открыли во втором платье, и была она такова, как сказали о  ней
обладатели возвышенных помыслов:
   В одеянье она пришла голубом к нам,
   Что лазурью на свет небес так похоже,
   И увидел, всмотревшись, я в одеянье
   Месяц летний, сияющий зимней ночью.
   Затем это платье переменили на другое и укрыли ее избытком ее волос и
распустили ее черные длинные кудри, и их чернота и  длина  напоминали  о
мрачной ночи, и она поражала сердца колдующими стрелами своих глаз.
   И ее открыли в третьем платье, и она была подобна тому, что сказал  о
ней сказавший:
   Вот та, что закутала лицо свое в волосы
   И стала соблазном нам, а кудри - как жало.
   Я молвил: "Ты ночью день покрыла". Она же: "Нет!
   Покрыла я лик луны ночной темнотою".
   И ее открыли в четвертом платье, и она приблизилась,  как  восходящее
солнце, покачиваясь от чванства и оборачиваясь, словно газель, и поража-
ла сердца стрелами из-за своих век, как сказали о ней:
   О, солнце красы! Она явилась взирающим
   И блещет чванливостью, украшенной гордостью.
   Лишь только увидит лик ее и улыбку уст
   Дневное светило - вмиг за облако скроется.
   И она появилась в пятой одежде, подобно ласковой девушке, похожая  на
трость бамбука или жаждущую газель, и скорпионы ее кудрей ползли  по  ее
щекам, и она являла свои диковины и потряхивала бедрами,  и  завитки  ее
волос были не закрыты, как сказали о ней:
   Явилась она как полный месяц в ночь радости,
   И члены нежны ее и строен и гибок стан,
   Зрачками прелестными пленяет людей она,
   И жалость ланит ее напомнит о яхонте.
   И темные волосы на бедра спускаются, -
   Смотри берегись же змей, волос ее вьющихся.
   И нежны бока ее, душа же ее тверда,
   Хотя и мягки они, но крепче скал каменных.
   И стрелы очей она пускает из-под ресниц
   И бьет безошибочно, хоть издали бьет она.
   Когда мы обнимемся и пояса я коснусь,
   Мешает прижать ее к себе грудь высокая.
   О, прелесть ее! Она красоты затмила все!
   О, стан ее! Тонкостью смущает он ивы ветвь!
   И ее открыли в шестой одежде, зеленой, и своей стройностью она унизи-
ла копье, прямое и смуглое, а красотой своей она превзошла красавиц всех
стран и блеском лица затмила сияющую луну, достигнув в красоте  пределов
желания. Она пленила ветви нежностью и гибкостью и пронзила сердца свои-
ми прекрасными свойствами, подобно тому, как сказал кто-то о ней:
   О, девушка! Ловкость ее воспитала!
   У щек ее солнце свой блеск зеленый -
   Явилась в зеленой рубашке она,
   Подобной листве, что гранат прикрывает.
   И молвили мы: "Как назвать это платье?"
   Она же, в ответ нам, сказала прекрасно:
   "Мы этой одеждой пронзали сердца
   И дали ей имя "Пронзающая сердце"
   И ее открыли в седьмой одежде, цветом между  шафраном  и  апельсином,
как сказал о ней поэт:
   В покрывалах ходит, кичась, она, что окрашены
   Под шафран, сандал, и сафлор, и мускус, и амбры цвет.
   Тонок стан ее, и коль скажет ей ее юность: "Встань!",
   Скажут бедра ей: "Посиди на месте, зачем спешить!"
   И когда я буду просить сближенья и скажет ей
   Красота: "Будь щедрой!" - чванливость скажет:
   "Не надо!" - ей.
   А невеста открыла глаза и сказала: "О боже, сделай его моим  мужем  и
избавь меня от горбатого конюха!"
   И ее стали открывать во  всех  семи  платьях,  до  последнего,  перед
Бедр-ад-дином Хасаном басрийским, а горбатый конюх сидел один; и когда с
этим покончили, людям разрешили уйти, - и вышли все, кто был на  свадьбе
из женщин и детей, и никого не осталось, кроме Бедр-аддина Хасана и гор-
батого конюха. И прислужницы увели невесту, чтобы снять с нее  одежды  и
драгоценности и приготовить ее для жениха. И тогда конюх-горбун  подошел
к Бедр-ад-дину Хасану и сказал ему:  "О  господин,  сегодня  вечером  ты
развлек нас и осыпал нас милостями; не встанешь ли ты теперь и не уйдешь
ли?" - "Во имя Аллаха!" - сказал Хасан и вышел в дверь; но ифрит  встре-
тил его и сказал: "Постой, Бедр-ад-дин! Когда горбун  выйдет  в  комнату
отдохновения [47], войди немедля и садись за полог, и как  только  придет
невеста, скажи ей: "Я, твой муж и царь, только потому устроил  эту  хит-
рость, что боялся для тебя сглаза, а тот, кого ты видела, - конюх из на-
ших конюхов". И потом подойди к ней и открой ей лицо и скажи: "Нас охва-
тила ревность из-за этого дела!"
   И пока Бедр-ад-дин разговаривал с ифритом, конюх вышел и пошел в ком-
нату отдохновения и сел на доски, и ифрит вылез из чашки с водой, в  об-
разе мыши, и пискнул: "Зик!" - "Что это такое?" - спросил горбун. И мышь
стала расти и сделалась котом и промяукала: "Мяу-мяу!", и выросла еще, и
стала собакой и пролаяла: "Вaу, вау!"
   И, увидев это, конюх испугался и закричал: "Вон, несчастный!" Но  со-
бака выросла и раздулась и превратилась в осла - и заревела  и  крикнула
ему в лицо: "Хак, хак!"
   И конюх испугался и закричал: "Ко мне все, кто есть в доме!" Но  осел
вдруг стал расти и сделался величиной с буйвола, и занял все  помещение,
и заговорил человеческим голосом: "Горе тебе, о горбун, о зловоннейший!"
   И у конюха схватило живот, и он сел на доски в  одежде,  и  зубы  его
застучали друг о друга, а ифрит сказал ему: "На земле  тебе  тесно,  что
ли? Ты не нашел на ком жениться, кроме как на моей возлюбленной?"
   И конюх промолчал, а ифрит воскликнул: "Отвечай, не то я поселю  тебя
во прахе". - "Клянусь Аллахом, - сказал конюх, - я не виноват! Они  меня
заставили, и я не знал, что у нее есть возлюбленные буйволы, и я раскаи-
ваюсь перед Аллахом и перед тобой".
   И ифрит сказал: "Клянусь тебе, если ты сейчас выйдешь отсюда или  за-
говоришь прежде, чем взойдет солнце, я убью тебя! А когда взойдет  солн-
це, уходи своей дорогой и не возвращайся в этот дом никогда".
   После этого ифрит схватил конюха и сунул его в отверстие головой вниз
и ногами вверх, и сказал: "Оставайся Здесь, и я буду сторожить  тебя  до
восхода солнца".
   Вот что произошло с горбуном. Что же касается Бедрад-дина Хасана бас-
рийского, то он оставил горбуна и ифрита препираться и вошел в дом и сел
за пологом; и вдруг пришла невеста и с нею старуха, которая остановилась
в дверях комнаты и сказала: "О отец стройности, встань, возьми залог Ал-
лаха".
   Потом старуха повернулась вспять, а невеста взошел за полог на возвы-
шение (а ее имя было Ситт-аль-Хусн) - я сердце ее было  разбито,  и  она
говорила в душе: "Клянусь Аллахом, я не дам ему овладеть мною, даже если
он убьет меня!" И, войдя за полог, она увидела  Бедр-ад-дина  и  сказала
ему: "Любимый, ты все еще сидишь! Я говорила себе, что ты и горбатый ко-
нюх будете владеть мною сообща". - "А что привело к тебе  конюха  и  где
ему быть моим соучастником относительно тебя?" - сказал  Бедрад-дин  Ха-
сан.  И  девушка  спросила:  "Кто  же  мой  муж:  ты  или  он?"   -   "О
Ситт-аль-Хусн, - сказал Бедр-ад-дин, - мы сделали это, чтобы  посмеяться
над ним: когда прислужницы и певицы и твои родные увидели твою  редкост-
ную красоту, твой отец нанял конюха за десять динаров,  чтобы  отвратить
от тебя дурной глаз, и теперь он ушел".
   И, услышав от Бедр-ад-дина эти слова, Ситт-аль-Хусн  обрадовалась,  и
улыбнулась, и рассмеялась тихим смехом, и сказала: "Клянусь Аллахом,  ты
погасил во мне огонь! Ради Аллаха, возьми меня к себе и сожми в  объяти-
ях".
   А она была без одежды и подняла рубашку до горла, так что стал  виден
ее перед и зад; и когда Бедр-ад-дин  увидел  это,  в  нем  заволновалась
страсть, и он встал, распустил одежду, а потом он отвязал кошель с золо-
том, куда положил тысячу динаров, взятую у еврея, завернул его в шальва-
ры и спрятал под край матраца, а чалму он снял и положил на скамеечку  и
остался в  тонкой  рубахе  (а  рубаха  была  вышита  золотом).  И  тогда
Ситт-аль-Хусн поднялась к нему, притянула его к себе, и Бедр-ад-дин тоже
привлек ее к себе и обнял ее и велел ей охватить себя ногами, а потом он
забил заряд, и пушка выстрелила и разрушила  башню,  и  увидел  он,  что
Ситт-аль-Хусн несверлеиая жемчужина и не объезженная другим кобылица.
   И он уничтожил ее девственность и насытился ее юностью, и вынул заряд
и забил его, а кончив, он повторил это много раз, и она понесла от него.
   И лотом Бедр-ад-дин положил ей руку под голову, и она сделала  то  же
самое, и они обнялись и заснули, обнявшись, как сказал о них поэт в  та-
ких стихах:
   Посещай любимых, и пусть бранят завистники!
   Ведь против страсти помочь не может завистливый.
   И Аллах не создал прекраснее в мире зрелища,
   Чем влюбленные, что в одной постели лежат вдвоем.
   Обнялись они, и покров согласья объемлет их,
   И подушку им заменяют плечи и кисти рук.
   И когда сердца заключат с любовью союз навек -
   По холодному люди бьют железу, узнай, тогда.
   И когда дружит хоть один с тобой, но прекрасный друг"
   Проводи ты жизнь лишь с подобным другом и счастлив будь!
   О, хулящие за любовь влюбленных - возможно ли
   Поправленье тех, у кого душа испорчена?
   Вот что было с Бедр-ад-дином Хасаном и Ситт-альХусн, дочерью его  дя-
ди. Что же касается до ифрита, то оп сказал ифритке:  "Подними  юношу  и
давай отнесем его на место, чтобы утро не застигло нас. Время уже  близ-
ко". И тогда ифритка подошла и подняла Хасана, когда он спал, и полетела
с ним (а он был все в том же виде - в рубашке, без одежды); и она  лете-
ла, и ифрит рядом с ней, пока утро не застигло их во время пути и  муэд-
зины не закричали: "Идите к преуспеянию".
   И тогда Аллах разрешил ангелам метать в ифрита огненные звезды, и  он
сгорел, а ифритка уцелела. И она опустила Бедр-ад-дина на том месте, где
звезды поразили ифрита, и не полетела с ним дальше, боясь за него, а  по
предопределенному велению они достигли Дамаска сирийского, и ифритка по-
ложила Хасана у одних из ворот и улетела. И когда настало утро и раскры-
лись ворота города, люди вышли и увидели красивого юношу, в рубахе  и  в
ермолке, раздетого, без одежды, и от перенесенной бессонницы он был пог-
ружен в сон.
   И люди, увидев его, сказали: "Счастлива та, что была возле  него  се-
годня ночью! Что бы ему дотерпеть, пока он оденется!"  А  кто-то  другой
сказал: "Несчастные дети родовитых! Этот молодец сейчас вышел из  кабака
по некоторому делу, но хмель осилил его, и он сбился с пути к тому  мес-
ту, куда шел, и, дойдя до городских ворот, нашел их запертыми  и  заснул
здесь".
   И люди пустились в разговоры о нем. И вдруг ветер подул и поднял  его
рубашку над животом, и стал виден живот и плотный пупок и ноги  и  бедра
его подобные хрусталю, и люди сказали: "Хорошо, клянемся Аллахом!"
   И Бедр-ад-дин проснулся и увидел, что он у ворот города и  что  подле
него люди, и удивился и воскликнул: "Где я, добрые  люди,  и  почему  вы
собрались? Что у меня с вами случилось?" И ему сказали: "Мы увидели тебя
во время утреннего призыва, и ты лежал и спал, и мы не Знаем о твоем де-
ле ничего, кроме этого".
   "Где ты спал эту ночь?" - спросили его  потом;  и  Бедр-ад-дин  Хасан
воскликнул: "Клянусь Аллахом, о люди, я проспал эту ночь в Каире!"
   И тогда один человек сказал: "Ты ешь гашиш!" А другой воскликнул: "Ты
сумасшедший! Ты ночевал в Каире, л утром ты спишь в городе  Дамаске!"  И
Бедр-ад-дин отвечал: "Клянусь Аллахом, добрые люди, я совсем не лгу вам;
вчера вечером я был в Египте, а вчерашний день  находился  в  Басре".  -
"Хорошо!" - сказал кто-то; а другой сказал: "Этот  юноша  одержимый!"  И
над ним стали хлопать в ладоши, и люди заговорили друг с другом и сказа-
ли: "Горе его молодости! Клянемся Аллахом, в его  безумии  нет  никакого
сомнения!" Потом  они  сказали  ему:  "Сообрази  и  приди  в  разум".  И
Бедр-ад-дин сказал: "Я вчера был женихом в Египте". -  "Может  быть,  ты
грезил и видел все, о чем ты говоришь, во сне?" - спросили его; и  Хасан
усомнился в самом себе и воскликнул: "Клянусь Аллахом, это не сон, и мне
не привиделись грезы! Я пришел, и невесту открывали передо мной,  а  ко-
нюх-горбун сидел тут же. О брат мой, это не сон; а если это сон, то  где
же кошель с золотом и где мой тюрбан, и мое платье, и одежда?"
   И потом он встал и вошел в город и прошел по улицам и  по  рынкам,  и
люди толпились вокруг него и шли за ним следом, а он вошел в лавку пова-
ра.
   А этот повар был ловкий человек, то есть вор, но Аллах привел  его  к
раскаянию в воровстве, и он открыл себе харчевню; и все  жители  Дамаска
боялись его из-за его сильной ярости.
   И когда все увидели, что юноша вошел в харчевню, народ рассеялся, бо-
ясь этого повара; а когда повар увидел Бедр-ад-дина Хасана  и  посмотрел
на его красоту и прелесть, любовь к нему запала ему в сердце, и он спро-
сил: "Откуда ты, молодец? Расскажи мне твою историю, - ты стал мне доро-
же, чем моя душа".
   И Хасан рассказал ему о том, что случилось, с начала до конца; и  по-
вар сказал: "О господин мой Бедр-ад-дин, Знай, что это удивительное дело
и диковинный рассказ. Но скрывай, дитя мое, что с тобою было, пока Аллах
не пошлет тебе облегчения; живи со мною в этом месте: у меня нет  ребен-
ка, и я  сделаю  тебя  своим  сыном".  -  "Хорошо,  дядюшка",  -  сказал
Бедр-ад-дин. И тогда повар пошел на рынок и накупил Бедр-ад-дину роскош-
ных платьев и одел его в них, а потом он отправился с ним к кади  [48]  и
объявил, что Бедр-ад-дин его сын. И Бедр-аддин Хасан сделался известен в
городе Дамаске как сын повара и стал сидеть у него  в  лавке  и  получал
деньги, и положение его у повара таким образом упрочилось.
   Вот что было с Бедр-ад-дином Хасаном и произошло с ним. Что же  каса-
ется Ситт-аль-Хусн, дочери его дяди, то, когда взошла заря, она  просну-
лась и не нашла подле себя Бедр-ад-дина Хасана. Она подумала, что он по-
шел за нуждой, и просидела, ожидая его, некоторое время; и  вдруг  вошел
ее отец, озабоченный тем, что случилось с ним из-за султана, -  как  тот
насильно заставил его выдать дочь за своего слугу, за какой-то  горбатый
обломок конюха. И он говорил про себя: "Я убью мою дочь, если  она  дала
этому проклятому овладеть собою!"
   И, дойдя до ее ложа, он остановился и сказал: "Ситталь-Хусн!"  И  она
ответила: "Я здесь, к твоим услугам, о господин мой!" - и вышла,  раска-
чиваясь от радости, и поцеловала перед ним землю, и ее  лицо  стало  еще
светлее и красивее, так как она обнимала того газеленка.
   И, увидев, что она в таком состоянии, ее отец сказал ей:  "О  прокля-
тая, ты радуешься этому конюху!" И она улыбнулась, услышав слова  своего
отца, и ответила: "Ради Аллаха, довольно того, что вчера случилось! Люди
смеялись надо мной и корили меня этим конюхом, не стоящим обрезка  ногтя
моего мужа. Клянусь Аллахом, я в жизни не знала ночи лучше вчерашней! Не
смейся же надо мной и не напоминай мне про этого горбуна".
   Услышав ее слова, отец ее исполнился гнева, и глаза его  посинели,  и
он воскликнул: "Горе тебе, что это за слова  ты  говоришь!  Конюх-горбун
ночевал с тобою?" Но Ситт-аль-Хасан сказала: "Заклинаю тебя Аллахом,  не
поминай мне его, да проклянет Аллах его отца, и не строй  шуток!  Конюха
только наняли за десять динаров, и он взял свою плату и ушел, а я  зашла
за полог и увидела моего мужа, который сидел там, а раньше меня открыва-
ли для него певицы, и он оделял всех червонным золотом, так что обогатил
бывших здесь бедняков. И я проспала ночь в объятиях моего мужа, ласково-
го нравом, обладателя черных глаз и сходящихся бровей".
   К когда отец ее услышал эти слова, свет покрылся мраком  перед  лицом
его, и он воскликнул: "О нечестивая, что это ты говоришь, где  твой  ра-
зум?" И она ответила: "О батюшка, ты пронзил мое сердце!  Довольно  тебе
тяготить меня! Знай, о муж, что взял мою невинность, и он вошел в комна-
ту отдохновения, а я уже понесла от него".
   К тогда ее отец поднялся изумленный и пошел в отхожее место и  увидел
горбатого конюха, который был соткнут головой в отверстие,  а  ноги  его
торчали вверх. И везирь оторопел, у видя его, и воскликнул: "Это не  кто
иной, как горбун! Эй, горбатый", - сказал он ему. И конюх ответил:  "Та-
гум, тагум", - думая, что с ним говорит ифрит, а везирь закричал на него
и сказал: "Говори, а не то я отрежу тебе голову  этим  мечом!"  И  тогда
горбун сказал: "Клянусь Аллахом, о шейх ифритов, с тех пор как  ты  меня
сюда сунул, я не поднимал головы! Ради Аллаха,  сжалься  надо  мной!"  -
"Что ты говоришь? - сказал везирь, услышав слова горбатого. - Я отец не-
весты, а не ифрит!" - "Хватит! - отвечал горбун. - Ты собираешься отнять
у меня душу, но уходи своей дорогой, пока не пришел к тебе тот, кто сде-
лал со мной это дело. Вы привели меня лишь для того, чтобы  женить  меня
на любовнице буйволов и возлюбленной ифритов. Да проклянет  Аллах  того,
кто меня женил на ней и кто был причиной этого..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двадцать третья ночь

   Когда же настала двадцать третья ночь, она сказала: "Дошло до меня, о
счастливый царь, что горбатый конюх заговорил с везирем, отцом  невесты,
и сказал ему: "Да проклянет Аллах того, кто был этому причиной!"  А  ве-
зирь сказал: "Вставай, выходи отсюда!" Но горбун отвечал: "Что я, сумас-
шедший, что ли, чтобы уйти с тобою без позволения ифрита? Он сказал мне:
"Когда взойдет солнце, выходи и иди своей дорогой". Что,  взошло  солнце
или нет?" - "Кто тебя сюда привел?" - спросил тогда везирь; и конюх ска-
зал: "Я вчера пришел сюда за нуждою, и вдруг из воды вылезла мышь и зак-
ричала на меня и стала расти, и сделалась буйволом. И он сказал мне сло-
ва, которые вошли мне в ухо, и оставил меня и ушел, да  проклянет  Аллах
невесту и тех, кто меня женил на ней!"
   И везирь подошел к конюху и вынул его из отверстия, и тот выбежал, не
веря, что солнце взошло, и пошел к султану и рассказал ему, что  у  него
случилось с ифритом.
   Что же касается везиря, отца невесты, то он вошел в дом смущенный, не
зная, что думать о деле своей дочери, и сказал ей: "Дочь  моя,  разъясни
мне, что с тобою случилось?" И она сказала: "Жених, перед  которым  меня
вчера открывали, провел со мною ночь и взял мою девственность, и  я  по-
несла от него; и если ты мне не веришь, то вот на скамеечке его чалма, а
его платье под матрацем, и в нем что-то завернуто, я не знаю что".
   И, услышав эти  слова,  ее  отец  вошел  под  намет  и  увидел  чалму
Бедр-ад-дина Хасана, сына своего брата, и тотчас же взял ее в руки и по-
вертел и сказал: "Это чалма везирей, - она сделана в Мосуле!" И он  уви-
дел ладанку, зашитую в тарбуше, и взял ее и распорол, и, взяв одежду Ха-
сана, нашел в ней кошель, где была тысяча динаров.
   И, открыв кошель, он увидел там бумагу и прочитал ее, и это оказалась
расписка еврея на имя Бедр-ад-дина Хасана, сына Нур-ад-дина Али каирско-
го, и тысячу динаров он тоже нашел.
   И, прочитав эту записку, Шамс-ад-дин испустил крик и упал без  созна-
ния, а придя в себя и поняв сущность дела,  он  изумился  и  воскликнул:
"Нет бога, кроме Аллаха, властного на всякую вещь!"
   "О дочь моя, - спросил он, - знаешь ли ты, кто лишил  тебя  невиннос-
ти?" И она ответила: "Нет". И тогда везирь сказал: "Это  мой  племянник,
сын твоего дяди, а эта тысяча динаров - приданое за тебя. Хвала  Аллаху!
О, если бы я знал, как случилась эта история!" Потом он  вскрыл  зашитую
ладанку и нашел в ней исписанную бумажку, где были написаны числа почер-
ком его брата, Нурад-дина каирского, отца Бедр-ад-дина Хасана.
   И, увидев почерк своего брата, Шамс-ад-дин произнес:
   "Я таю с тоски, увидя следы любимых,
   На родине их потоками лью я слезы.
   Прошу я того, кто с ними судил расстаться,
   Чтоб мне даровал когда-нибудь он свиданье".
   А окончив стихи, он прочитал бумажку, бывшую в ладанке,  и  увидел  в
ней число того дня, когда Нур-ад-дин женился на дочери  везиря  Басры  и
вошел к ней,  и  число  дня  рождения  Бедр-ад-дина  Хасана,  и  возраст
Нур-ад-дина ко времени его смерти, - и изумился и затрясся от  восторга;
и, сличив то, что произошло с его братом, с тем, что случилось с ним са-
мим, он увидел, что одно совпадает с  другим  и  что  его  брак  и  брак
Нур-ад-дина  сходятся  в  числе  и  ночь  их  свадьбы  и  день  рождения
Бедр-ад-дина и его дочери Ситт-аль-Хусн тоже совпадают.
   И он взял эту бумагу и пошел с ней к султану  и  рассказал  ему,  что
случилось, от начала до конца; и царь удивился и велел тотчас  же  запи-
сать это дело. И везирь просидел, ожидая сына своего  брата,  весь  этот
день, но он не пришел, и на второй день и на третий тоже -  до  седьмого
дня, и о нем не было вестей. И тогда везирь сказал: "Я непременно сделаю
дело, которого еще никто не делал!"
   И он взял чернильницу и калам и начертил на бумаге расположение  всей
комнаты и обозначил, что кладовая находится там-то, а такая-то занавеска
- там-то, и записал все, что было в комнате, а потом он свернул запись и
велел убрать вещи, а тюрбан, ермолку, фарджию и кошель он взял и убрал к
себе, заперев их железным замком и запечатав их до  той  поры,  пока  не
прибудет сын его брата, Хасан басрийский.
   Что же до дочери везиря, то ее месяцы кончились, и она родила мальчи-
ка, подобного луне и похожего на отца красотой, прелестью, совершенством
и блеском, и ему  обрезали  пуповину  и  насурьмили  глаза,  и  передали
нянькам, и назвали Аджибом.
   И день был для него точно месяц, а месяц - как год; и когда над  ними
прошло семь лет, везирь отдал его учителю и поручил ему воспитывать его,
научить его чтению и дать ему хорошее образование. И Аджиб пробыл в шко-
ле четыре года и начал драться со школьниками, и ругал их, и говорил им:
"Кто из вас мне равен? Я сын каирского везиря!" И дети собрались и пожа-
ловались старшему на то, что терпели от Аджиба,  и  старший  сказал  им:
"Завтра, когда он придет, я научу вас, что сказать ему,  и  он  закается
ходить в школу. Когда он завтра придет, сядьте вокруг него  и  говорите:
"Клянемся Аллахом, только тот будет играть с нами в эту игру,  кто  ска-
жет, как зовут его мать и отца, а кто не знает имени своей матери и  от-
ца, тот сын греха и не будет играть с нами!"
   И когда наступило утро и они пришли в школу и явился Аджиб, дети  ок-
ружили его и сказали: "Мы будем играть в одну игру, но только тот  будет
играть с нами, кто скажет нам имя своей матери и отца". И все  ответили:
"Хорошо!" И один сказал: "Меня зовут Маджид, а мою мать - Алавия, а отца
- Изз-ад-дин"; и другой тоже сказал такие же слова. И когда очередь дош-
ла до Аджиба, он сказал: "Меня зовут Аджиб, мою мать - Ситт-аль-Хусн,  а
отца - Шамс-ад-дин, везирь в Каире". Но ему закричали: "Везирь  тебе  не
отец!" - "Везирь правда мой отец", - возразил Аджиб; и тогда дети  стали
смеяться над ним и захлопали в ладоши и сказали:  "Его  отца  не  Знают!
Вставай, уходи от нас, с нами будет играть только тот,  кто  знает,  как
зовут его отца".
   И дети тотчас же разбежались и стали смеяться над Аджибом, и  у  него
стеснилась грудь, и он задохнулся от плача. И старший  сказал  ему:  "Мы
знаем, что везирь - твой дед, отец твоей  матери  Ситт-аль-Хусн,  но  не
твои отец. А твоего отца ты не знаешь, и мы тоже, так как  султан  выдал
твою мать замуж за горбатого конюха, и пришли джинны и проспали с ней, -
и у тебя нет отца, которого бы знали. Не думай  же  больше  равняться  с
детьми в школе, пока не узнаешь, кто твой отец, а иначе ты будешь  среди
них сыном разврата. Не видишь ты разве, что сын торговца зовется по  от-
цу? А ты? Твой дед - везирь в Каире, а твоего отца мы не знаем  и  гово-
рим: нет у тебя отца! Приди же в разум!"
   И, услышав от старшего из детей эти слова и позорящие его речи, Аджиб
тотчас же поднялся и пошел к своей матери, Ситт-аль-Хусн, и стал ей  жа-
ловаться плача, не плач мешал ему говорить. И когда  его  мать  услыхала
его слова и рыдания, ее сердце загорелось огнем, и она спросила: "О  сын
мой, почему ты плачешь? Расскажи мне, что с тобою случилось".
   И Аджиб рассказал ей, что он услышал от детей и от старшего, и  спро-
сил: "Кто же мой отец, матушка?" - "Твой отец везирь в Каире", - сказала
Ситт-аль-Хусн; но Аджиб воскликнул: "Не лги мне, везирь - твой  отец,  а
не мой! Кто же мой отец? Если ты не скажешь мне правду, я убью себя этим
кинжалом".
   И, услышав упоминание об его отце, Ситт-аль-Хусн заплакала, вспоминая
сына своего дяди и думая о том, как ее открывали перед Бедр-ад-дином Ха-
саном басрийскю! и что с нее с ним случилось.  И  она  произнесла  такие
стихи:
   "Любовь в душе оставив, они скрылись,
   И земли тех, кого люблю, - далеко.
   Ушли они, и с ними ушло терпенье,
   Расставшись со мною, и трудно уж мне быть стойким"
   Уехали - и радость улетела,
   Исчез мой покой - и нет уже мне покоя.
   И слезы они пролили мои, расставшись,
   И льются из глаз обильно они в разлуке.
   Но если когда захочется мне их видеть
   И долго их мне придется прождать в волненье,
   То вызову вновь я в сердце своем их образ,
   И будут думы, страсть, тоска и горе.
   О вы, чья память стала мне одеждой, -
   Ведь, кроме страсти, нет у меня рубахи, -
   Любимые, доколь продлится это
   И долго ль меня вы будете сторониться?"
   И она стала плакать и кричать, и сын ее тоже; и вдруг вошел к ним ве-
зирь, и при виде их слез его сердце загорелось, и он спросил: "Почему вы
плачете?" И Ситт-аль-
   Хусн рассказала ему, что произошло у ее сына с детьми в школе;  и  он
тоже заплакал, вспомнив своего брата и то, что между  ними  было  и  что
произошло с его дочерью, и не знал он, что таится за этим делом.
   И везирь тотчас же пошел и поднялся в диван и, войдя к царю,  расска-
зал ему, что случилось, и попросил у него разрешения  поехать  и  напра-
виться в город Басру, чтобы расспросить о своем  племяннике,  и  еще  он
попросил султана написать ему указы во все земли, чтобы он мог взять сы-
на своего брата, где бы он его ни нашел.
   И он заплакал перед султаном, и сердце султана сжалилось, и он  напи-
сал ему указы во все земли и области.
   И везирь обрадовался и призвал на султана благословение, и тотчас  же
ушел и снарядился для путешествия, захватив все необходимое и взяв с со-
бою дочь и внука Аджиба. И везирь ехал первый день,  и  второй  день,  и
третий, пока не прибыл в город Дамаск, и он нашел там деревья и  каналы,
подобно тому, как сказал об этом поэт:
   Когда пришлось нам прожить в Дамаске и ночь и день,
   Судьба клялась, что подобной ночи не будет впредь.
   И спали мы, а сумрак ночи беспечен был,
   И с улыбкой утро седые ветви тянуло к нам.
   И заря казалась в тех ветках нам словно жемчугом,
   Что рукою ветра срывается и слетает вниз.
   И читали птицы, а пруд страницею был для них,
   И писали ветры, а облако точки ставило.
   И везирь расположился на площади Камешков и расставил палатки и  ска-
зал своим слугам: "Мы отдохнем Здесь два дня!" И слуги пошли в город  по
своим делам: один - продать, другой - купить, этот - в баню, а тот  -  в
мечеть сынов Омейи [49], равной которой нет в мире.
   А Аджиб вышел с евнухом, и они пошли в город прогуляться, и евнух шел
сзади Аджиба с такой дубиной, что если бы ею ударить верблюда, он бы  не
встал.
   И когда жители Дамаска увидели Аджиба и его стройный стан и  блеск  и
совершенство (а он был мальчик редкой красоты  -  нежный  и  выхоленный,
мягче северного ветра, и слаще чистой воды для жаждущего,  и  сладостнее
здоровья для больного), за ним последовал весь народ, и сзади него бежа-
ли, и стали обгонять его, и садились на дороге, чтобы, когда он пройдет,
посмотреть на него. И раб,  по  предопределенному  велению,  остановился
возле лавки его отца, Бедр-ад-дина Хасана. (А у того вырос на  лице  пу-
шок, и ум его стал совершенным за эти двенадцать лет; и повар уже  умер,
и Бедр-ад-дин Хасан получил его деньги и лавку, так как тот признал  его
у судей и свидетелей своим сыном.)
   И в тот день, когда его  сын  с  евнухом  остановились  возле  лавки,
Бедр-ад-дин посмотрел на своего сына и увидел, что он обладает  величай-
шей красотой, его душа затрепетала, и кровь его взволновалась из-за при-
зыва родной крови, и его сердце привязалось к нему.
   А он сварил подслащенных гранатовых зернышек, и Аллахом внушенная лю-
бовь поднялась в нем, и он позвал своего сына Аджиба и сказал: "О госпо-
дин, о тот, кто овладел моим сердцем и душой и взволновал  все  мое  су-
щество, не хочешь ли ты войти ко мне, чтобы залечить мое сердце и поесть
моего кушанья?" - и из глаз его, помимо его воли, потекли  слезы,  и  он
подумал о том, чем он был и чем стал сейчас.
   И когда Аджиб услышал слова своего отца, его сердце взволновалось,  и
он посмотрел на евнуха и сказал: "Мое сердце взволновано из-за этого по-
вара; он как будто расстался с сыном. Войдем к нему, чтобы залечить  его
сердце, и съедим его угощение. Может быть, за то, что  мы  это  сделаем,
Аллах соединит нас с нашим отцом". Но евнух, услышав слова Аджиба, воск-
ликнул: "Вот хорошо, клянусь Аллахом! Сын везиря будет есть в  харчевне!
Я отгоняю от тебя людей этой палкой, чтобы они на тебя не смотрели, и  я
не буду спокоен за тебя, если ты войдешь когда-нибудь в эту лавку".
   И, услышав эти слова, Бедр-ад-дин Хасан удивился и повернулся к евну-
ху, и слезы потекли по его щекам; и  тогда  Аджиб  сказал  евнуху:  "Мое
сердце полюбило его". Но евнух ответил: "Оставь эти речи и не входи!"  И
тут отец Аджиба обратился к евнуху и сказал ему: "О старший, почему тебе
не залечить мое сердце и не войти ко мне? О ты, что подобен черному каш-
тану с белой сердцевиной, о ты, о ком сказал кто-то из описавших его..."
И евнух рассмеялся и воскликнул: "Что ты сказал? Ради Аллаха,  говори  и
будь краток!" И Бедр-аддин тотчас же произнес такие стихи:
   "Когда не был бы образован он и верен так,
   Облачен бы не был он полной властью в домах вельмож.
   И в гарем бы не был допущен он, о благой слуга!
   Так прекрасен он, что с небес ему служат ангелы".
   И евнух удивился этим словам и, взяв  Аджиба,  вошел  в  харчевню,  и
Бедр-ад-дин Хасан наполнил высокую миску гранатными  зернышками  (а  они
были с миндалем и сахаром), и оба стали есть вместе; и Бедр-ад-дин Хасан
сказал: "Вы обрадовали нас, кушайте же на здоровье  и  в  удовольствие!"
Потом Аджиб сказал своему отцу: "Садись поешь с нами, может  быть  Аллах
соединит нас, с кем мы хотим "; и Бедр-ад-дин  Хасан  спросил:  "О  дитя
мое, несмотря на твой юный возраст, ты испытал разлуку с  любимыми?""Да,
дядюшка, - ответил Аджиб, - мое сердце сгорело от разлуки с любимым: это
мой отец, и мы с моим дедом выехали и ищем его по разным  странам.  Горе
мне! Когда мы соединимся?"
   И он горько заплакал, и его отец заплакал из-за разлуки с ним, и  ему
вспомнилась разлука с любимыми и отдаленность от матери,  и  евнух  тоже
опечалился из-за него.
   И они все поели и насытились,  а  после  этого  они  вышли  из  лавки
Бедр-ад-дина Хасана, и тот почувствовал, что душа его рассталась с телом
и ушла с ними, и не мог вытерпеть без них одного мгновения.
   И он запер лавку и пошел за ними следом, не зная, что это его сын,  и
ускорил шаг, чтобы догнать их прежде, чем они выйдут из больших ворот; и
евнух обернулся к нему и спросил: "Что тебе?" И Бедр-ад-дин Хасан сказал
им: "Когда вы от меня ушли, я почувствовал, что душа моя  отправилась  с
вами. А у меня дело в городе, за воротами, и  мне  захотелось  проводить
вас, чтобы сделать это дело и вернуться".
   И тут евнух рассердился и сказал Аджибу: "Этого я и боялся! Мы  съели
кусочек, который был злосчастным и считается для нас благодеянием, и по-
вар теперь следует за нами с места на место".
   И Аджиб повернулся и, увидев за собой повара, пришел в гнев и  сказал
евнуху: "Пусть его идет по дороге мусульман, а когда мы выйдем к  палат-
кам и увидим, что он за нами следует, мы отгоним его".
   И он опустил голову и пошел, и евнух сзади него; и Бедр-ад-дин  Хасан
следовал за ними до площади Камешков. И  они  приблизились  к  шатрам  и
обернулись и увидели Хасана позади себя, тогда Аджиб рассердился и испу-
гался, что евнух все расскажет его деду.
   И он исполнился гнева и огорчился тем, что про него скажут: "Он захо-
дил в харчевню, и повар шел за ним", - и обернулся и увидел,  что  глаза
Хасана смотрят в его глаза, - и он стал как бы телом без души.
   И Аджиб подумал, что его глаз - глаз недруга, или что он сын  развра-
та, и, еще больше рассердившись, взял камень и ударил им своего отца,  и
Бедр-ад-дин Хасан упал без чувств, и кровь потекла по его лицу.
   И Аджиб с евнухом пошли к палаткам, а Бедр-ад-дин Хасан, придя в  се-
бя, вытер кровь и, оторвав кусок своей чалмы, завязал себе голову и стал
упрекать себя и сказал: "Я обидел мальчика! Я запер  лавку  и  пошел  за
ним, и он решил, что я недруг". И он затосковал по своей матери, которая
находилась в Басре, и заплакал о ней и произнес:
   "Прося справедливости, судьбу ты обидел бы:
   Ее не кори - не так ее сотворили.
   Бери что придется ты и горе кинь в сторону,
   И смуты и радости всегда в жизни будут".
   После этого Бедр-ад-дин продолжал продавать кушанья,  а  везирь,  его
дядя, пробыл в Дамаске три дня, а потом уехал  и  направился  в  Химс  я
вступил туда, - и по дороге, где бы он ни останавливался, он все  искал.
И он продолжал ехать, пока не прибыл в Диар-Бекр, и Мардшг, и Мосул [50],
и не прерывал путешествия до города Басры. И, вступив туда, он  пошел  к
султану и встретился с ним, и султан оказал ему уважение и отвел для не-
го почетное жилище и спросил о причине его прибытия.
   И везирь рассказал ему свою историю и прибавил, что везирь Нур-ад-дин
Али - его брат, и султан призвал на него милость  Аллаха  и  сказал:  "О
господин, он был моим везирем пятнадцать лет, и я очень любил его, и  он
умер и оставил сына, но тот пробыл здесь после его  смерти  только  один
месяц и исчез, и мы не получили о нем вестей. Но его мать у нас, так как
она дочь моего старого везиря".
   Услышав от царя, что мать его племянника здорова, везирь  Шамс-ад-дин
обрадовался и сказал: "О царь, я хочу повидаться с нею"; и  царь  тотчас
же позволил  ему,  и  Шамс-ад-дин  вошел  к  ней,  в  дом  своего  брата
Нур-ад-дина. И он повел взором по сторонам и поцеловал пороги в  доме  и
подумал о своем брате Нур-ад-дине Али, который умер на чужой стороне,  и
заплакал и произнес:
   "В жилище хожу, в жилище хожу я Лейлы [51],
   Целую я там то ту, то другую стену.
   Но любит душа не стены того жилища,
   А любит душа того, кто живал в жилище".
   И он прошел через дверь в большой двор и увидел другую дверь,  с  ка-
менными сводами, выложенную разным мрамором всех  цветов,  и  прошел  по
долгу и осмотрел его и обвел его взором -  и  увидел  имя  своего  брата
Нур-ад-дина, написанное там золотыми чернилами.
   И, подойдя к надписи, он поцеловал ее и заплакал, и вспомнил о разлу-
ке с братом и произнес такие стихи:
   "Расспрашивал солнце я о вас, лишь взойдет оно,
   И молнию вопрошал, едва лишь блеснет она.
   И сплю я, свиваемый и вновь развиваемый
   Рукою тоски, но все ж на боль я не жалуюсь.
   Любимые, если время долго уж тянется,
   То знайте - разлука на куски растерзала нас,
   И если моим глазам вы дали б увидеть вас,
   То было бы лучше так и мы б с вами встретились.
   Не думайте, что другим я занят! Поистине,
   Не может душа моя к другому любви вместить".
   И он пошел дальше и  пришел  к  комнате  жены  своего  брата,  матери
Бедр-ад-дина Хасана басрийского. А она во время отсутствия сына, не  пе-
реставая, рыдала и плакала, и когда годы продолжились над нею, она  сде-
лала сыну мраморную гробницу посреди комнаты и плакала над  ней  днем  и
ночью и спала только возле этой гробницы.
   И когда везирь пришел к ее жилищу, он, остановившись за дверью, услы-
шал, как она говорит над гробницей:
   "Могила, исчезла ли в тебе красота его?
   Погас ли в тебе твой свет, сияющий лик его?
   Могила, могила, ты не сад и не свод небес, -
   Так как же слились в тебе и месяц и ветвь?"
   И когда она говорила, вдруг вошел к ней везирь Шамс-ад-дин и поздоро-
вался с нею и сообщил ей, что он брат ее мужа, а потом он рассказал, что
случилось, и разъяснил ей всю историю, и поведал, что  ее  сын  Бедрсад"
дин Хасан провел целую ночь с его дочерью десять лет тому назад, а утром
исчез. "А моя дочь понесла от твоего сына и родила мальчика, который  со
мной, и он твой внук и сын твоего сына от моей дочери".
   И, услышав весть о своем сыне и увидев своего деверя, она упада к его
ногам и стала целовать их, говоря:
   "Награди Аллах возвестившего, что вы прибыли!
   Он доставил мне наилучшее, что я слышала.
   Будь доволен он тем, что порвано, подарила бы
   Ему душу я, что истерзана расставанием".
   Потом везирь послал за Аджибом, и когда он пришел, его  бабка  обняла
его и заплакала, и везирь Шамс-ад-дин сказал ей: "Теперь не  время  пла-
кать, теперь время тебе собираться, чтобы ехать с нами в земли  египетс-
кие. Быть может, Аллах соединит нас и тебя с твоим сыном и моим  племян-
ником!"
   И она отвечала: "Слушаю и повинуюсь!" - и тотчас же поднялась и  соб-
рала свои вещи, и сокровища, и девушек и немедленно снарядилась;  а  ве-
зирь Шамс-ад-дин пошел к султану Басры и простился с ним, и тот послал с
ним подарки и редкости для султана Египта.
   И Шамс-ад-дин тотчас же выехал и, достигнув окрестностей  города  Да-
маска, остановился в Кануне [52] и разбил палатки и сказал тем, кто был с
ним: "Мы пробудем здесь неделю, пока не купим султану подарки и  редкос-
ти".
   И тогда Аджиб вышел и сказал евнуху:  "О  Ляик,  мне  хочется  прогу-
ляться! Пойдем отправимся на рынок, пройдем в Дамаск  и  посмотрим,  что
случилось с тем поваром, у которого мы ели, а потом ранили его в голову.
Он ока зал нам милость, и мы дурно поступили с ним".
   И евнух ответил: "Слушаю и повинуюсь!" И Аджиб вместе с евнухом вышел
из палатки, движимый кровным влечением к отцу, и они тотчас же  вошли  в
город и, не переставая, шли, пока не дошли до харчевни. И  они  увидели,
что повар стоит в лавке (а время близилось к закату солнца), и случилось
так, что он сварил гранатных зернышек. И когда они подошли к нему и  Ад-
жиб взглянул на него, он почувствовал к нему влечение и увидел след уда-
ра камнем у него на лбу, и сказал ему: "Мир тебе! Знай, что мое сердце с
тобою". И внутри Бедр-ад-дина все взволновалось, когда  он  взглянул  на
мальчика, и сердце его затрепетало, и он склонил голову к земле и  хотел
и не мог повернуть язык во рту, а потом он  поднял  голову,  униженно  и
смиренно, и произнес такие стихи:
   "Стремился к любимым я, но только увидел их -
   Смутился и потерял над сердцем и взором власть.
   И в страхе, с почтением понурил я голову,
   И чувства свои я скрыть хотел, по не скрыл я их.
   И свитками целыми готовил упреки я, -
   Когда же мы встретились, я слова не вымолвил".
   Потом он сказал им: "Залечите мое сердце  и  поешьте  моего  кушанья.
Клянусь Аллахом, едва я посмотрел на тебя, мое сердце затрепетало,  и  я
последовал за гобой, будучи без ума". - "Клянусь Аллахом, ты нас любишь,
- сказал Аджиб, - и мы съели у тебя кусочек, а ты возложил на  нас  пос-
ледствия этого и хотел нас опозорить. Но мы съедим  у  тебя  что-нибудь,
только с условием, что ты дашь клятву не выходить за нами и не преследо-
вать нас. Иначе мы больше не вернемся к тебе; а мы пробудем Здесь  неде-
лю, пока мой дед не купит подарки для царя".
   И Бедр-ад-дин сказал: "Быть по-вашему!" И Аджиб  с  евнухом  вошли  в
лавку, и тогда Бедр-ад-дин подал им мяску с гранатными зернышками, и Ад-
жиб сказал: "Поешь с нами! Может быть, Аллах облегчит  нашу  тяготу".  И
Бедр-ад-дин обрадовался и стал есть с ними, уставясь в  лицо  Аджиба,  и
его сердце и чувства привязались к нему; но Аджиб сказал: "Не говорил ли
я, что ты влюбленный и надоедливый! Довольно тебе глядеть мне  в  лицо!"
И, услышав слова своего сына, Бедр-ад-дин произнес:
   "Для тебя в душе сохранил я тайну сокрытию:
   Обвита молчаньем моим она, не узнать ее.
   И позорящий светоносный месяц своей красой
   И той прелестью, что подобна утру светящему,
   Твой блестящий лик в нас желанья будит, - конца им нет,
   И сулит свиданья и долгие и частые.
   Ужель растаю от жара я, раз твой лик - мой рай,
   И умру ль от жажды, коль райский ключ мне слюна
   твоя"
   И Бедр-ад-дин стал кормить то Аджиба, то евнуха, и они ели,  пока  не
насытились, а потом встали, и Хасан басрийский поднялся и  полил  им  на
руки воды и, отвязав от пояса шелковую салфетку, вытер им руки и  опрыс-
кал их розовой водой из бывшей у него фляги. И потом он вышел из лавки и
вернулся с кружкой питья, смешанного из розовой воды с мускусом, и, пос-
тавив ее перед ними, сказал: "Довершите вашу милость!"
   И Аджиб взял и отпил и протянул кружку евнуху, и они пили, пока у них
не наполнились животы, и оба насытились до сытости, необычайной для них.
И после того они ушли и торопились, пока не достигли  палаток,  и  Аджиб
пошел к своей бабке, матери его отца, Бедр-ад-дина Хасана, и она поцело-
вала его и подумала о своем сыне Бедр-ад-дине Хасане и вздохнула и стала
плакать, и затем сказала:
   "Я прежде надеялась, что снова мы встретимся, -
   Ведь жить, когда вы вдали, мне больше не хочется,
   Клянусь я, в душе моей одно лишь стремленье к вам,
   И тайны Аллах, господь, сокрытые ведает".
   И затем она спросила Аджиба: "О дитя мое, где ты был?" И он  ответил:
"В городе Дамаске". И тогда она подала ему миску гранатных  зернышек  (а
они были не очень сладкие) и сказала евнуху: "Садись с господином!"
   И евнух воскликнул про себя: "Клянусь Аллахом, нет  у  пас  охоты  до
еды!" - и сел; а что до Аджиба, то, когда он сел, его живот был наполнен
тем, что он съел и выпил. И он взял кусок хлеба и обмакнул его в гранат-
ные зернышки и съел, и нашел их недостаточно сладкими, так как был  сыт.
"Фу! Что это за мерзкое кушанье!" - воскликнул он. И его бабка  сказала:
"О дитя мое, ты хулишь мое кушанье, а я сама его варила, и никто не уме-
ет так его варить, как я, кроме твоего отца, Бедр-ад-дина Хасана". -  "О
госпожа, - сказал Аджиб, - твоя стряпня отвратительна! Мы сейчас  видели
в городе повара, который сварил таких гранатных зернышек, что  их  запах
раскрывает сердца, а его кушанье хочется съесть целиком. А твое  кушанье
в сравнении с ним ничего не стоит".
   Услышав эти слова, бабка Аджиба пришла в сильный гнев и посмотрела на
евнуха..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двадцать четвертая ночь

   Когда же наступила двадцать четвертая ночь, она  сказала:  "Дошло  до
меня, о счастливый царь, что бабка Аджиба, услышав его слова,  разгнева-
лась и посмотрела на евнуха и сказала ему: "Горе тебе! Ты испортил моего
внука, так как заходил с ним в харчевню!"
   И евнух испугался и стал отрицать и сказал: "Мы не
   Заходили в харчевню, а только проходили мимо". - "Клянусь Аллахом, мы
заходили и ели, и его кушанье лучше твоего!" - сказал Аджиб; и тогда его
бабка поднялась и рассказала об этом брату своего мужа и вызвала  в  нем
гнев на евнуха.
   И евнух явился к везирю, и тот сказал ему: "Зачем ты заходил  с  моим
внуком в харчевню?"
   И евнух испугался и сказал: "Мы не заходили!"  Но  Аджиб  воскликнул:
"Мы зашли и поели гранатных зернышек досыта, и повар напоил нас медом со
снегом и с сахаром!" И везирь еще больше разгневался на евнуха и спросил
его, но тот все отрицал.
   И тогда везирь воскликнул: "Если твои слова - правда,  сядь  и  поешь
перед нами!" И евнух подошел и хотел есть, но не  мог,  и  бросил  кусок
хлеба и сказал: "О господин мой, я сыт со вчерашнего дня!"
   И везирь понял, что он ел у повара, и велел  рабам  повалить  его,  и
принялся его больно бить.
   И евнух завопил и сказал: "О господин, не бей меня, я  расскажу  тебе
правду!" И тогда его перестали бить; и везирь воскликнул: "Говори по ис-
тине!" И евнух сказал: "Знай, что мы вошли в харчевню, когда повар варил
гранатные зернышки, и он поставил их перед нами, и, клянусь Аллахом, я в
жизни не ел ничего подобного им и не пробовал ничего сквернее того,  что
перед нами".
   И мать Бедр-ад-дина Хасана рассердилась и сказала: "Непременно  пойди
к этому повару и принеси от него миску  гранатных  зернышек!  Покажи  их
твоему господину, и пусть он скажет, которые лучше и вкуснее". -  "Хоро-
шо!" - сказал евнух; и она тотчас дала ему миску и полдинара, и он  отп-
равился и, придя в харчевню, сказал повару: "Мы поспорили в  доме  моего
господина о твоем кушанье, так как у них тоже готовили гранатные зерныш-
ки. Дай нам твоего кушанья на эти полдинара и берегись: мы  наелись  бо-
лезненных ударов за твою стряпню".
   И Бедр-ад-дин Хасан засмеялся и сказал: "Клянусь Аллахом,  этого  ку-
шанья никто не умеет готовить, кроме меня и моей матери, а она теперь  в
далеких странах!"
   И он взял миску и налил в нее кушанье и облил его сверху  мускусом  и
розовой водой, и евнух забрал миску и поспешно пришел к ним.
   И мать Хасана взяла кушанье и попробовала его,  и,  увидев,  как  оно
вкусно и отлично состряпано, она узнала, кто его стряпал, и  вскрикнула,
а затем упала без чувств.
   И везирь оторопел, а потом брызнул на нее розовой водой,  -  и  через
некоторое время она очнулась и сказала: "Если мой сын еще на  свете,  то
никто не сварит  так  гранатных  зернышек,  кроме  него!  Это  мой  сын,
Бедр-ад-дин Хасан, наверно и несомненно, так как это кушанье могу  гото-
вить только я, и я научила Бедр-ад-дина его стряпать".
   И, услышав ее слова, везирь сильно обрадовался и воскликнул: "О,  как
я стремлюсь увидеть сына моего брата! Увидим ли, что судьба соединит нас
с ним! Мы просим о встрече с ним одного лишь великого Аллаха!"
   И везирь в тот же час и минуту поднялся и  кликнул  людей,  бывших  с
ним, и сказал: "Пусть пойдут из вас двадцать человек к этой  харчевне  и
разрушат ее, а повара свяжите его чалмой и притащите силой ко мне, но не
причиняйте ему вреда!"
   И они сказали: "Хорошо!",  а  везирь  тотчас  же  поехал  в  "Обитель
счастья" и, повидавшись с наместником Дамаска, ознакомил его с  письмами
султана, которые были у него с собою; и наместник положил их на  голову,
сначала поцеловав их, а потом спросил: "А где же твой обидчик?"  -  "Это
один повар", - отвечал везирь. И наместник тотчас же велел  своим  прид-
ворным отправиться в его харчевню; и они пошли и увидели, что она разру-
шена и все в ней поломано, так как, когда везирь поехал  во  дворец,  ею
люди сделали то, что он приказал, и сидели, ожидая возвращения везиря из
дворца, а Бедр-ад-дин говорил: "Посмотри-ка! Что это такое нашли в  гра-
натных зернышках, что со мной случилось подобное дело?"
   И когда везирь вернулся от дамасского наместника (а тот разрешил  ему
взять своего обидчика и выехать с ним), он вошел в палатку и  потребовал
повара, - и того привели, скрученного чалмой. И Бедр-ад-дин  Хасан  пос-
мотрел на своего дядю и горько заплакал и сказал: "О господин мой, в чем
мой грех перед вами?" - "Это ты сварил гранатные  зернышки?"  -  спросил
его везирь. "Да, - отвечал Бедр-ад-дин, - а вы нашли в  них  что-то,  за
что следует снять голову?" - "Это наилучшее и наименьшее  возмездие  те-
бе!" - воскликнул везирь. И Бедрад-дин сказал: "О господин мой, не сооб-
щишь ли ты мне, в чем мой грех?" - "Да, сию минуту", - отвечал везирь, и
потом он крикнул слугу и сказал:  "Приведите  верблюдов".  И  они  взяли
Бедр-ад-дина Хасана и положили в сундук, и заперли  его,  и  поехали,  и
ехали, не переставая, до ночи. А потом они сделали привал, кое-чего пое-
ли и вынули Бедр-ад-дина и покормили его и положили обратно в сундук,  -
и так это продолжалось, пока они не достигли Камры [53].
   И тогда Бедр-ад-дина Хасана вынули из сундука, и везирь спросил  его:
"Это ты варил гранатные зернышки?" - "Да, о  господин  мой",  -  отвечал
Бедр-ад-дин; и везирь сказал: "Закуйте его!" И его заковали и снова  по-
ложили в сундук и поехали,  и  когда  прибыли  в  Каир,  остановились  в
ар-Рейдании [54]. И везирь велел вынуть Бедр-ад-дина Хасана из сундука  и
приказал позвать плотника и сказал ему: "Сделай для него деревянную кук-
лу". - "А что ты будешь с ней делать?" - спросил Бедр  ад-дин-Хасан.  "Я
повешу тебя на кукле и прибью тебя к ней гвоздями и повезу тебя по всему
городу", - отвечал везирь. И Бедрад-дин воскликнул: "За что ты  со  мной
это сделаешь?" - "За то, что ты скверно  сварил  гранатные  зернышки,  -
сказал везирь. - Как мог ты их так сварить, что в них  недоставало  пер-
цу?" - "И за то, что в них не хватало перцу, ты со мной все это делаешь!
- воскликнул Бедрад-дин. - Недостаточно тебе было меня заточить! И  кор-
мили-то вы меня раз в день!" - "Не хватало перцу, и нет для тебя наказа-
ния, кроме смерти!" - сказал везирь. И Бедр-ад-дин изумился и опечалился
о самом себе.
   "О чем ты думаешь?" - спросил его везирь. "О бестолковых умах, подоб-
ных твоему, - отвечал Бедр-аддин. - Будь у тебя разум, ты бы  не  сделал
со мною этих дел". - "Нам надо тебя помучить, чтобы ты больше  не  делал
подобного этому", - сказал везирь, а Бедр-ад-дин Хасан возразил:  "Поис-
тине, ничтожнейшее из того, что ты со мной сделал, достаточно меня изму-
чило!" Но везирь воскликнул: "Тебя непременно надо повесить!"  А  в  это
время плотник готовил куклу, а Бедр-ад-дин смотрел. И так  продолжалось,
пока не подошла ночь, и когда дядя Бедр-ад-дина взял его и бросил в сун-
дук и сказал: "Это будет завтра!"
   И он подождал, пока не убедился, что Бедр-ад-дин заснул,  и,  сев  на
коня, взял сундук, поставил его перед собою и въехал в  город,  и  ехал,
пока  не  прибыл  к  своему  дому,  и  тогда  он  сказал  своей  дочери,
Ситт-аль-Хусн: "Слава Аллаху, который соединил тебя с сыном твоего дяди!
Поднимайся, убери комнату так, как она была убрана в вечер смотрин".
   И она встала и зажгла свечи, а везирь вынул исчерченную  бумажку,  на
которой он нарисовал расположение комнаты, и они поставили все на место,
так что видевший не усомнился бы, что это та же самая ночь смотрин.
   И после этого везирь приказал положить тюрбан Бедрад-дина  Хасана  на
то же место, куда он положил его своей рукой, а также его шальвары и ко-
шель, который был под тюфяком, а затем он велел своей дочери  раздеться,
так же как в ночь смотрин, и сказал: "Когда войдет сын твоего дяди, ска-
жи ему: "Ты заставил меня ждать, уйдя в покой уединения!" И пусть  он  с
тобой переночует до утра, а тогда мы ему покажем записанные числа".
   Потом везирь вынул Бедр-ад-дина из сундука, раньше  сняв  с  его  ног
оковы и освободив его от того, что на нем было, так  что  он  остался  в
тонкой ночной рубашке, без шальвар (а он спал, ничего не зная).
   И по предопределенному велению Бедр-ад-дин перевернулся и проснулся и
увидел себя в освещенном проходе и сказал себе: "Это испуганные грезы!"
   И он встал и прошел немного до второй двери и посмотрел, -  и  вдруг,
оказывается, он в той комнате, где перед ним открывали невесту, и  видит
балдахин, и скамеечку, и свой тюрбан, и вещи.
   И, увидя это, Бедр-ад-дин оторопел и стал переступать с ноги на  ногу
и воскликнул: "Сплю я или бодрствую?"
   И он принялся тереть себе лоб и с изумлением говорил: "Клянусь  Алла-
хом, это помещение невесты, где ее открывали для меня! Где же я? Я  ведь
был в сундуке!"
   И пока он говорил сам с собою, Ситт-аль-Хусн вдруг подняла край поло-
га и сказала: "О господин мой, не войдешь ли ты? Ты задержался  в  покое
уединения". И когда
   Бедр-ад-дин услышал ее слова и увидел ее,  он  рассмеялся  и  сказал:
"Поистине, это спутанные грезы!"
   Потом он вошел и стал вздыхать, размышляя о том, что случилось, и  не
зная, что думать, и все происшедшее стало ему неясно,  когда  он  увидел
свой тюрбан и шальвары и кошель, в котором была тысяча динаров.
   "Аллах лучше знает! Это спутанные грезы!" - воскликнул  он.  И  тогда
Ситт-аль-Хусн сказала ему: "Что это, ты, я вижу, смущен  и  удивлен?  Не
таким ты был в начале ночи!" И Бедр-ад-дин засмеялся и спросил: "Сколько
времени меня с тобою не было?" И она воскликнула:
   "Спаси тебя Аллах! Имя Аллаха вокруг тебя! Ты только вышел за  нуждою
и возвращаешься. Ты потерял ум!"
   И Бедр-ад-дин, услышав это, засмеялся и сказал: "Ты права! Но когда я
вышел от тебя, я забылся в домике с водой и видел во сне, что я сделался
поваром в Дамаске и прожил там десять лет, и будто ко мне пришел  кто-то
из детей вельможи и с ним был евнух..."
   И тут Бедр-ад-дин Хасан пощупал рукой лоб и, найдя на нем след удара,
воскликнул: "Клянусь Аллахом, о госпожа моя, это как будто  правда,  так
как он ударил меня по лбу и ранил меня. Похоже, что это наяву было!"
   Потом он сказал: "Когда мы обнялись и заснули, мне приснилось,  будто
я отправился в Дамаск без тюрбана и без шальвар и сделался поваром..." И
он простоял некоторое время растерянный и сказал: "Я  как  будто  видел,
что я сварил гранатных зернышек, в которых было  мало  перцу...  Клянусь
Аллахом, я, наверно, заснул в комнате с водой и видел все это во сне!.."
- "Заклинаю тебя Аллахом, что ты еще видел во сне, кроме этого?" - спро-
сила Ситт-аль-Хусн; и Бедр-ад-дин Хасан рассказал ей и добавил: "Клянусь
Аллахом, если бы я не проснулся, они бы, наверное, распяли меня на дере-
вянной кукле!" - "За что же?" - спросила Ситт-аль-Хусн.  "За  недостаток
перца в гранатных зернышках, - ответил Бедр-ад-дин. - Они как будто раз-
рушили мою лавку, разбили всю мою посуду и положили меня в сундук, а по-
том привели плотника, чтобы сделать для меня виселицу, так как они хоте-
ли меня повесить. Слава же Аллаху за то, что все это случилось  со  мною
во сне, а не произошло наяву!"
   И Ситт-аль-Хусн засмеялась и прижала его к своей  груди,  и  он  тоже
прижал ее к груди, а после, подумав, сказал: "Клянусь Аллахом, похоже на
то, что это было несомненно наяву! Не знаю, в чем тут дело!"
   И он заснул, недоумевая о своем деле, и то говорил:  "Я  грезил",  то
говорил: "Я бодрствовал", - и так продолжалось до утра, когда к нему во-
шел его дядя, Шамс-аддин, везирь, и поздоровался с ним.
   И Бедр-ад-дин Хасан посмотрел на него и воскликнул: "Клянусь Аллахом,
не ты ли это велел меня скрутить и прибить меня гвоздями и разрушить мою
лавку из-за того, что в гранатных зернышках недоставало перцу?" И  тогда
везирь сказал ему: "Знай, о дитя мое, что истина выяснилась, и стало яв-
но то, что было скрыто. Ты - сын моего брата, и я сделал это, чтобы убе-
диться, что ты тот, кто вошел к моей дочери той ночью. А  убедился  я  в
этом только потому, что ты узнал комнату и узнал твою чалму и  шальвары,
и твое золото и бумажку, что написана твоим почерком, ту, которую  напи-
сал твой родитель, мой брат. Я не видел тебя прежде этого и не знал  те-
бя, а твою мать я привез с собою из Басры".
   И после этого он бросился к Бедр-ад-дину и  заплакал,  и  Бедр-ад-дин
Хасан, услышав от своего дяди такие слова, до крайности удивился и обнял
своего дядю, плача от радости. А потом везирь сказал ему: "О  дитя  мое,
всему этому причиной то, что произошло между мной и твоим отцом", - и он
рассказал ему, что случилось у него с бра том и почему тот уехал в  Бас-
ру.
   Затем везирь послал за Аджибом; и, увидев его, его  отец  воскликнул:
"Вот тот, кто ударил меня камнем!" А везирь сказал: "Это  твой  сын".  И
тогда Бедр-ад-дин кинулся к нему и произнес:
   "Я немало плакал, когда случилось расстаться нам,
   И пролили веки потоки слез в печали.
   И поклялся я, что когда бы время свело нас вновь,
   О разлуке я поминать не стал бы устами.
   Налетела радость, но бурно так, что казалось мне,
   Что от силы счастья повергнут я в слезы".
   И когда он кончил свои стихи, вдруг подошла его мать и кинулась к не-
му и сказала:
   "Мы сетовали при встрече на силу того, что скажем;
   Не выразить ведь печали устами гонца вовеки".
   А затем его мать рассказала ему, что случилось после  его  исчезнове-
ния, и Хасан рассказал ей, что он перенес, - и они возблагодарили Аллаха
великого за то, что встретились друг с другом.
   Потом везирь Шамс-ад-дин отправился к султану, через  два  дня  после
того, как он прибыл, и, войдя к нему, поцеловал перед ним землю  и  при-
ветствовал его, как приветствуют царей; и султан обрадовался и улыбнулся
ему в лицо и велел ему приблизиться, а потом расспросил его о  том,  что
он видел в путешествии и что с ним произошло во время поездки.
   И Шамс-ад-дин рассказал ему всю историю от начала до конца; и  султан
сказал: "Слава Аллаху, что ты получил желаемое и возвратился  невредимый
к семье и детям! Я непременно должен увидеть  твоего  племянника  Хасана
басрийского, приведи его завтра в диван". - "Твой раб явится завтра, ес-
ли захочет Аллах великий", - ответил Шамс-ад-дин, а затем пожелал султа-
ну мира и вышел; а вернувшись домой, он рассказал сыну своего брата, что
султан пожелал его видеть, и Хасан басрийский сказал: "Раб послушен при-
казанию владыки!"
   Словом, он  отправился  к  его  величеству  султану  со  своим  дядей
Шамс-ад-дином и, явившись пред лицо его, приветствовал его  совершенней-
шим и наилучшим приветствием и произнес:
   "Вот землю целует тот, чей сан вы возвысит
   И кто во стремлениях успеха достиг своих.
   Вы славой владеете, - и те лишь удачливы,
   Чрез вас кто надеется, быв низким, высоким стать".
   И султан улыбнулся и сделал ему знак сесть, и он сел подле своего дя-
ди Шамс-ад-дина; а потом царь спросил его об его имени, и Хасан  сказал:
"Я недостойнейший из твоих рабов, прозываемый Хасаном басрийским,  моля-
щийся за тебя ночью и днем".
   И султану понравились его слова, и он  пожелал  испытать  его,  чтобы
проявилось, каковы его знания и образованность, и спросил:  "Хранишь  ли
ты в памяти како-нибудь описание родинки?" - "Да, - ответил Хасан и про-
изнес:
   Любимый! Всякий раз, как его вспомню,
   Я слезы лью, и громко я рыдаю.
   Он с родинкой, что красотой и цветом
   Зрачок очей напомнит или финик".
   И царь одобрил это двустишие и сказал Хасану:  "Подавай  еще!  Аллаха
достоин твой отец, и да не сломаются твои зубы!" И Хасан произнес:
   "Клянусь точкой родинки, что зернышку мускуса
   Подобна! Не удивись словам ты сравнившего, -
   Напротив, дивись лицу, что прелесть присвоило
   Себе, не забывши взять мельчайшего зернышка".
   И царь затрясся от восторга и сказал ему: "Прибавь мне, да  благосло-
вит Аллах твою жизнь!" И Хасан произнес:
   "О ты, чей лик украсила родинка,
   Что мускусу подобна на яхонте, -
   Не будь жесток и близость даруй ты мне,
   Желание и пища души моей!"
   "Прекрасно,  о Хасан,  ты  отличился  вполне! -  воскликнул  царь.  -
Разъясни нам, сколько значений имеет слово "аль-халь" в арабском языке?"
- "Да  поддержит  Аллах  царя, пятьдесят  восемь  значений,  а говорят -
пятьдесят", - ответил Хасан. И царь сказал: "Ты прав! - а потом спросил:
Знаешь ты, каковы отдельные качества красоты?" - "Да, - отвечал Хасан, -
миловидность лица,  гладкость  кожи,  красивая  форма  носа  и привлека-
тельность черт,  а  завершение красоты - волосы. И все это объединил еще
аш-Шихаб-аль-Хиджази в стихах, размером реджез. Вот они:
   Липу краса, скажи, должна присуща быть,
   И коже гладкость. Будь же проницательным!
   За красоту все хвалят нос, поистине,
   Глаза ж прекрасных знамениты нежностью.
   Да! А устам присуща прелесть, сказано;
   Пойми же то, да не утратишь отдых ты!
   Язык быть должен острым, стан изящным быть,
   Чертам лица быть следует красивыми.
   Верх красоты же, говорится, - волосы.
   Внемли же ты стихам моим и краток будь!"
   И царь порадовался словам Хасана и обласкал его и спросил: "Что озна-
чает поговорка: "Шурейх [55] хитрее лисицы?" И Хасан  отвечал:  "Знай,  о
царь, - да поддержит тебя Аллах великий, - что Шурейх в дни моровой язвы
удалился в Неджеф [56], и когда он вставал на молитву,  приходила  лисица
и, стоя против него, подражала ему, отвлекая его от молитвы. И когда это
продлилось, он снял однажды рубаху и повесил ее на трость, вытянув рука-
ва. а сверху надел свой тюрбан и перевязал рубаху  у  пояса  и  поставил
трость на том месте, где молился. И лисица, как всегда, пришла и  встала
напротив, а Шурейх подошел к ней сзади и поймал ее, -  и  сказано  было,
что сказано".
   И, услышав то, что высказал Хасан басрийский, султан сказал его дяде,
Шамс-ад-дину: "Поистине, сын твоего брата совершенен в области словесных
наук, и я не думаю, чтобы подобный ему нашелся в Каире!" И Хасан басрий-
ский поднялся и облобызал землю перед султаном и сел,  как  садится  не-
вольник перед своим господином.
   И султан, узнавши поистине, какие достались Хасану басрийскому знания
в словесности, обрадовался великой  радостью  и  наградил  его  почетной
одеждой и назначил его на дело, которое могло бы  помочь  ему  поправить
свое положение; а после того Хасан басрийский поднялся и поцеловал землю
перед султаном и, пожелав ему вечного величия, попросил позволения  уйти
вместе со своим дядей, везирем Шамс-ад-дином.
   И султан позволил ему, и он вышел и пришел со своим дядей домой, и им
подали еду, и они поели того, что уготовил им Аллах, а затем, покончив с
едой, Хасан басрийский вошел в покой своей жены Ситт-аль-Хусн и  расска-
зал ей, что с ним произошло в присутствии султана;  и  она  воскликнула:
"Он непременно сделает тебя своим сотрапезником и  в  изобилии  пожалует
тебе награды и подарки!
   По милости Аллаха ты блещешь светом своих совершенств,  словно  вели-
чайшее светило, где бы ты ни был, на суше или на море". - "Я  хочу  ска-
зать ему хвалебную касыду, чтобы любовь ко мне увеличилась в  его  серд-
це", - сказал Хасан. И его жена воскликнула: "Ты это решил удачно! Поду-
май хорошенько и постарайся сказать получше. Я так и вижу, что он  отве-
тит тебе приязнью".
   И Хасан басрийский удалился в сторонку  и  старательно  вывел  стихи,
стройные по построению и прекрасные по смыслу. Вот они:
   Высшей славы повелитель мой достиг,
   И стезей великих, славных он грядет.
   Справедливыми все страны сделал он,
   Безопасными и путь закрыл врагам.
   Это набожный и прозорливый лев;
   Царь, ты скажешь, или ангел - он таков.
   Все богатыми уходят от него,
   Описать его в словах бессилен ты.
   В день раздачи он сияет, как заря,
   В день же боя темен он, как ночи мрак.
   Его щедрость охватила шеи нам,
   Над свободными он милостью царит.
   Да продлит Аллах надолго его век
   И от гибельной судьбы да сохранит!
   И, окончив писать эти стихи, он послал их его  величеству  султану  с
одним из рабов своего дяди, везиря Шамсад-дина; и царь ознакомился с ни-
ми, и его сердце обрадовалось им, и он прочел их тем, кто был перед ним,
и они восхвалили Хасана великой похвалой. А потом султан призвал  его  в
свою приемную и, когда он явился, сказал ему: "С сегодняшнего дня ты мой
сотрапезник, и я назначаю тебе ежемесячно тысячу дирхемов,  кроме  того,
что я определил тебе раньше".
   И Хасан басрийский поднялся и трижды поцеловал перед султаном землю и
пожелал ему вечной славы и долгой жизни. И после этого сан  Хасана  бас-
рийского возвысился, и слух о нем полетел по странам, и он  пребывал  со
своим дядей и семьей в прекраснейшем состоянии и приятнейшей жизни, пока
не застигла его смерть".
   Услышав из уст Джафара эту историю, Харун ар-Рашид удивился и сказал:
"Должно записать эти происшествия золотыми чернилами!"
   Затем он отпустил раба и приказал назначить  юноше  на  каждый  месяц
столько, чтобы его жизнь была хороша, и подарил ему от себя наложницу, и
юноша стал одним из его сотрапезников.
   Но это нисколько не удивительнее сказки о  портном,  горбуне,  еврее,
надсмотрщике и христианине, и того, что с ними случилось".
   "А как это было?" - спросил царь.


   СКАЗКА О ГОРБУНЕ

   И Шахразада сказала: "Дошло до меня, о счастливый  царь,  что  был  в
древние времена и минувшие века и  столетия  в  одном  китайском  городе
портной, широкий на руку и любивший веселье и  развлечения.  Он  выходил
иногда вместе со своей женой на гулянье; и вот однажды они вышли в нача-
ле дня и, возвращаясь на исходе его, к вечеру, в свое жилище, увидели на
дороге горбуна, вид которого мог рассмешить огорченного и разогнать  за-
боту опечаленного. Портной и его жена подошли посмотреть на него и затем
пригласили его пойти с ними в их дом и разделить в этот вечер их  трапе-
зу; и горбун согласился и пошел к ни ч.
   И портной вышел на рынок (а подошла уже ночь) и купил  жареной  рыбы,
хлеба, лимон и творогу, чтобы полакомиться, и, придя, положил рыбу перед
горбуном. И они стали есть, и жена портного взяла большой кусок  рыбы  и
положила его в рот горбуну, и закрыла ему рот рукой, и сказала: "Клянусь
Аллахом, ты съешь этот кусок Зараз, одним духом, и я не дам тебе времени
прожевать!"
   И горбун проглотил кусок, и в куске была крепкая кость, которая заст-
ряла у него в горле, - и так как срок его жизни кончился, он умер..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двадцать пятая ночь

   Когда же настала двадцать пятая ночь, она сказала: "Дошло до меня,  о
счастливый царь, что жена портного положила горбуну в рот кусок рыбы,  и
так как его срок окончился, он тотчас же умер.
   И портной воскликнул: "Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха!  Бедняга!
Смерть пришла к нему именно так, через наши руки!" А жена  его  сказала:
"Что значит это промедление? Разве не слышал ты слов сказавшего:
   Зачем утешать себя я стану немыслимым,
   Теперь уж не встречу я друзей, чтоб беду снести.
   И как на огне сидеть, еще не пожухнувшем!
   Клянусь, на огнях сидеть - пропащее дело!"
   "А что же мне делать?" - спросил ее  муж;  и  она  сказала:  "Встань,
возьми его на руки и накрой шелковым платком, и я пойду  впереди,  а  ты
сзади, сейчас же, вечером, и ты говори: "Это мой ребенок, а  вот  это  -
его мать; мы идем к лекарю, чтобы он посмотрел его". Услышав эти  слова,
портной встал и понес горбуна на руках, и жена его  говорила:  "Дитятко,
спаси тебя Аллах! Что у тебя болит и в каком месте тебя поразила  оспа?"
И всякий, кто видел их, говорил: "С ними больной ребенок". И они все шли
и спрашивали, где дом лекаря, и им указали дом врача-еврея; и они посту-
чали в ворота, и к ним спустилась черная невольница и открыла  ворота  и
посмотрела - и вдруг видит: у ворот человек, который несет ребенка, и  с
ним женщина. "В чем дело?" - спросила невольница; и жена портного сказа-
ла: "С нами маленький, и мы хотим, чтобы врач его посмотрел. Возьми  эту
четверть динара и отдай ее твоему господину - пусть  он  сойдет  вниз  и
посмотрит моего ребенка: на него напала болезнь". И невольница пошла на-
верх, а жена портного вошла за порог и  сказала  мужу:  "Оставь  горбуна
здесь, и будем спасать наши души".
   И портной поставил горбуна, прислонив его к стене, и вышел вместе  со
своей женой, а невольница вошла к еврею и сказала: "У  ворот  человек  с
каким-то больным, и с ним женщина. Они мне дали для тебя четверть  дина-
ра, чтобы ты спустился, посмотрел его и прописал ему что-нибудь подходя-
щее". И евреи, увидав четверть динара, обрадовался и  поспешно  встал  и
сошел вниз в темноте, - и едва ступил ногой на землю, как  наткнулся  на
горбуна, который был мертв. И он воскликнул: "О великий! О Моисей и  де-
сять заповедей! О Ааросни Иисус, сын Ну на!  Я,  кажется,  наткнулся  на
этого больного, и он упал вниз и умер. Как же я вынесу из дома убитого?"
И он понес горбуна и вошел с ним в дом и сообщил об этом своей  жене;  а
она сказала: "Чего же ты сидишь? Если ты просидишь здесь  до  того,  как
взойдет день, пропали наши души, и моя и твоя. Поднимемся с ним на крышу
и кинем его в дом нашего соседа-мусульманина". А соседом еврея был надс-
мотрщик, начальник кухни султана, и он часто приносил домой сало, и  его
съедали кошки и мыши, а если попадался хороший курдюк, собаки спускались
с крыш и утаскивали его, и они очень вредили  надсмотрщику,  портя  все,
что он приносил.
   И вот еврей и его жена поднялись на крышу, неся горбатого, и опустили
его на землю. Они оставили его, прислонив вплотную к стене,  и,  спустив
его, ушли; и не успели они опустить горбуна, как надсмотрщик  подошел  к
дому и отпер его и вошел с зажженной свечкой. Войдя в дом, он увидел че-
ловека, стоящего в углу, под вытяжной трубой,  и  сказал:  "Ох,  хорошо,
клянусь Аллахом! Тот, кто крадет мои запасы, - оказывается, человек!" И,
обернувшись к нему, надсмотрщик воскликнул: "Это мясо  и  сало  таскаешь
ты, а я думал, что это дело кошек и собак! Я перебил всех кошек и  собак
на улице и взял на себя из-за них грех, а ты, оказывается, спускаешься с
крыши". И, схватив большой молоток, он взмахнул им и подошел к горбуну и
ударил его в грудь - и увидал, что горбун умер. И надсмотрщик опечалился
и воскликнул: "Нет, мощи и силы, кроме как у Аллаха,  высокого,  велико-
го!" Он испугался за себя и сказал: "Прокляни Аллах сало  и  курдюки!  И
как это гибель этого человека совершилась от  моей  руки".  А  потом  он
взглянул на него - и видит: это горбатый. "Мало того, что ты горбун,  ты
стал еще вором и крадешь мясо и сало! - воскликнул надсмотрщик. - О пок-
ровитель, накрой меня своим благим покровом!" И  он  поднял  горбуна  на
плечи и вышел с ним из дому на исходе ночи и нес его до начала рынка,  а
там он поставил его возле лавки у проулка и бросил его и ушел.
   И вдруг появился христианин, маклер султана. Он был пьян и вышел, от-
правляясь в баню, так как хмель подсказал ему,  что утреня близко;  и он
шел покачиваясь,  пока не приблизился к горбуну. Он присел напротив него
помочиться и вдруг бросил взгляд - и видит: кто-то стоит. А у христиани-
на в начале этого вечера утащили тюрбан, и,  увидя стоящего горбуна,  он
подумал, что тот хочет стянуть его тюрбан,  и сжал кулак и ударил его по
шее. И  горбун  упал  на землю,  и христианин кликнул сторожа рынка и от
сильного опьянения бросился на горбуна и стал бить его кулаком и душить.
И сторож  пришел и увидал, что христианин стоит коленями на мусульманине
и колотит его, и спросил: "Что такое с ним?" - "Он хотел утащить мой тю-
рбан",  - отвечал христианин. "Встань,  оставь его",  - сказал сторож; и
христианин поднялся, а  сторож подошел к горбуну и увидал,  что он мерт-
вый,  и воскликнул:  "Клянусь  Аллахом,  хорошо! Христианин  убивает му-
сульманина!" Затем сторож схватил христианина и, связав ему руки, привел
его в дочевали, а христианин говорил про себя:  "О мессия,  о дева,  как
это я убил его, и как быстро он умер, от одного удара!" - И хмель исчез,
и пришло раздумье.
   И маклер-христианин и горбун провели ночь, до утра, в  доме  вали,  а
утром вали пришел и велел повесить убийцу и приказал палачу  кричать  об
этом. И для христианина сделали виселицу и поставили его под нею, и  па-
лач подошел и накинул на шею христианина веревку и  хотел  повесть  его,
как вдруг надсмотрщик прошел сквозь толпу и увидал христианина, которого
собирались вешать, и он растолкал народ и крикнул палачу: "Не надо,  это
я убил его".
   "За что же ты его убил?" - спросил надсмотрщика вали. И тот  ответил:
"Вчера вечером я пришел домой и увидел, что он спустился по трубе и  ук-
рал мои припасы, и тогда я ударил его молотком в грудь, и он умер,  и  я
снес его на рынок и поставил его в таком-то месте у такого-то проулка...
- И он воскликнул: Недостаточно мне убить мусульманина, чтобы я еще убил
христианина! Не вешай никого, кроме меня!" И  вали,  услышав  эти  слова
надсмотрщика, отпустил маклера-христианина и сказал палачу: "Повесь это-
го, согласно его признанию".
   И палач снял веревку с шеи христианина и накинул ее на шею  надсмотр-
щика: он поставил его под виселицей и хотел повесить, но вдруг  врач-ев-
рей прошел сквозь толпу и закричал людям и палачу: "Не надо! Это я  один
убил его вчера вечером. Я был дома, и вдруг в ворота постучали мужчина и
женщина, и с ними был этот горбун, больной.  Они  дали  моей  невольнице
четверть динара, и она сообщила мне об этом и отдала мне деньги, а  муж-
чина и женщина внесли горбуна в дом и положили его на лестницу и ушли. И
я спустился, чтобы посмотреть, и наткнулся на него в темноте, и он  упал
с верху лестницы и тотчас же умер. И мы с женой взяли его и поднялись на
крышу (а дом этого надсмотрщика - рядом с моим домом)  и  спустили  его,
мертвого, в вытяжную трубу в доме надсмотрщика; и когда надсмотрщик при-
шел, он увидел горбуна в своем доме и предположил, что это вор, и ударил
его молотком, и горбун упал на землю, и надсмотрщик  подумал,  что  убил
его. Мало мне разве убить мусульманина неумышленно, чтобы я взял на свою
ответственность жизнь другого мусульманина умышленно!"
   Услышав слова  еврея, вали  сказал палачу:  "Отпусти - надсмотрщика и
повесь еврея". И палач взял еврея и положил веревку ему на шею, но вдруг
портной прошел  сквозь толпу и крикнул:  "Не надо! Его убил не кто иной,
как я! Я днем гулял и пришел к вечеру и увидал этого пьяного горбуна,  у
которого был  бубен,  и он пел под него. Я пригласил его и привел к себе
домой, и купил рыбы,  и мы сели есть; и моя жена взяла кусок рыбы, поло-
жила его горбуну в рот и всунула ему в горло, но кость стала ему поперек
горла, и он тотчас же умер. И мы с женой взяли его и принесли к дому ев-
рея, и  девушка спустилась и открыла нам ворота,  и я сказал ей:  "Скажи
твоему господину: у  ворот мужчина и женщина,  и с ними больной,  - поди
посмотри его". И я дал ей четверть динара, и она пошла к своему господи-
ну, а я внес горбуна на верх лестницы,  поставил его и ушел вместе с же-
ной; а  еврей  спустился  и наткнулся на горбуна - и решил,  что он убил
его". И портной спросил еврея: "Правда?" И тот сказал:
   "Да!" И тогда портной обратился к вали и сказал: "Отпусти еврея и по-
весь меня". И вали, услышав его слова, изумился происшествию с этим гор-
батым и воскликнул:
   "Поистине, такое дело записывают в книгах! - А потом он сказал  пала-
чу: Отпусти еврея и повесь портного, по его признанию". И  палач  подвел
его и сказал: "Мы устали - одного подводим, другого отводим, а никого не
вешают", - и накинул веревку на шею портного.
   Вот что было с этими. Что же касается горбуна, то  он,  говорят,  был
шутом султана, и тот не мог расстаться с ним: и когда горбун  напился  и
пропадал эту ночь и следующий день до полудня, султан спросил  о  нем  у
кого-то из присутствующих, - и ему сказали: "О владыка,  мы  принесли  к
вали мертвого, и вали приказал повесить его убийцу; и когда он собирался
его вешать, явился второй убийца и третий, и все говорили: "Я один  убил
его", и каждый рассказывал вали о причине убийства. И султан, услыша эти
слова, кликнул привратника и сказал ему: "Сходи к вали и приведи их всех
ко мне".
   И привратник пошел и увидел, что палач собирается вешать портного,  и
крикнул ему: "Не надо!" Он сообщил вали, что сказал царь, и взял  его  с
собою, а также и горбуна, которого несли, и портного, и еврея, и христи-
анина, и надсмотрщика, - и всех их привели к царю. И вали, представ  пе-
ред лицом султана, поцеловал землю и рассказал  ему,  что  случилось  со
всеми, - а в повторении пользы нет. И когда  царь  услышал  рассказ,  он
удивился, его взяло восхищение, и он велел записать это золотыми  черни-
лами, и он спросил присутствующих: "Слышали ли вы что-нибудь более  уди-
вительное, чем история этого горбуна?" И тогда выступил вперед  христиа-
нин и сказал: "О царь, наметь время, - если позволишь, я тебе расскажу о
чемто, что случилось со мною, и это удивительнее и диковиннее, чем исто-
рия горбуна". - "Расскажи нам то, что ты хочешь!" - сказал царь.

   РАССКАЗ ХРИСТИАНИНА

   О, царь времени, - начал христианин, - когда я вступил в эти земли, я
пришел с товарами, и предопределение привело меня к вам, но место  моего
рождения - Каир. Я из тамошних коптов [57] и воспитывался там, и мой отец
был маклером; и когда я достиг возраста мужей, мой отец  скончался  и  я
сделался маклером вместо него. И вот в один из дней я сижу и вдруг  вижу
- едет на осле юноша, которого нет  прекрасней,  одетый  в  роскошнейшие
одежды. И, увидав меня, он пожелал мне мира, а я встал из уважения к не-
му; и он вынул платок,  в  котором  было  немного  кунжута,  и  спросил:
"Сколько стоит ардебб [58] вот этого?" - "Сю дирхемов", -  отвечал  я;  и
юноша сказал: "Возьми грузчиков и мерильщиков и  отправляйся  к  Воротам
Победы, в хан аль-Джавали - ты найдешь меня там". И он  оставил  меня  и
уехал и отдал мне кунжут с платком, где был образчик; и я обошел покупа-
телей, и каждый ардебб принес мне сто двадцать дирхемов. И я взял с  со-
бою четырех грузчиков и отправился к юноше, которого нашел ожидающим; и,
увидев меня, он поднялся и открыл кладовую, и из нее взяли зерно; и ког-
да мы его перемерили, то его оказалось пятьдесят ардеббов, на пять тысяч
дирхемов. И юноша сказал: "Тебе за посредничество десять дирхемов за ар-
дебб; получи деньги и оставь у себя четыре тысячи и пятьсот дирхемов для
меня: когда я кончу продавать свои запасы, я  приеду  и  возьму  у  тебя
деньги". И я сказал "Хорошо!" - и поцеловал ему руки и ушел от  него,  и
мне досталась в этот день тысяча дирхемов.
   А юноша отсутствовал месяц, и потом он пришел и  спросил  меня:  "Где
деньги?" А я встал и приветствовал его и спросил: "Не хочешь ли  ты  че-
го-нибудь поесть у нас?" Но он отказался и сказал: "Приготовь деньги,  я
приду и возьму их у тебя", - и ушел. А я приготовил ему деньги и  сидел,
ожидая его; и его не было месяц, и я подумал: "Этот  юноша  совершенство
доброты". А через месяц он приехал верхом на муле,  одетый  в  роскошное
платье и подобный луне в ночь полнолуния; и он словно вышел из  бани,  и
лицо его было как месяц - с румяными щеками, блестящим лбом и  родинкой,
словно кружок амбры, подобно тому, как сказано:
   И солнце и месяц тут в созвездье одном слились,
   Во всей красоте своей и счастье взошли они;
   За прелести их сильней смотрящие любят их.
   О благо, когда их глас веселья к себе зовет!
   Изящною прелестью красот их закончен ряд,
   И ум укрепляет их и скромность великая.
   Аллаха благословляй, создавшего дивное!
   Что хочет господь высот для тварей, то сотворит,
   И, увидев его, я поцеловал ему руки, и поднялся перед ним  и  призвал
на него благословение, и спросил: "О господин, не возьмешь  ли  ты  свои
деньги?" И юноша ответил: "А зачем  торопиться?  Я  кончу  свои  дела  и
возьму их у тебя", - и ушел. А я воскликнул: "Клянусь Аллахом, когда  он
в следующий раз придет, я непременно приглашу его, так как я торговал на
его дирхемы и добыл через них большие деньги!"
   А когда наступил конец года, он приехал, одетый в еще более роскошное
платье, чем прежде; и я стал заклинать его зайти ко мне и отведать моего
угощенья. И юноша сказал: "С условием, чтобы то, что ты на  меня  потра-
тишь, было из моих денег, которые у тебя". И я сказал: "Хорошо!" - и по-
садил его и сходил и приготовил какие следует кушанья и напитки  и  про-
чее, и принес это ему и сказал: "Во имя Аллаха!" И юноша подошел к  сто-
лику и, протянув свою левую руку, стал со мною есть, - и я удивился это-
му. А когда мы кончили, я вымыл его руку и дал ему чем ее вытереть, и мы
сели за беседу, после того как я поставил перед ним сладости. И тогда  я
сказал: "О господин мой, облегчи мою заботу: почему ты ел  левой  рукой?
Может быть, у тебя на руке что-нибудь болит?" И, услышав мои слова, юно-
ша произнес:
   "О друг мой, не спрашивай о жарком волнении,
   Что в сердце горит моем, - недуг обнаружишь ты мол.
   Не доброю волею я Лейлу сменил теперь
   На Сельму, но знай - порой нужда заставляет нас".
   И он вынул руку из рукава, и вдруг я вижу - она обрубленная: запястье
без кисти. И я удивился этому, а юноша сказал мне: "Но дивись и не гово-
ри в душе, что я ел с тобой левой рукой из чванства, отсечению моей пра-
вой руки есть диковинная причина". - "А что же причиною этому?" -  спро-
сил я; и юноша сказал: "Знай, что я из уроженцев Багдада, и мой отец там
был знатен; и когда я достиг возраста мужей, я услышал рассказы странни-
ков, путешественников и купцов о египетских землях, и это осталось у ме-
ня в сердце. И когда мой отец умер, я взял много товаров и багдадских  и
мосульских и, собрав все это, выехал из Багдада;  и  Аллах  предначертал
мне благополучие, и я вступил в этот ваш город, - и потом он заплакал  и
произнес:
   Спасается ослепший от ямы той,
   Куда слетит прозорливый, видящий!
   Глупец порой от слова удержится,
   Которое погубит разумного.
   Кто верует, с трудом лишь прокормится:
   Неверные, развратники - все найдут.
   Что выдумать, как действовать молодцу?
   Ведь так судил судящий, дарующий.
   А окончив эти стихи, он сказал: "И я прибыл в Каир и сложил  ткани  в
хане Масрура и, отвязав свои тюки, вынес их и дал слуге денег, чтобы ку-
пить нам чего-нибудь поесть, и немного поспал; а поднявшись, я  прошелся
по улице Бейн-аль-Касрейн и вернулся и проспал ночь. А наутро я встал  и
вскрыл тюк с тканями и сказал себе: "Пойду пройдусь по рынкам и  посмот-
рю, как обстоят там дела!" И я взял кое-какие ткани и дал их отнести од-
ному из моих слуг и пошел на рынок Джирджиса, и маклеры  встретили  меня
(а они узнали о моем прибытии) и взяли у меня  ткани  и  стали  кричать,
предлагая их; но они не принесли даже своей цены, и я огорчился этим.  И
староста маклеров сказал мне: "О господин, я знаю что-то, от  чего  тебе
будет прибыль. Сделай так, как делают купцы, и отдай твои ткани  в  долг
на несколько месяцев при писце, свидетеле и меняле. Ты  будешь  получать
деньги каждый четверг и понедельник и наживешь дирхемы: на каждый дирхем
два, и, кроме того, посмотришь Каир и Нил".
   И я сказал: "Это правильная мысль!" - и, взяв с собою маклеров,  отп-
равился в хан, а они забрали ткани на рынок, и я продал их и записал  за
ними цепи и отдал бумажку меняле, взяв у него  расписку,  и  вернулся  в
хан. И я провел много дней, ежедневно, в  течение  месяца,  завтракая  с
кубком вина и посылая за мясом барашка и сладостями; и наступил тот  ме-
сяц, когда мне следовало получать, и каждый четверг и понедельник я отп-
равлялся на рынок и садился возле лавок купцов, а меняла и писец уходили
и приносили деньги после полудня, а я пересчитывал их,  запечатывал  ко-
шельки, брал деньги и уходил в хан. И вот в один из дней (а это был  по-
недельник) я вошел в баню и, вернувшись в хан, отправился в свое помеще-
ние и позавтракал с кубком вина и поспал, а проснувшись, я съел курицу и
надушился и пошел в  лавку  одного  купца,  которого  звали  Бедр-ад-дин
аль-Бустани. И, увидев меня, он сказал мне: "Добро пожаловать!" - и раз-
говаривал со мной некоторое время, пока не открылся рынок.
   И вдруг подошла женщина с гибким станом и гордой походкой, в  велико-
лепном головном платке, распространявшая благоухание; и она подняла пок-
рывало, и я увидел ее черные глаза, а женщина приветствовала  Бедр-адди-
на, и тот ответил ей на приветствие и стоял, беседуя с нею;  и  когда  я
услышал ее речь, любовь к ней  овладела  моим  сердцем.  А  она  сказала
Бедр-ад-дину: "Есть у тебя отрез разрисованной ткани с золотыми  прошив-
ками?" И он вынул ей отрез из тех кусков, которые купил у  меня,  и  они
сошлись в цене на тысяче двухстах дирхемах. "Я возьму  кусок  и  уйду  и
пришлю тебе деньги", - сказала тогда  женщина  купцу;  но  он  возразил:
"Нельзя, госпожа, вот владелец ткани, и я связан перед  ним  сроком".  -
"Горе тебе! - воскликнула женщина. - Я привыкла брать у тебя всякий  ку-
сок ткани за много денег и даю тебе нажить больше того, что ты хочешь, и
присылаю тебе деньги". А купец отвечал: "Да, но я принужден расплатиться
сегодня же". И тогда она взяла кусок и бросила его в лицо Бедр-ад-дину и
воскликнула: "Ваше племя никому не знает цены!" - и встала. С ее  уходом
я почувствовал, что моя душа ушла с нею. И я поднялся и остановил  ее  и
сказал: "О госпожа, сделай милость, обрати ко мне свои  благородные  ша-
ги!" И она воротилась, и улыбнулась, и сказала: "О, ради тебя  возвраща-
юсь", - и села напротив, возле лавки.
   И я спросил Бедр-ад-дина: "За сколько ты купил этот кусок?" - "За ты-
сячу сто дирхемов", - отвечал он; и я сказал: "Тебе будет еще сто дирхе-
мов прибыли; дай бумагу, я напишу тебе расписку на эту цену". И  я  взял
кусок ткани и написал Бедр-ад-дину расписку своей рукой и отдал  женщине
и сказал ей: "Возьми и иди; и если хочешь, принеси  деньги  в  следующий
рыночный день, а если пожелаешь - это тебе подарок, как моей гостье".  -
"Да воздаст тебе Аллах благом и да пошлет тебе мои деньги и сделает тебя
моим мужем!" - сказала женщина (и Аллах внял ее молитве). А  я  восклик-
нул: "О, госпожа, считай этот отрез твоим, и тебе будет еще такой же, но
дай мне посмотреть на твое лицо". И когда я взглянул ей в лицо взглядом,
вызвавшим во мне тысячу вздохов, любовь к ней привязалась к моему  серд-
цу, и я перестал владеть своим умом. А потом она  опустила  покрывало  и
взяла отрез и сказала: "О господин, не заставляй меня  тосковать!"  -  и
ушла; а я просидел на рынке до послеполуденного времени, и ум мой  исчез
и любовь овладела мною. И от силы охватившей меня  любви  я  поднялся  и
спросил купца об этой женщине, и он сказал: "У нее есть деньги. Она дочь
одного эмира, и отец ее умер и оставил ей большое богатство".
   И я простился с ним и ушел и пришел в хан, и мне подали  ужин,  но  я
вспомнил о той женщине и не стал ничего есть и лег спать. Но сон не  шел
ко мне; и я не спал до утра и встал и надел не ту одежду,  что  была  на
мне раньше, и выпил кубок вина и поел немного на завтрак, и пошел в лав-
ку того купца. Я приветствовал его и сел у него, и молодая женщина,  как
обычно, пришла, одетая еще более роскошно, чем раньше, и с ней была  не-
вольница. И она поздоровалась со мной, а не с  Бедр-аддином,  и  сказала
красноречивым языком, нежнее и слаще которого я  не  слышал:  "Пошли  со
мной кого-нибудь, чтобы взять тысячу и двести дирхемов - плату за  кусок
ткани". - "А что же торопиться?" - сказал я ей, и она  воскликнула:  "Да
не лишимся мы тебя!" - и отдала мне деньги; и я сидел и  разговаривал  с
нею. И я сделал ей Знак, и она поняла, что я хочу обладать ею, и  встала
поспешно, испуганная, а мое сердце было привязано к ней.  И  я  вышел  с
рынка следом за ней, и вдруг ко мне подошла девушка и сказала: "О госпо-
дин, поговори с моей госпожой!" И я изумился и сказал: "Меня никто Здесь
не знает". Но девушка воскликнула: "О господин, как ты скоро  ее  забыл!
Моя госпожа-та, что была сегодня в лавке такого-то купца". И я  пошел  с
девушкой на рынок менял; и, увидев меня, ее госпожа привлекла меня к се-
бе и сказала: "О мой любимый, ты проник мне в душу, и любовь к тебе  ов-
ладела моим сердцем, и с той минуты, как я тебя увидела, мне не был при-
ятен ни сон, ни питье, ни пища". - "У меня в душе во  много  раз  больше
этого, и положенье избавляет от нужды сетовать",  -  ответил  я.  И  она
спросила: "О любимый, у меня или же у тебя?" - "Я здесь человек чужой, -
отвечал я, - и нет мне где приютиться, кроме хана. Если сделаешь милость
- пусть будет у тебя". И она сказала: "Хорошо; но сегодня канун  пятницы
и ничего не может получиться, - разве только завтра, после молитвы.  По-
молись, сядь на осла и спрашивай квартал аль-Хаббания, а когда приедешь,
спроси, где дом Бараката - начальника, по прозвищу Абу-Шама, - я там жи-
ву. И не медли, я жду тебя".
   И я обрадовался великою радостью, и потом мы расстались; и я пришел в
хан, где я жил, и провел ночь без сна и не верил, что заря заблистала. И
я встал и переменил одежду, и умастился, и надушился, и,  взяв  с  собой
пятьдесят динаров в платке, прошел от хана Масрура до  ворот  Зубиле,  а
там сел на осла и сказал его владельцу: "Отвези меня в аль-Хаббанию".  И
он доехал в мгновение ока и очень скоро остановился у ворот  в  квартал,
называемый квартал аль-Мункари; и я сказал ему: "Зайди в квартал и спро-
си дом начальника". И ослятник ушел и недолго отсутствовал,  и,  вернув-
шись, сказал: "Заходи!" И я сказал ему: "Иди впереди меня к дому! Рано у
гром придешь сюда и отвезешь меня, - сказал я потом ослятнику; и он  от-
вечал: "Во имя Аллаха!", и я дал ему четверть динара золотом.
   И ко мне вышли две молоденькие девушки, высокогрудые  девы,  подобные
лунам, и сказали мне: "Входи, наша госпожа тебя ожидает!  Она  не  спала
ночь, радуясь тебе". И я вошел в верхнее помещение с семью дверями, вок-
руг которого шли окна, выходившие в сад, где были всевозможные плоды,  и
полноводные каналы, и поющие птицы; и все было выбелено  султанской  из-
весткой, в которой человек видел свое лицо, а потолок был покрыт золоты-
ми надписями, написанными лазурью, которые заключали прекрасные  славос-
ловия и сияли смотрящим. А пол в комнате был выстлан пестрым мрамором, и
посреди был водоем, по краям которого находились чаши, литые из золота и
извергавшие воду, похожую на жемчуг и яхонты; и помещение  было  устлано
разноцветными шелковыми коврами и  уставлено  скамейками.  И,  войдя,  я
сел..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двадцать шестая ночь

   Когда же настала двадцать шестая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о
счастливый царь, что юноша купец говорил христианину: "И, войдя, я сел и
не успел я очнуться, как та женщина уже подошла - в  венце,  окаймленном
жемчугом и драгоценностями, разрисованная и расписанная. И, увидев меня,
она улыбнулась мне к лицо, и обняла меня, и прижала  к  своей  груди  и,
приложив рот к моему рту, стала сосать мой язык; и я делал так же. И она
сказала: "Это правда? Ты пришел ко мне?" И я отвечал ей: "Я твой раб!" А
она воскликнула: "Привет, добро пожаловать! Клянусь Аллахом, с того дня,
как я тебя увидала, мне не был сладок сон и неприятно кушанье". - "И мне
также", - отвечал я; и мы сели и стали разговаривать, и я держал  голову
опущенной к земле от стыда. И вскоре мне подали на скатерти роскошнейшие
кушанья: мясо в уксусе, поджаренную тыкву в пчелином меду и курицу с на-
чинкой, и я поел с ней, и мы насытились, и мне подали таз и кувшин, и  я
вымыл руки; а потом мы надушились розовой водой с мускусом и сидели раз-
говаривая, и она произнесла такие стихи:
   "Если б ведом приход ваш был, мы б устлали
   Кровью сердца ваш путь и глаз чернотою
   И постлали б навстречу вам наши щеки, -
   Чтоб тянулась дорога ваша по векам".
   И она жаловалась на то, что испытала, и я жаловался ей на то, что ис-
пытал, и любовь к ней овладела мною, и все  деньги  сделались  для  меня
ничтожны. И мы играли, возились и целовались, пока не  подошла  ночь,  и
тогда девушки подали нам кушанье и вино, и вдруг вижу - это целый пир! И
мы пили до полуночи, а затем легли и заснули, и я проспал с ней до утра,
и в жизни не видел ночи, подобной этой. Когда же настало утро, я поднял-
ся и бросил ей под постель платок, в котором были динары, и простился  с
ней и вышел, а она заплакала и сказала: "О господин мой, когда  я  опять
увижу это прекрасное лицо?" И я сказал ей: "Я буду у  тебя  вечером".  А
выйдя, я нашел ослятника, привезшего меня вчера, который ждал меня у во-
рот, и сел с ним и приехал в хан Масрура, и сошел, и дал ослятнику  пол-
динара и сказал ему: "Приходи опять ко времени заката!"  И  он  отвечал:
"Хорошо!" И я позавтракал и пошел взыскивать деньги за  ткани,  а  потом
возвратился и приготовил ей жареного ягненка и сладостей, а затем позвал
носильщика, положил все это ему в корзину, заплатил  ему  и  вернулся  к
своим делам и был занят до захода солнца.
   А на закате ослятник пришел ко мне, и я взял пятьдесят динаров, поло-
жил их в платок и пошел к ней; и я увидел, что там вытерли мрамор и  на-
чистили медь и заправили светильники, зажгли свечи, разложили кушанья  и
процедили вино. И при виде меня моя возлюбленная закинула  руки  мне  на
шею и воскликнула: "Ты заставил меня тосковать!" А затем подали столы, и
мы ели, пока не насытились, и девушки убрали столы и поставили  вино.  И
мы пили, не переставая, до полуночи, а потом перешли в спальню и проспа-
ли до утра; и я поднялся и дал ей, как обычно, пятьдесят динаров и вышел
от нее. И я увидал ослятника и поехал в хан, и поспал немного, а затем я
встал и собрал ужин, и приготовил орехи и миндаль к рисовому  пилаву,  и
жареный бронник, и взял свежих и сушеных плодов на закуску, и цветов - и
отослал ей это; и, зайдя домой, взял пятьдесят динаров в платке и  вышел
и, как обычно, поехал с ослятником к ее дому. И я вошел, и  мы  поели  и
попили и спали до утра, а потом я поднялся и бросил  ей  платок  и,  как
всегда, поехал в хан. И так продолжалось некоторое время; и вот  однажды
я провел ночь и проснулся, не имея ни дирхема, ни динара. И я сказал се-
бе: "Все это дело сатаны! - и произнес такие стихи:
   От бедности богатого меркнет свет,
   Как солнца луч бледнеет в вечерний час.
   Коль нет его, помянут не будет он,
   А в стан придет, так доли там нет ему.
   На рынке он проходит украдкой,
   И слезы льет в пустыне он горькие.
   Клянусь Аллахом, муж среди родичей,
   Коль бедностью испытан он, - всем чужой!"
   И я вышел из хана и прошел по улице Бейн-аль-Касрейн и дошел до самых
ворот, и я увидел, что люди стоят толпой и ворота забиты множеством  на-
рода. И по предопределенному велению я увидал солдата и невольно  прижал
его, и моя рука оказалась у его кармана, и я потрогал его и нащупал  ко-
шелек в том кармане, на котором лежала моя рука. И я  почувствовал,  что
моя рука касается кошелька, и взял его из кармана солдата. И солдат  за-
метил, что его карман стал легким, и положил туда руку, но ничего не на-
шел там; и он обернулся ко мне и, подняв руку с дубиной, ударил меня  по
голове, и я упал на землю. И люди окружили нас и схватили за уздечку ло-
шадь солдата и сказали: "Из-за тесноты ты ударил этого юношу таким  уда-
ром!" Но солдат закричал на них и сказал: "Это проклятый вор!" И  тут  я
очнулся и услышал, что люди говорят: "Эго красивый юноша, он  ничего  не
взял!" - некоторые верили, а другие не верили, и толки и пересуды  умно-
жились.
   И люди потащили меня и хотели меня освободить из рук  солдата;  и  по
предопределенному велению вдруг въехали в  ворота  вали  и  начальник  и
стражники, и они увидели, что народ собрался около меня и солдата. И ва-
ли спросил: "В чем дело?" И солдат сказал: "Клянусь  Аллахом,  господин,
это вор! У меня в кармане был голубой кошель с двадцатью динарами, и  он
взял его, когда я был в толпе". - "А был с тобой кто-нибудь?" -  спросил
вали у солдата; и солдат ответил: "Нет!" И тогда вали крикнул  начальни-
ка, и тот схватил меня, и покров Аллаха был с меня снят. И  вали  сказал
начальнику: "Раздеть его!" И когда меня раздели,  кошель  нашли  в  моем
платье. А когда кошель нашли,  вали  взял  его  и  открыл  и  пересчитал
деньги, и увидел, что в нем двадцать динаров, как и сказал солдат.
   И вали рассердился и кликнул стражников, и меня подвели к нему, и  он
спросил: "О юноша, скажи правду, ты украл этот кошелек?" И я опустил го-
лову к земле и сказал про себя: "Если скажу "не украл", - но ведь он вы-
тащил его из моего платья; а если скажу "украл" - испытаю мучение". И  я
поднял голову и сказал: "Да, я взял его". И, услышав от меня эти  слова,
вали удивился и позвал свидетелей, и они явились  и  засвидетельствовали
мои слова, - и все это происходило у ворот Зукбале. И вали отдал  приказ
палачу, и тот отрубил мне правую руку; и сердце солдата смягчилось, и он
заступился за меня, и вали оставил меня и уехал. А люди  остались  около
меня и дали мне выпить кубок вина, а солдат отдал мне кошель  и  сказал:
"Ты красивый юноша, не должно тебе быть вором". И после этого  я  произ-
нес:
   "Аллахом клянусь, я не был вором, о верный брат,
   И не из крадущих я, о лучший из тварей!
   Внезапно превратностью судьбы поражен я был,
   И мучим заботой я, нуждой и волненьем.
   Не ты поразил меня, - стрелою господь метнул
   И сбил с головы моей венец царской власти".
   И солдат оставил меня и ушел, отдав мне кошель, и я тоже ушел, и  за-
вернул свою руку в тряпку и  положил  ее  на  пазуху;  и  мое  состояние
расстроилось, и цвет лица пожелтел из-за того, что со мной случилось.  И
я дошел до дома той женщины, будучи нездоров, и бросился на  постель;  и
женщина увидела, что у меня изменился цвет лица, и спросила: "Что у тебя
болит и почему ты, я вижу, расстроен?" - "У меня болит голова, и мне не-
хорошо", - отвечал я. И тогда она разгневалась и обеспокоилась за меня и
воскликнула: "Не сжигай моего сердца, господин мой. Сядь, подними голову
и расскажи мне, что произошло с тобой сегодня? Мне видны на  твоем  лице
многие слова". - "Избавь меня от разговоров", - сказал я. И она заплака-
ла и воскликнула: "Ты как будто бы больше не хочешь меня! Я вижу, что ты
не такой, как обычно". И я промолчал, а она стала разговаривать со мной,
по я не отвечал ей.
   А когда подошла ночь, она подала мне кушанье, но я отказался от него,
боясь, что она увидит, что я ем левой рукой, и сказал: "Я не хочу сейчас
есть!" - "Расскажи мне, что произошло с тобою сегодня и почему ты озабо-
чен и разбиты твое сердце и душа", - сказала она. И я ответил: "Сейчас я
расскажу тебе не торопясь". И она подала мне вина и сказала: "Вот  тебе,
это разгонит твою заботу! Непременно выпей и расскажи  мне,  что  случи-
лось". - "Я обязательно должен рассказать тебе?" - спросил я; и он"  от-
ветила: "Да!" И тогда я сказал: "Если это непременно должно быть,  напои
меня твоей рукой". И она наполнила кубок, и я выпил его, и она наполнила
его снова и протянула мне, и я принял его от нее левой  рукой,  и  слезы
побежали из моих глаз. И я произнес:
   "Когда Аллах захочет сделать что-нибудь
   С разумным мужем, видящим и слышащим,
   Он оглушит его и душу ослепит
   Ему, и ум его, как волос, вырвет он.
   Когда же приговор исполнится его,
   Вернет он ум ему, чтоб поучался он".
   И, окончив стихи, я взял кубок левой рукой и заплакал, а  она  издала
громкий крик и спросила: "Отчего ты плачешь? Ты сжег мне сердце!  Почему
ты взял кубок левой рукой?" - "У меня на руке чирей", - отвечал я ей;  и
она сказала: "Вынь ее, я тебе его проткну". Но я сказал: "Теперь не вре-
мя его вскрывать! Не надоедай мне!
   Я не выну сейчас руки!"
   Затем я выпил кубок, и она до тех пор поила меня, пока меня не одолел
хмель и я не заснул на месте, и тогда она увидала мою руку без кисти  и,
обыскав меня, нашла у меня кошель с золотом; и ее охватила такая печаль,
какая еще не охватывала никого, и она страдала из-за  меня  до  утра.  А
пробудившись от сна, я увидел, что она приготовила мне  отвар  и  подала
его, - и вдруг я вижу, он из четырех куриц! - и дала  мне  выпить  кубок
вина; и я поел и выпил, и положил кошель, как обычно, и хотел выйти,  но
она спросила: "Куда идешь?" - "В одно место, куда мне надо пойти", - от-
вечал я. Но она сказала: "Не уходи, садись!"
   И когда я сел, она воскликнула: "Так твоя любовь дошла до  того,  что
ты истратил все деньги и лишился кисти? Свидетельствую перед тобой  -  и
свидетель тому
   Аллах! - что я с тобой не расстанусь! Ты скоро убедишься в истинности
моих слов!" И она послала за свидетелями и, когда они  явились,  сказала
им: "Напишите мою брачную запись с этим юношей и засвидетельствуйте, что
я получила приданое". И они засвидетельствовали мой  брачный  договор  с
нею, и после того она сказала: "Засвидетельствуйте, что все мои  деньги,
которые в этом сундуке, и все какие у меня есть рабы и  невольницы  при-
надлежат этому юноше".
   И они засвидетельствовали это, и я принял дарственную,  и  они  ушли,
получив сначала свою плату; а после этого она взяла меня за руку и, пос-
тавив меня около кладовой, открыла большой сундук и сказала  мне:  "Пос-
мотри, что в сундуке". И я посмотрел - и вижу: он полон платков;  а  она
сказала: "Это твои деньги, которые я брала у тебя. Всякий  раз,  как  ты
давал мне платок с пятьюдесятью динарами, я складывала его и  бросала  в
этот сундук. Возьми свои деньги, они вернулись к тебе, и ты сегодня  бо-
гат. Судьба поразила тебя из-за меня: ты потерял свою правую руку, - и я
не могу возместить тебе этого. Даже если бы я пожертвовала своей  душой,
этого было бы мало; и у тебя надо мной преимущество.  -  И  она  сказала
мне: Получи свои деньги". И я перенес ее сундук к своему  и  положил  ее
деньги к своим деньгам, которые я давал ей, и мое сердце  возрадовалось,
и моя забота рассеялась. И я поцеловал мою жену и поблагодарил ее, а она
сказала: "Ты пожертвовал своей рукой из любви ко мне! Как я могу возмес-
тить тебе это? Клянусь Аллахом, если бы я отдала из любви  к  тебе  свою
душу, этого, наверное, было бы мало, и я не в состоянии должным  образом
воздать тебе".
   После этого она отписала мне особою крепостью  все  какие  имела  но-
сильные платья и драгоценности и вещи и провела эту ночь озабоченная мо-
ей заботой; и я рассказал ей все, что со мной случилось, и провел с  нею
ночь. И когда прошло меньше месяца, ее слабость увеличилась и болезнь ее
усилилась, и, проживши только пятьдесят дней, она оказалась среди обита-
телей того света. И я обрядил ее и похоронил в земле, и устроил над  нею
чтения Корана, и роздал за нее в виде милостыни много денег. А выйдя  из
ее склепа, я увидал, что ей принадлежат большие  богатства,  владения  и
поместья; и в числе ее складов был склад кунжута, часть которого я  про-
дал тебе, и л потому не посещал тебя в течение этого времени, что прода-
вал остальные запасы и все, что было в кладовых, и я до сих пор  еще  не
получил всех денег. Не возражай же против тою, что я тебе скажу, так как
я поел твоей пищи: я дарю тебе деньги за кунжут, который находится у те-
бя.
   Вот причина отсечения моей правой руки и того, что я ел левой рукой".
   "Ты был милостив и благодетелен", - сказал я ему. И он  спросил:  "Не
хочешь ли ты отправиться со мной в мои земли? Я накупил товаров каирских
и александрийских, и, может быть, ты согласишься сопровождать меня?" -
   "Хорошо, - сказал я и назначил ему сроком начало месяца,  а  затем  я
продал все, что имел, и купил других товаров и отправился вместе с  юно-
шей в эти земли, то есть в вашу страну. И юноша продал  товары  и  купил
вместо их другие в вашей стране и отправился в земли египетские,  а  мне
на долю выпало побывать этой ночью здесь, - и со мной случилось на  чуж-
бине то, что случилось. Не удивительней ли это, о царь  нашего  времени,
чем то, что произошло с горбуном?"
   "Вас всех необходимо повесить", - сказал царь..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двадцать седьмая ночь

   Когда же настала двадцать седьмая ночь, она сказала: "Дошло до  меня,
о счастливый царь, что царь Китая  сказал:  "Вас  необходимо  повесить!"
Тогда надсмотрщик подошел к царю Китая и молвил: "Если ты мне  поверишь,
я расскажу тебе историю, приключившуюся со мной
   За это время, раньше чем я нашел этого горбуна, и если она будет уди-
вительнее его истории, подаришь ли ты нам наши души?" - "Хорошо", -  от-
вечал царь. И надсмотрщик сказал:

   РАССКАЗ НАДСМОТРЩИКА

   Знай, что в прошлый вечер я был в одном собрании, где устроили чтение
Корана и собрали законоведов; и когда чтецы прочитали и кончили, накрыли
стол, и среди того, что подали, был засахаренный миндаль в уксусе. И  мы
подошли и начали есть миндаль, но один из нас отошел и не стал есть его,
и хотя мы заклинали его, он поклялся, что не будет есть миндаль. Мы  все
же заставляли его, и он воскликнул: "Не принуждайте меня, довольно того,
что со мной случилось из-за того, что я поел миндаля! - И потом он  про-
изнес:
   На плечо возьми ты бубен и иди,
   Коль сурьму такую любишь, так сурьмись".
   А когда он кончил, мы спросили его: "Заклинаем тебя  Аллахом,  почему
ты отказываешься есть миндаль?" И он ответил: "Если я уж непременно дол-
жен поесть его, то я его поем только после того, как  вымою  руки  сорок
раз мылом, сорок раз содой и сорок раз щелоком, - а  всего  ею  двадцать
раз". И тогда хозяин пира приказал своим слугам принести  воды  и  того,
что требовал юноша, и гот вымыл руки так, как сказал я, а после того  он
подошел и сел и протянул руку, как бы испуганный, и с  отвращением  кос-
нулся миндаля и стал есть, заставляя себя. И мы пришли от этого в  край-
нее удивление. И рука юноши дрожала, и он выставил большой  палец  своей
руки, - и вдруг мы видим: он обрублен, и юноша ест четырьмя пальцами.
   И мы спросили его: "Заклинаем  тебя  Аллахом,  что  с  твоим  большим
пальцем? Он так и создан Аллахом или его постигло  несчастье?"  И  юноша
отвечал: "О братья, таков не один этот большой палец, но и другой, и  на
обеих ногах тоже. Да вот, посмотрите". И он  обнажил  большой  палец  на
своей другой руке, и мы увидели, что он такой же, как на правой, и  ноги
его тоже без больших пальцев. И, увидев, что это так, мы еще больше уди-
вились и сказали ему: "Нам не терпится узнать твою историю, и почему от-
сечены твои пальцы, и зачем ты вымыл руки ею двадцать раз!"
   "Знайте, - сказал тогда юноша, - что мой родитель был купец из  бога-
тых купцов Багдада во дни халифа Харуна ибн Рашида.  Он  страстно  любил
пить вино и слушать лютню и другие музыкальные инструменты и после смер-
ти не оставил ничего. И я обрядил его и устроил чтения и тосковал по нем
дни и ночи, а затем я открыл его лавку и увидел, что после него осталось
лишь немного, и обнаружил за ним долги. Я уговорил заимодавцев подождать
и смягчил их сердца, и стал торговать от пятницы до  пятницы  и  отдавал
заимодавцам; и таким образом продолжалось некоторое время, пока я не уп-
латил долги сполна, и я увеличивал свой капитал в течение дней и  ночей.
И вот однажды, в один из дней, я сижу и вдруг  неожиданно  вижу  молодую
женщину, прекрасней которой не видали мои глаза, и на  ней  украшения  и
драгоценности, и она едет на муле, и впереди нее раб и сзади раб. И  она
остановила мула у входа на рынок и вошла, и евнух последовал  за  ней  и
сказал: "О госпожа, входи и не дай никому узнать, что ты здесь, - ты ра-
зожжешь против нас огонь гнева". И евнух заслонял ее, пока она  смотрела
лавки купцов, и она не нашла никого, кто бы уже открыл свою лавку, кроме
меня, и подошла, и евнух следом за ней, и села возле моей лавки  и  при-
ветствовала меня, - и я не слыхивал ничего прекраснее ее слов  и  нежнее
ее речей. А потом она открыла свое лицо, и я увидел, что оно подобно ме-
сяцу, и я посмотрел на нее взглядом, вызвавшим у меня тысячу вздохов,  и
любовь к ней привязалась к моему сердцу. И я стал еще и еще  взглядывать
ей в лицо и произнес:
   "Скажи красавице, что в покрове шелковом:
   Поистине, смерть - отдых мне от мук моих.
   О, дай мне близость - может, жив останусь я;
   Вот руку я протянул уже к дарам твоим".
   И, услышав эти стихи, она ответила мне:
   "Утрачу терпенье я в любви, коль забуду вас,
   И сердце, поистине, не знает любви к другим.
   И если падет мои взор когда-нибудь на других,
   То пусть уж не знает он, вас встретивши, радости.
   Клянусь я, что страсти к вам вовек не забуду я
   И сердце печальное лишь встреча обрадует.
   Любовью напоен был я чашею полною.
   О, если бы, дав мне пить, любовь напоила вас!
   Возьмите мой прах и дух, куда ни поедете,
   И где остановитесь, предайте земле меня.
   И имя мое затем скажите, - ответит вам
   Стон долгий костей моих, услышавши голос ваш.
   И если б сказали мне: "От бога что хочешь ты?"-
   "Прощенья, - сказала б я, - Аллаха и вашего".
   А окончив стихи, она спросила: "О юноша, есть ли у тебя красивые тка-
ни?" И я отвечал: "Госпожа, твой раб беден, но подожди, пока купцы  отк-
роют лавки, и я принесу тебе то, что ты хочешь". И затем я  стал  с  нею
разговаривать, и погрузился в море влюбленности, и блуждал на путях люб-
ви к ней, пока купцы не открыли лавки, и тогда я поднялся и взял для нее
все, что она потребовала, а цена за это была пять тысяч дирхемов. И жен-
щина отдала ткани евнуху, и евнух взял их, и они вышли из  рынка,  и  ей
подвели мула; и она уехала, не сказав мне, откуда она,  а  я  постыдился
заговорить с нею об этом. И купцы обязали меня уплатить, и я  принял  на
себя долг в пять тысяч дирхемов.
   И я пришел домой, опьяненный любовью к  той  женщине;  и  мне  подали
ужин, и я съел кусочек - и вспомнил об ее красоте и  прелести,  и  хотел
уснуть - но сон не пришел ко мне. И я провел в таком состоянии неделю, и
купцы потребовали с меня деньги, но я уговорил их подождать еще  неделю;
а через неделю она вдруг приехала верхом на муле, и с нею были  евнух  и
два раба. И она приветствовала меня и сказала: "О господин мой,  мы  за-
держали плату за ткани! Приведи менялу и получи деньги". И  меняла  при-
шел, и евнух выложил деньги, и я не взял их, и разговаривал с ней,  пока
не открылся рынок. И тогда она сказала: "Купи мне то-то и  то-то".  И  я
взял для нее у купцов, что она пожелала, и она забрала
   Это и ушла, не заговорив со мною о деньгах; и когда она ушла, я  рас-
каялся в этом, так как я забрал то, что он и потребовала, на тысячу  ди-
наров.
   И после того как она скрылась из моих глаз, я сказал про  себя:  "Что
это за любовь? Она дала мне пять тысяч дирхемов и взяла вещей на  тысячу
динаров!" И я почувствовал, что мне не хватит денег для купцов,  и  ска-
зал:
   "Купцы-то знают лишь меня одного! Эта женщина  просто  плутовка:  она
ввела меня в обман своей прелестью и красотой и, увидав, что я  еще  мо-
лод, посмеялась надо мной, а я не спросил, где она живет". И я все время
беспокоился, и ее отсутствие длилось больше месяца, и купцы требовали  с
меня и прижимали меня, и я пустил свои земли на продажу и внутренне  ре-
шил погубить себя.
   И однажды я сидел, размышляя, и не успел очнуться,  как  вижу  -  она
сходит с мула у ворот рынка и входит ко мне. И при виде  ее  мои  заботы
рассеялись, и я забыл, что со мной было,  а  она  начала  беседовать  со
мной, ведя прекрасные речи, и сказала: "Приведи менялу и отвесь деньги",
- и отдала мне с излишком плату за то, что взяла. А затем она  пустилась
со мной в разговоры, и я чуть не умер от счастья и радости.
   И она спросила у меня: "Есть у тебя жена?" И я ответил:  "Нет,  я  не
знаю ни одной женщины", - и заплакал.
   "Что ты плачешь?" - спросила она; и я отвечал: "Не беда!" А  потом  я
взял несколько динаров и отдал их евнуху и попросил его быть посредником
в этом деле. А он засмеялся и сказал: "Она влюблена в тебя  больше,  чем
ты в нее. Ткани, которые у тебя она купила, ей не нужны, и  она  сделала
это только из любви к тебе. Говори с ней, о чем хочешь, - она  не  будет
тебе прекословить в том, что ты скажешь". А женщина видела, как я  давал
евнуху деньги.
   И я вернулся и сел и сказал ей: "Будь милостива к твоему рабу и усту-
пи ему в том, о чем он тебя попросит!" - и я высказал ей то, что было  у
меня на душе. И она ответила на мои слова согласием  и  сказала  евнуху:
"Ты принесешь ему мое послание"; а мне она  сказала:  "Сделай  так,  как
скажет тебе евнух". Затем она поднялась и ушла, а  я  вручил  купцам  их
деньги, и им досталась прибыль, а мне на долю пришлось сожаление о  том,
что сведения о ней прервались; и я не спал всю ночь. Но прошло лишь  не-
мало дней, и ко мне пришел евнух, и я оказал ему уважение и спросил  его
о ней; и он отвечал: "Она больна". - "Разъясни мне ее обстоятельства", -
попросил я евнуха; и он сказал: "Эту девушку воспитала Ситт-3ебейда, же-
на халифа Харуна ар-Рашида, - она из ее невольниц. Она попросила у своей
госпожи разрешения выходить и входить и достигла того, что стала управи-
тельницей; а затем она рассказала Ситт про себя и попросила выдать ее за
тебя замуж, но Ситт сказала: "Я не сделаю этого,  пока  не  увижу  этого
юношу; если он на тебя похож, я выдам тебя за него замуж". А  сейчас  мы
хотим отвезти тебя во дворец, и если ты попадешь во дворец, то добьешься
брака с нею; если же твое дело раскроется - тебе снесут голову.  Что  ты
на это скажешь?" - "Пойду с тобой, - ответил я, - и вытерплю то, что  ты
мне рассказал".
   И тогда евнух сказал мне: "Когда наступит вечер, пойди в мечеть,  по-
молись и переночуй там; это та мечеть, которую выстроила Ситт-Зубейда на
реке Тигр". - "С любовью и охотой", - ответил я. И когда наступил вечер,
я пошел в мечеть, помолился там и провел ночь, а ко времени утренней за-
ри вдруг явились два евнуха в челноке, и с ними были пустые сундуки. Они
внесли их в мечеть, и один из них удалился, а один остался; и  я  всмот-
релся в него и вдруг вижу: это тот, что был посредником между мною и ею.
И через некоторое время к нам пришла та девушка - моя подруга;  и  когда
она явилась, я встал и обнял ее, а она поцеловала меня и заплакала, и мы
немного поговорили. А потом она взяла меня и положила в сундук и заперла
его, и затем подошла к евнуху, с которым было много вещей, и стала брать
их и складывать в другие сундуки и запирала их один за  одним,  пока  не
сложила всего. И сундуки положили в  челнок  и  поехали,  направляясь  к
дворцу Ситт-Зубейды. И меня взяло раздумье, и я сказал про себя: "Я  по-
гиб из-за своей страсти! Достигну я желаемого или нет?"
   И я стал плакать, находясь в сундуке, и взывать к  Аллаху,  чтобы  он
выручил меня из беды, а они все ехали, пока не оказались с  сундуками  у
дверей покоев халифа, и сундук, в котором я был, понесли в числе других.
И моя подруга прошла мимо нескольких  евнухов,  приставленных  наблюдать
над гаремом, и слуг и дошла до одного старого евнуха; и  тот  пробудился
ото сна и закричал на девушку и спросил ее: "Что это такое в этих сунду-
ках?" - "Они полны вещей для Ситт-Эубейды", - ответила она. И евнух ска-
зал: "Открой их один за одним, чтобы мне взглянуть, что лежит в них!" Но
девушка возразила: "Зачем открывать их?" И тогда евнух закричал: "Не тя-
ни, эти сундуки необходимо открыть!" - и поднялся и сразу же начал  отк-
рывать сундук, в котором был я. И меня понесли к евнуху, и тогда мой ра-
зум исчез, и я облился от страха, и моя вода полилась из сундука; и  де-
вушка сказала евнуху: "О начальник, ты погубил и меня и себя и  испортил
вещи, стоящие десять тысяч динаров! В этом сундуке разноцветные платья и
четыре манна [59] воды Зезема [60], и сейчас вода потекла на одежды, кото-
рые в сундуке, и теперь в них полиняет краска". - "Бери твои  сундуки  и
уходи, - сказал евнух, и слуги подняли мой сундук и  поспешили  уйти,  а
другие сундуки понесли вслед за моим. И когда  они  шли,  до  моих  ушей
вдруг донесся голос, восклицавший: "Горе, горе! Халиф, халиф!" И,  услы-
шав это, я умер живьем и произнес слова, говорящий которые не  смутится:
"Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Вот беда,  ко-
торую я сам себе устроил!" И я услышал, как  халиф  спросил  невольницу,
мою подругу: "Горе тебе, что у тебя в этих сундуках?" И она отвечала: "У
меня в сундуках платья Ситт-Зубейды". А халиф сказал: "Открой  их  мне!"
И, услышав это, я умер окончательно и подумал:  "Клянусь  Аллахом,  этот
день - последний в моей земной жизни! Если я останусь цел, то женюсь  на
ней и никаких разговоров, а если мое дело раскроется, мне отрубят  голо-
ву! О!" И я стал говорить: "Свидетельствую, нет бога,  кроме  Аллаха,  и
Мухаммед - посланник Аллаха..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двадцать восьмая ночь

   Когда же настала двадцать восьмая ночь, она сказала: "Дошло до  меня,
о счастливый царь, что юноша начал говорить:  "Свидетельствую,  что  нет
бога, кроме Аллаха!"
   И я услышал, - продолжал юноша, - как девушка сказала: "В этих сунду-
ках доверенные мне вещи и одежды для Ситт-Зубейды, и  она  хочет,  чтобы
никто их не видел". Но халиф воскликнул: "Я непременно их открою и  пос-
мотрю, что в них!" И потом он кликнул евнухов и сказал им: "Подайте  мне
сундук". И я убедился, что погиб, без всякого сомнения, и мир исчез  для
меня. И евнухи стали подносить один сундук за другим, и  халиф  видел  в
них благовония, и ткани, и роскошные платья; и сундуки все открывали,  а
халиф смотрел на бывшие там платья и прочее, пока не  остался  лишь  тот
сундук, где был я. И они уже протянули руки, чтобы открыть его,  но  де-
вушка поспешно подошла к халифу и сказала: "Этот сундук,  который  перед
тобой, мы откроем только при Ситт-Зубейде. Это  тот,  где  находится  ее
тайна!" И, услышав эти слова, халиф приказал вносить сундуки,  и  евнухи
подошли и унесли меня в сундуке, где я был,  и  поставили  меня  посреди
комнаты между сундуками (а у меня высохла слюна). И моя подруга выпусти-
ла меня и сказала: "Нет для тебя беды и страха; расправь  свою  грудь  и
успокой свое сердце и посиди, пока не придет Ситт-Зубейда, - быть может,
я достанусь тебе на долю".
   И я посидел немного и вдруг вижу, приближаются десять невольниц - де-
вы, подобные месяцу, и становятся в два ряда, за ними идут еще  двадцать
невольниц - высокогрудые девы, и между ними Ситт Зубейда, и она не может
идти - столько на ней платьев и украшений. И когда она пришла, невольни-
цы вокруг нее расступились, а я подошел к ней и поцеловал перед нею зем-
лю. И она сделала мне знак сесть. И я сел перед нею, а она принялась ме-
ня расспрашивать и осведомилась о моем происхождении, и я ответил ей  на
се вопросы; и тогда она обрадовалась и воскликнула: "Наше воспитание  не
обмануло нас, девушка!"
   "Знай, - сказала она мне потом, - что эта девушка у нас вместо  доче-
ри, и она - залог Аллаха, вверенный тебе". И я поцеловал перед нею  зем-
лю, и Ситт-Зубейда согласилась на мой брак с девушкой. И  она  приказала
мне пробыть у них десять дней, и я провел у них это время, не  видя  де-
вушки, и только одна из прислужниц приносила мне обед и  ужин.  А  после
этого срока СиттЗубейда посеветовалась с халифом относительно  моей  же-
нитьбы на ее невольнице, и халиф разрешил и приказал  выдать  ей  десять
тысяч динаров. И Ситт-Зубейда послала за свидетелями и судьей, и скрепи-
ли мою брачную Запись с девушкой, а после этого приготовили  сладости  и
роскошные кушанья и разнесли их по всем помещениям. Так прошло  еще  де-
сять дней, а через двадцать дней девушка сходила в баню, и потом  подали
столик с кушаньями, в числе которых было блюдо засахаренного  миндаля  в
уксусе, политого розовой водой с мускусом, и подрумяненные куриные груд-
ки, и прочее, ошеломляющее ум. И, клянусь Аллахом, я, не откладывая, на-
лег на миндаль и наелся им досыта и вытер руки, но забыл их: вымыть, и я
сидел до тех пор, пока не наступил мрак; и зажгли свечи, и пришли певицы
с бубнами, и невесту все время открывали и одаривали золотом,  пока  она
не обошла весь дворец, а после этого ее привели и облегчили от бывших на
ней одежд, и я остался с нею наедине в постели и обнял се, и  не  верил,
что обладаю ею. Но она почувствовала от моих рук запах  миндального  ку-
шанья и, почуяв его, издала громкий крик, и невольницы  со  всех  сторон
прибежали к ней, а я испугался и не знал, что  случилось.  И  невольницы
спросили ее: "Что с тобой, сестрица?" И она отвечала: "Уведите  от  меня
этого сумасшедшего! А я-то думала, что он разумен!" - "В чем же  прояви-
лось мое безумие?" - спросил я. И она воскликнула:  "Сумасшедший,  зачем
ты поел миндаля и не вымыл руки? Клянусь Аллахом, я отплачу тебе за твой
поступок! Разве может такой, как ты, обладать подобною мне!" И она взяла
лежавший рядом с нею витой бич и стала бить меня им по спине  и  по  си-
денью, пока я не потерял сознания от множества ударов; а она сказала не-
вольницам: "Возьмите его и отведите к правителю  города:  пусть  отрежут
ему руку, которую он не вымыл, поев миндаля!" И, услышав  эти  слова,  я
воскликнул: "Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха. Мою  руку  отрежут  за
то, что я ел миндаль и не вымыл ее!" И невольницы подошли к ней и сказа-
ли: "О сестрица, не взыщи с него на этот раз за его  поступок!"  Но  она
воскликнула: "Клянусь Аллахом, я непременно отрежу что-нибудь у него  на
теле!" И она ушла и исчезла на десять дней, так что я ее но видел, а че-
рез десять дней она пришла и сказала мне: "О чернолихий, я  научу  тебя,
как есть миндаль и не мыть рук!"
   И она кликнула невольниц, и они связали мне  руки,  а  девушка  взяла
острую бритву и отрезала мне большие пальцы, - как вы видите, господа, -
и я потерял сознание. А затем она посыпала раны порошком, и кровь  оста-
новилась, и я стал говорить: "Не буду больше есть миндаля, пока не вымою
рук сорок раз мылом, сорок раз содой и сорок раз щелоком!" И она взяла с
меня обещание, что я не стану есть миндаля раньше,  чем  не  вымою  руки
так, как я сказал. И когда вы принесли этот миндаль, цвет моего лица из-
менился, и я про себя подумал: "Из-за этого миндаля мне отрезали большие
пальцы". А раз вы меня заставили, я и сказал: "Мне непременно  надо  ис-
полнить то, в чем я поклялся".
   "А что было с тобою после этого?" - спросили присутствующие. И  юноша
ответил: "Когда я поклялся ей, ее сердце успокоилось, и я проспал с нею.
И мы прожили некоторое время, а потом она сказала мне: "Нехорошо, что мы
живем во дворце халифа, куда никто не вступал, кроме тебя, да и ты вошел
сюда только стараниями СиттЗубейды". И она дала мне пятьдесят тысяч  ди-
наров и сказала: "Возьми эти деньги, пойди и купи нам просторный дом". И
я вышел и купил просторный дом, красивый и вместительный, и она перенес-
ла туда все бывшие у нее в доме ценности и скопленные ею богатства, тка-
ни и редкости. Вот причина того, что мне отрезали большие пальцы".
   И мы поели и ушли, а после этого с горбуном случилось то, что  случи-
лось, и вот мой рассказ, и больше ничего".
   "Это не удивительнее, чем история горбуна; напротив, история  горбуна
удивительней этого, и всех вас необходимо повесить", -  сказал  царь.  И
тогда выступил вперед еврей, поцеловал перед царем землю  и  молвил:  "О
царь времени, я расскажу тебе рассказ более  удивительный,  чем  рассказ
горбуна". - "Подавай, что у тебя есть", - сказал царь Китая. И еврей на-
чал:

   РАССКАЗ ВРАЧА-ЕВРЕЯ

   Вот самое удивительное, что случилось со мною в юности. Я был  в  Да-
маске сирийском и учился там; и вот однажды я сижу, и вдруг приходит  ко
мне невольник из дворца правителя Дамаска и говорит:  "Поговори  с  моим
господином!" И я вышел и пошел с ним в жилище  правителя,  и,  войдя,  я
увидел на возвышении под портиком можжевеловое ложе, украшенное золотыми
полосками, и на нем лежал больной человек - юноша, невиданно  прекрасный
в его юности. И я сел у него в головах и помолился о его  выздоровлении;
и юноша сделал мне знак глазами, а я сказал ему: "О  господин,  дай  мне
твою руку, да сохранит тебя Аллах!" И он вынул свою левую руку, а я уди-
вился этому и подумал: "О, диво Аллаха! Это красивый юноша  из  большого
дома, и ему не хватает воспитанности! Вот это удивительно!" И я  пощупал
ему пульс и написал для него бумажку и заходил к нему в  течение  десяти
дней; и он выздоровел, сходил в баню и помылся и вышел; и правитель наг-
радил меня прекрасной наградой и назначил меня  надзирателем  у  себя  в
больнице, что находится в Дамаске. И я пошел в баню вместе  с  юношей  и
велел освободить всю баню, и слуги вошли с ним и сняли с него одежды;  и
когда юноша обнажился, я увидел, что его правая рука недавно  отрублена,
- ив этом причина его болезни. И, увидав это, я стал удивляться и опеча-
лился за него; а посмотрев на его тело, я увидел  на  нем  следы  ударов
плетьми, - и юноша из-за этого употреблял мази. И это взволновало  меня,
и волнение проявилось у меня на лице; и юноша взглянул на меня и  понял,
в чем дело, и сказал мне: "О лучший врач нашего  времени,  не  удивляйся
этому. Я расскажу тебе мою историю, когда мы выйдем из бани".
   И когда мы вышли из бани и пришли домой и съели кушанья и  отдохнули,
юноша сказал: "Не хочешь ли ты развлечься на балконе?" И я отвечал: "Хо-
рошо!" И тогда он велел рабам снести постели наверх и приказал им  изжа-
рить ягненка и принести нам плодов; и мы поели, и юноша ел левой  рукой.
"Расскажи мне твою историю", - сказал я ему.
   "О врач нашего времени, - заговорил юноша, - послушай, что  случилось
со мной. Знай, что я из уроженцев Мосула, и отец моего отца умер и оста-
вил десять сыновей, - и мой отец, о врач, был один  из  них,  и  был  он
старшим. И все они выросли и поженились, и моему отцу достался я, а  де-
вять его братьев не имели детей; и я рос и жил среди своих дядей, и  они
радовались мне великою радостью. И когда я вырос и достиг  возраста  му-
жей, я был однажды в соборной мечети Мосула (а был день пятницы,  и  мой
отец находился с нами), и мы совершили пятничную молитву; и  весь  народ
вышел, а мой отец и дяди остались сидеть и беседовали о диковинах разных
стран и чудесах городов. И упомянули Каир, и мои  дяди  сказали:  "Путе-
шественники говорят, что нет на земле города прекраснее, чем Каир с  его
Нилом". И когда я услышал эти слова, мне захотелось в Каир. "Кто не  ви-
дал
   Каира - не видал мира, - сказал мой отец. - Его земля - золото, и его
Нил - диво; женщины его - гурии, и дома в нем -  дворцы,  а  воздух  там
ровный, и благоухание его превосходит и смущает алоэ. Да и как  не  быть
таким Каиру, когда Каир - это весь мир, и Аллаха достоин тот,  кто  ска-
зал:
   Покину ли я Каир и прелести благ его?
   Какая ж земля потом желанною будет мне?
   И страны оставлю ли, что кажутся полными
   Таким благовонием, какого на кудрях нет?
   И как же, когда красив он стал, точно райский сад,
   Где всюду разбросаны циновки с подушками?
   Вот город, красой своей чарующий ум и взор;
   Найдет то, что любит, там и скверный и набожный.
   И преданных братьев там собрали достоинства,
   А место собранья их походит на рощу пальм.
   Каирны! Когда б Аллах судил разлучиться нам,
   Да будут крепки тогда обеты взаимные.
   Напомнить Каир ветрам вы бойтесь: для струн других
   Похитят они садов Каира дыхание. А если бы вы видели его сады по  ве-
черам, когда склоняется над ними тень, - продолжал мой отец, - вы  поис-
тине увидали бы чудо и склонились бы к нему в восторге".
   И они принялись описывать Каир и его Нил, - говорил юноша, - и  когда
они кончили и я услышал о таких достоинствах Каира, мое сердце  осталось
там. И окончив беседу, все поднялись и отправились в свои  жилища,  и  я
лег спать в этот вечер, но сон не шел ко мне из-за моего увлечения  Каи-
ром, и мне перестали быть приятны пища и питье. И когда  прошло  немного
дней, мои дяди собрались в Египет, а я плакал перед моим отцом, пока  он
не собрал мне товаров, и я поехал с дядями, и отец сказал им: "Не давай-
те ему вступить в Каир; пусть он продает свои товары в Дамаске!"
   Потом я простился с отцом, и мы отправились и выехали  из  Мосула,  и
ехали до тех пор, пока не прибыли в Халеб, и, пробыв там несколько дней,
мы выехали и достигли Дамаска и увидали, что это город с  каналами,  де-
ревьями, плодами и птицами, подобный райскому саду, где есть всякие пло-
ды. И мы остановились в одном из ханов, и мои дяди стали продавать и по-
купать и продали также и мои товары, и каждый  дирхем  принес  мне  пять
дирхемов, и я обрадовался прибыли. И мои дяди оставили меня  и  отправи-
лись в Египет, а я остался после них в Дамаске и жил в красиво построен-
ном доме, описать который бессилен язык, и плата за него была два динара
в месяц. И я проводил время за едой и питьем, пока не истратил бывшие со
мной деньги. И вот в какой-то из дней я сижу у ворог дома, и вдруг  под-
ходит молодая женщина, одетая в роскошнейшее платье, прекраснее  которой
не видел мой глаз. И я подмигнул ей, и она немедленно оказалась за воро-
тами; и когда она вошла, я вошел с нею и закрыл за ней и за собой дверь,
и она откинула с лица покрывало и сняла изар, и я  нашел  редкостной  ее
красоту, и любовь к ней овладела моим сердцем. И я встал и принес столик
с лучшими кушаньями и плодами и всем, что было нужно для трапезы; и ког-
да я принес это, мы поели и поиграли, а после игр выпили и  опьянели,  и
потом я проспал с нею приятнейшую ночь до утра. И дал я ей десять  дина-
ров, но ее лицо омрачилось, и она сдвинула брови и рассердилась и  воск-
ликнула: "Тьфу вам, мосульцы! Ты как будто думаешь, что я хочу твоих де-
нег!" И она вынула из-за рубахи пятнадцать динаров  и  поклялась  мне  и
воскликнула: "Клянусь Аллахом, если ты не возьмешь их, я к тебе не  вер-
нусь!" И я принял от нее деньги, а она сказала: "О любимый, ожидай  меня
через три дня: между заходом солнца и вечерней молитвой я буду  у  тебя;
приготовь же на эти динары такое же угощение". И она простилась со мною,
и мой ум исчез вместе с нею, а когда три дня прошли, она явилась, одетая
в парчу, драгоценности и одежды, более великолепные, чем в первый раз. А
я приготовил для нас трапезу раньше, чем она пришла, и мы поели и выпили
и проспали, как обычно, до утра, и она дала  мне  пятнадцать  динаров  и
сговорилась со мною, что через три дня придет ко мне.
   И я приготовил ей трапезу, и спустя  несколько  дней  она  явилась  в
платье еще более великолепном, чем первое и второе, и спросила: "О  гос-
подин мой, не красива ли я?" - "Да, клянусь Аллахом!" - ответил я. И она
сказала: "Не позволишь ли ты мне привести с собою девушку лучше  меня  и
моложе, чем я, годами, чтобы она поиграла с нами и посмеялась и развесе-
лилось бы ее сердце. Она давно уже скучает и просилась выйти со  мною  и
провести со мной ночь". И, услышав ее слова, я сказал: "Да, клянусь  Ал-
лахом!" И потом мы напились и проспали до утра, и она вынула  пятнадцать
динаров и сказала: "Прибавь к нашей трапезе что-нибудь для девушки,  ко-
торая придет со мной", - и затем она ушла. А  когда  наступил  четвертый
день, я собрал для нее, как обычно, трапезу, и после  заката  она  вдруг
явилась, и с нею какая-то женщина, завернутая в изар. Они вошли и  сели,
и, увидев это, я произнес:
   "Как чудно и дивно наше время, -
   Хулитель отсутствует, небрежный,
   Любовь, и восторг, и опьяненье:
   От части того исчезнет разум.
   Блистает луна за покрывалом,
   И ветвь изгибается в одеждах,
   И розы ланит ее цветущи,
   Нарцисс же очень ее истомен.
   Безоблачна жизнь, как и люблю я.
   И дружба с любимым совершенна!"
   И я обрадовался и зажег свечи и встретил их, радостным и  счастливый;
а они скинули бывшие на них одежды, и новая девушка открыла свое лицо, и
я увидел, что она подобна полной луне, и прекраснее ее я не видывал.  И,
поднявшись, я подал им еду и питье, и мы поели и выпили,  и  я  принялся
кормить новую девушку и наполнять ее кубок и пить с нею; и первая девуш-
ка втайне приревновала и воскликнула: "Клянусь Аллахом, не прекрасней ли
эта девушка, чем я?" - "Да, клянусь Аллахом!"отвечал я. И  она  сказала:
"Мне хочется, чтобы ты проспал с нею". - "Твой приказ у меня на голове и
на глазах!" - отвечал я; и она встала и постлала нам, и я пошел к девуш-
ке и проспал до утра. И я пошевелился и почувствовал, что я весь мокрый,
и подумал, что вспотел, и стал будить девушку и потряс ее за плечи, -  и
голова ее скатилась с подушки. И ум мой улетел, и я воскликнул: "О  бла-
гой покровитель, покрой меня!" И, увидев, что она зарезана, я сел (а мир
сделался черен в моих глазах) и стал искать свою прежнюю подругу, но  не
нашел ее и понял, что это она зарезала девушку из ревности ко мне.
   "Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха,  высокого,  великого!  Как  мне
поступить?" - воскликнул я; и, подумав немного, я  встал,  снял  с  себя
одежду и, выкопав посреди комнаты яму, взял девушку вместе с  ее  драго-
ценностями и положил в яму и снова прикрыл ее землей и мраморными плита-
ми. Потом я вымылся, надел чистую одежду и, взяв  остаток  своих  денег,
вышел из дома и Запер его, и пошел к владельцу дома и, укрепив свою  ду-
шу, отдал ему тысячу за год и сказал: "Я уезжаю к моим дядям в Каир".
   И я поехал в Каир и встретился с моими  дядями,  и  они  обрадовались
мне, и оказалось, что они уже продали все свои товары. "Почему ты  прие-
хал?" - спросили они. И я ответил: "Я соскучился по вас", - и не  сказал
им, что со мной есть немного денег. И я пробыл с ними  год,  любуясь  на
Каир и его Нил, и, наложив руку на оставшиеся у меня деньги,  стал  тра-
тить их и пить и есть, пока не приблизилось время отъезда моих дядей.  И
тогда я убежал и спрятался от них, и они искали меня, но не услышали обо
мне вестей и сказали: "Он, должно быть, вернулся в Дамаск", - и  уехали.
А я вышел и жил в Каире три года, пока у меня ничего не осталось из моих
денег. А я каждый год посылал хозяину дома плату за него,  и  через  три
года моя грудь стеснилась (а у меня оставалась только годовая  плата  за
дом), и тогда я поехал и прибыл в Дамаск и остановился в Этом доме.
   И хозяин его обрадовался мне; и я нашел все комнаты запертыми, как  и
было, и открыл их и вынес вещи, находившиеся там, и нашел под  постелью,
на которой я спал в ту ночь с зарезанной девушкой, золотое ожерелье, ук-
рашенное драгоценными камнями. Я взял его и вытер с  него  кровь  убитой
девушки и посмотрел на него и немного поплакал, а после этого  я  прожил
два дня и на третий день пошел в баню и переменил одежду. И у меня  сов-
сем не было денег. И однажды я пошел на рынок, и дьявол нашептал мне - в
осуществление предопределенного, - и, взяв ожерелье, я отправился на ры-
нок и отдал его посреднику. И он поднялся, и посадил меня рядом с хозяи-
ном моего дома и, обождав, пока рынок оживился,  взял  ожерелье  и  стал
предлагать его украдкой, без моего ведома.
   И вдруг оказалось, что ожерелье ценное принесло две тысячи динаров. И
тогда посредник пришел и сказал: "Это ожерелье -  медная  подделка,  из-
делье франков, и цена за него дошла до тысячи  дирхемов".  А  я  отвечал
ему: "Да, мы выковали его для одной женщины, чтобы посмеяться  над  нею.
Моя жена получила его в наследство, и мы хотим его продать. Пойди получи
тысячу дирхемов..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Двадцать девятая ночь

   Когда же настала двадцать девятая ночь, ока сказала: "Дошло до  меня,
о счастливый карь, что юноша сказал посреднику:  "Получи  тысячу  дирхе-
мов".
   И посредник, услышав это, понял, что дело с ожерельем сомнительное, и
пошел к старосте рынка и отдал его ему, а староста отправился к  вали  и
сказал: "Это ожерелье у меня украли, и мы нашли  вора,  который  одет  в
одежду детей купцов".
   И не успел я очнуться, как меня окружили стражники и забрали и отвели
к вали; и вали спросил меня об этом ожерелье, и я сказал ему то же,  что
сказал посреднику, и вали засмеялся и воскликнул: "Во всем этом ни слова
правды!"
   И не успел я опомниться, как меня уже обнажили и стали  бить  плетьми
по бокам, и удары жгли меня, и я сказал: "Я украл его!", думая про себя:
"Лучше тебе сказать, что украл его. Я не скажу, что обладательницу  оже-
релья у меня убили, - меня убьют за нее".
   И записали, что я украл ожерелье, и мне отрубили руку и прижгли обру-
бок в масле, и я лишился чувств; но мне дали выпить вина, и я очнулся и,
взяв свою руку, пошел домой. И хозяин сказал мне: "Раз с тобой случилось
подобное дело, уйди из моего дома и присмотри для себя другое место, так
как ты обвинен в воровстве". А я отвечал ему: "О господин  мой,  потерпи
дня два или три, пока я присмотрю себе помещение". - "Хорошо", -  сказал
он и ушел и оставил меня, а я остался сидеть и плакал и говорил: "Как  я
вернусь к родным с отрубленной рукой? Они не знают, что я невиновен! Мо-
жет быть, Аллах совершит что-нибудь благое", - и я горько заплакал.
   И когда хозяин дома ушел от меня, мною овладело  великое  горе,  и  я
прохворал два дня, а на третий день, не успел я очнуться, как явился хо-
зяин дома и с ним несколько стражников и староста рынка, и он утверждал,
что я украл ожерелье. И я вышел к ним и спросил их: "Что  случилось?"  А
они, не дав мне сроку, связали меня и накинули мне на шею цепь и  сказа-
ли: "Ожерелье, которое было у тебя, отнесли правителю Дамаска, везирю  и
судье, и они сказали, что это ожерелье пропало у правителя три года  на-
зад вместе с его дочерью".
   И, когда я услышал от них эти слова, у меня упало сердце, и  я  воск-
ликнул: "Погибла твоя душа, нет сомнения! Клянусь Аллахом, я  непременно
расскажу правителю мою историю, и если захочет, он меня  убьет,  а  если
захочет - простит меня".
   И когда мы пришли к правителю, он велел мне  встать  перед  собою  и,
увидев меня, посмотрел на меня краем глаза и сказал присутствующим: "По-
чему вы отрубили ему руку? Это несчастный человек, и нет за ним вины; вы
обидели ею, отрубив ему руку". И, когда я услышал эти слова, мое  сердце
окрепло и душа моя успокоилась, и я воскликнул: "Клянусь Аллахом, о гос-
подин мой, я совсем не вор! Меня обвинили этим великим обвинением и  по-
били плетьми посреди рынка и принуждали меня сознаться, - и я солгал  на
себя и признался в краже, хотя и не виновен в ней". И правитель  сказал:
"Нет за тобой вины!", а затем он заключил под стражу  старосту  рынка  и
сказал ему: "Отдай этому цену его руки, иначе я тебя повешу и возьму все
твои деньги!" И он кликнул стражников, и они взяли старосту  и  уволокли
его, а я остался с правителем. Потом сняли с моей шеи цепь с  разрешения
правителя и развязали мне руки, и правитель посмотрел на меня и  сказал:
"О дитя мое, будь правдив со мной и расскажи мне, как к тебе попало  это
ожерелье? - И он произнес:
   Правдивым будь, хотя б потом истина
   Огнем угрозы вечных мук жгла тебя".
   "О господин мой, я скажу тебе правду", - ответил я и  рассказал  ему,
что случилось у меня с первой девушкой и как она привела ко мне вторую и
зарезала ее из ревности, и изложил эту историю целиком. И, услышав  это,
правитель покачал головой и ударил правой рукой о левую  и,  положив  на
лицо платок, поплакал немного и произнес:
   "Я вижу, недуги мира множатся надо мной,
   И тот, кто подвержен им, до смерти недужен.
   За каждою встречей двух влюбленных - разлуки час,
   А все, что предшествует разлуке, - немного".
   И после этого он подошел ко мне и сказал:  "Знай,  о  дитя  мое,  что
старшая девушка - моя дочь, и я охранял ее с великой заботой, - а  когда
она стала взрослой, я послал ее в Каир, и она вышла замуж за сына своего
дяди; но он умер, и она приехала ко мне. И она научилась мерзостям у жи-
телей Каира и приходила к тебе четыре раза, и потом она привела  к  тебе
свою меньшую сестру, - а обе они родились от одной матери и любили  друг
друга. И когда со старшей случилось то, что случилось, она открыла  свою
тайну сестре, и та попросилась пойти с нею. А  затем  старшая  вернулась
одна, и я спросил про меньшую и увидел, что старшая плачет о ней; и  она
тайно сказала своей матери (а я был тут же), что случилось и как она за-
резала свою сестру. И она все плакала и говорила: "Клянусь Аллахом, я не
перестану плакать о ней, пока не умру!" И так и было. Посмотри же,  дитя
мое, что произошло! Я хочу, чтобы ты не перечил мне в том,  что  я  тебе
скажу: "Я женю тебя на моей меньшей дочке,  она  не  родная  сестра  тем
двум, и она невинна; и я не потребую от тебя приданого и назначу вам  от
себя содержание, и ты будешь у меня на положении сына".
   "Хорошо, - сказал я, - могли ли мы думать!"  И  правитель  тотчас  же
послал за судьей и свидетелями и написал мою брачную запись, и я вошел к
его дочери, а он взял для меня у старосты рынка много денег, и я оказал-
ся у него на высочайшем месте. В этом году умер мой  отец,  и  правитель
послал от себя гонца, и тот привез мне деньги, которые отец оставил, - и
теперь я живу приятнейшей жизнью. Вот причина отсечения правой руки".
   И я удивился этому и провел у юноши три дня, и он дал мне  много  де-
нег, и я уехал от него и прибыл в этот город, и жизнь моя здесь была хо-
роша, и у меня с горбуном случилось то, что случилось".
   "Это но более удивительно, чем история горбуна, - сказал царь  Китая,
- и мне непременно следует вас всех совесть, но остался еще портной, ка-
чало всех грехов. Эй, портной, - сказал он, -  если  ты  мне  расскажешь
что-нибудь более удивительное, чем эта история, я подарю вам ваши  прос-
тупки".
   И тогда портной выступил вперед и сказал:

   РАССКАЗ ПОРТНОГО

   Знай, о царь нашего времени, - вот самое удивительное,  что  со  мной
вчера случилось и произошло. Прежде чем встретить горбатого, я был в на-
чале дня на пиру у одного из моих друзей,  у  которого  собралось  около
двадцати человек из жителей этого города, и среди нас были ремесленники:
портные, плотники, ткачи и другие. И когда взошло солнце, нам подали ку-
шанье, чтоб мы поели; и вдруг хозяин дома вошел к нам, и с ним  юношачу-
жеземец, красавец из жителей Багдада, одетый в какие ни на есть  хорошие
одежды и прекрасный, но только он был хромой. И он вошел к  нам  и  при-
ветствовал нас, а мы поднялись перед ним, и он подошел, чтобы сесть,  но
увидел среди нас одного человека, цирюльника, и отказался сесть и  хотел
уйти от нас. Но мы схватили этого юнош", и хозяин дома вцепился в  него,
и стал заклинать его, и спросил: "Почему ты вошел и  уходишь?"  И  юноша
отвечал: "Ради Аллаха, господин мой, не противься мне ни в чем!  Причина
моего входа в ртом злосчастном цирюльнике, что сидит здесь". И,  услышав
эти слова, хозяин долга пришел в крайнее удивление и сказал: "Как!  этот
юноша из Багдада, и его сердце расстроилось из-за этою цирюльника!" А мы
посмотрели на юношу и сказали ему: "Расскажи нам, в чем  причина  твоего
гнева на этого цирюльника?"
   "О собрание, - сказал тогда юноша, - у меня с этим цирюльником в моем
городе Багдаде произошло такое дело: это из-за него я сломал себе ногу и
охромел, и я дал клятву, что больше никогда не буду находиться с  ним  в
одном и том же месте или жить в городе, где он обитает,  -  и  уехал  из
Багдада, и покинул его, и поселился в ртом городе; и сегодняшнюю ночь  я
проведу не иначе как в путешествии".
   "Заклинаем тебя Аллахом, - сказали мы ему, - расскажи нам твою  исто-
рию!"
   И юноша начал (а лицо цирюльника пожелтело):  "О  люди,  знайте,  что
отец мой был одним из больших купцов Багдада, и Аллах великий не  послал
ему детей, кроме меня. И когда я вырос и достиг возраста мужей, мой отец
преставился к милости великого Аллаха и оставил мне деньги,  и  слуг,  и
челядь, и я стал хорошо одеваться и хорошо есть. Но Аллах внушил мне не-
нависть к женщинам. И в какой-то из дней я шел по переулкам  Багдада"  и
мне встретилась на дороге толпа женщин, и я убежал и спрятался в  тупике
и присел в конце его на скамейку. И не просидел я минуты, как вдруг око-
ло дома, стоявшего там, где я был, открылось, и в нем показалась  девуш-
ка, подобная луне в полнолуние, равной которой по красоте я не видел, и.
она поливала цветы, бывшие на окне. И девушка повернулась направо и  на-
лево и закрыла окно и ушла, и ненависть превратилась в любовь, и я  про-
сидел все время до заката солнца, исчезнув из мира. И  вдруг  едет  кади
нашего города, и впереди него рабы, а сзади слуги; и он сошел и вошел  в
дом, откуда показалась девушка, - и я понял, что это ее  отец.  Потом  я
отправился в свое жилище огорченный и упал, озабоченный, на  постель;  и
ко мне вошли мои невольницы и сели вокруг меня, не зная, что со мной,  а
я не обратил к ним речи, и они заплакали и опечалились обо мне.
   И ко мне вошла одна старуха и увидела меня, и от нее не укрылось  мое
состояние. Она села у моего изголовья и ласково  заговорила  со  мной  и
сказала: "О дитя мое, скажи мне, что с тобой случилось, и я  сделаю  все
для того, чтобы свести тебя с возлюбленной". И когда я рассказал ей свою
историю, она сказала: "О дитя мое, это дочь кади Багдада,  и  она  сидит
взаперти; то место, где ты ее видел, - ее комната, а у ее  отца  большое
помещение внизу; и она сидит одна. Я часто к ним захожу, и  ты  познаешь
единение с нею только через меня, - подтянись же!"
   И, услышав ее речь, я открыл свою душу. И мои родные  обрадовались  в
этот день, и наутро я был здоров. И старуха отправилась  и  вернулась  с
изменившимся лицом к сказала: "О дитя мое, не спрашивай, что мне было от
нее! Когда я сказала ей об этом, она ответила мне: "Если ты, злосчастная
старуха, не бросишь таких речей, я, поистине, сделаю с тобою то, что  ты
заслуживаешь!" Но я непременно вернусь к ней в другой раз".  И  когда  я
услышал это, моя болезнь еще усилилась.
   А через несколько дней старуха пришла и сказала: "О дитя мое, я  хочу
от тебя подарка!" И когда я услышал от нее это, душа вернулась ко мне, и
я воскликнул: "Тебе будет всякое благо!" А она сказала: "Вчера я  пришла
к девушке, и, увидев, что у меня разбито сердце и глаза мои плачут,  она
сказала мне: "Тетушка, что это у тебя, я вижу, стеснена грудь?" И  когда
она сказала мне это, я заплакала и ответила: "О госпожа, я пришла к тебе
от юноши, который тебя любит, и он из-за тебя близок к  смерти".  И  она
спросила (а сердце ее смягчилось): "Откуда этот юноша, о котором ты упо-
мянула?" И я ответила: "Это мой сын, плод моего сердца; он увидел тебя в
окне несколько дней назад, когда ты поливала цветы, и, взглянув  в  твое
лицо, обезумел от любви к тебе; и когда я сказала ему в первый раз,  что
случилось у меня с тобою, его болезнь усилилась, и он не покидает  поду-
шек. Он не иначе как умрет, несомненно". И она воскликнула  (л  лицо  ее
пожелтело): "И все это из-за меня?" И я отвечала: "Да, клянусь  Аллахом!
Чего же ты хочешь?" - "Пойди передай ему от меня привет и скажи, что  со
мной происходит во много раз больше того, что с ним, -  сказала  она.  -
Как будет пятница, пусть он придет к дому перед  молитвой,  и  когда  он
придет, я спущусь, открою ему ворота и проведу его к себе, и мы  немного
побудем вместе с ним; и он вернется раньше, чем мой отец приедет  с  мо-
литвы".
   И когда я услышал слова старухи, мучения, которые я испытывал,  прек-
ратились и мое сердце успокоилось. Я дал ей одежды, которые были на мне,
и она ушла, сказавши: "Успокой свое сердце"; а я молвил: "Во мне не  ос-
талось никакого страдания". И мои родные  и  друзья  обрадовались  моему
выздоровлению.
   И так продолжалось до пятницы. И вот старуха вошла ко мне и  спросила
о моем состоянии, и я сообщил ей, что нахожусь в добром здоровье, а  за-
тем я надела свои одежды и умастился и стал ожидать, когда  люди  пойдут
на молитву, чтобы отправиться к девушке. И старуха сказала мне: "Время у
тебя еще есть, и если бы ты пошел в баню и снял свои волосы,  в  особен-
ности поело сильной болезни, это было бы хорошо". И я ответил  ей:  "Это
правильно, но я обрею голову, а после схожу в баню".
   И потом я послал за цирюльником, чтобы обрить себе голову,  и  сказал
слуге: "Пойди на рынок и приведи мне цирюльника, который был бы  разумен
и не болтлив, чтобы у меня не треснула голова от его разговоров"; и слу-
га пошел и привел этого зловредного старца. И, войдя,  он  приветствовал
меня, и я ответил на его приветствие, И он сказал мне: "Я вижу, ты  ото-
щал телом"; а я отвечал: "Я был болен". И тогда он воскликнул: "Да  уда-
лит от тебя Аллах заботу, горе, беду и печали!"
   "Да примет Аллах твою молитву!" - сказал я: и  цирюльник  воскликнул:
"Радуйся, господин мой, здоровье пришло к тебе! Ты хочешь укоротить  во-
лосы или пустить кровь? Дошло со слов ибн Аббаса - да будет  доволен  им
Аллах! - что пророк говорил: "Кто подрежет волосок в  пятницу,  от  того
будет отвращено семьдесят болезней"; и с его же слов  передают,  что  он
говорил: "Кто в пятницу поставят себе пиявки, тот в безопасности от  по-
тери зрения и множества болезней".
   "Оставь эти разговоры, встань сейчас же,  обрей мне голову, я человек
слабый!" - сказал я; и цирюльник встал и,  протянув руку, вынул платок и
развернул его, - у вдруг в нем оказалась астролябия с семью дисками, вы-
ложенными серебром. И цирюльник взял ее и,  выйдя на середину дома, под-
нял голову  к лучам  солнца  и некоторое  время смотрел, а потом сказал:
"Знай, что от начала сегодняшнего дня, то есть дня пятницы - пятницы де-
сятого сафара, года  шестьсот шестьдесят третьего от переселения пророка
(наилучшие молитвы  и привет над ним!) и семь тысяч триста двадцатого от
времени Александра, - прошло восемь градусов и шесть минут,  а в восхож-
дении в  сегодняшний  день, согласно правилам науки счисления,  Марс,  и
случилось так, что ему противостоит Меркурий, а это указывает на то, что
брить сейчас  волосы  хорошо, и  служит  мне  указанием,  что ты желаешь
встретиться с одним человеком, и это будет благоприятно, но после случа-
тся разговоры и вещи, о которых я тебе не скажу".
   "Клянусь Аллахом, - воскликнул я, - ты надоел мне и сделал мне  нехо-
рошее предсказание, а я призвал тебя лишь затем, чтобы побрить мне голо-
ву! Пошевеливайся же, выбрей мне голову и не затягивай со мной  разгово-
ров!" - "Клянусь Аллахом, - отвечал цирюльник, - если бы ты знал, что  с
тобой случится, ты бы ничего сегодня не делал.  Советую  тебе  поступать
так, как я тебе скажу, ибо я говорю на основании расчета по звездам".
   И я сказал: "Клянусь Аллахом, я не видел цирюльника, умелого в  науке
о звездах, кроме тебя, но я знаю и ведаю, что ты говоришь  много  пустя-
ков. Я позвал тебя лишь для того, чтобы привести в порядок мою голову, а
ты пришел ко мне с этими скверными речами". - "Хочешь  ли  ты,  чтобы  я
прибавил тебе еще? - спросил цирюльник. - Аллах  послал  тебе  цирюльни-
ка-звездочета, сведущего в белой магии, в грамматике, синтаксисе,  рито-
рике, красноречии, логике, астрономии, геометрии, правоведении, предани-
ях и толкованиях Корана, и я читал книги и вытвердил их,  принимался  за
дела и постигал их, выучил науки и познал их, изучил ремесла и усвоил их
и занимался всеми вещами и брался за них. Твой отец любил  меня  за  мою
малую болтливость, и поэтому служить тебе моя обязанность; но я не болт-
лив, и не такой, как ты говоришь, и зовусь поэтому  молчаливым,  степен-
ным. Тебе бы следовало восхвалить Аллаха и не прекословить мне, - я тебе
искренний советчик, благосклонный к тебе, и я хотел бы быть у тебя в ус-
лужении целый год и чтобы ты воздал мне должное, и я не  желаю  от  тебя
платы за это".
   И, услышав это от него, я воскликнул: "Ты убьешь меня сегодня, несом-
ненно..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Ночь, дополняющая до тридцати

   Когда же настала ночь, дополняющая до тридцати, она  сказала:  "Дошло
до меня, о счастливый царь, что юноша сказал цирюльнику: "Ты убьешь меня
в сегодняшний день!" И цирюльник ответил: "О господин мой, я  тот,  кого
люди называют Молчальником за малую болтливость в отличие от моих  шести
братьев, ибо моего старшего брата зовут аль-Бакбук, второго  -  аль-Хад-
дар, третьего - Факик, имя четвертого  -  аль-Куз-аль-Асвани,  пятого  -
аль-Фашшар, и шестого - Шакашик, а седьмого зовут ас-Самит [61], - и  это
я".
   И когда цирюльник продлил свои речи, - говорил юноша, - я  почувство-
вал, что у меня лопается желчный пузырь, и сказал слуге: "Дай  ему  чет-
верть динара, и пусть он уйдет от меня, ради лика Аллаха! Не  нужно  мне
брить голову!" Но цирюльник, услышав, что я  сказал  слуге,  воскликнул:
"Что это за слова, о господин! Клянусь Аллахом, я не возьму от тебя пла-
ты, пока не услужу тебе, и служить тебе я непременно  должен!  Я  обязан
тебе прислуживать и исполнять то, что тебе нужно, и я не подумаю взять с
тебя деньги. Если ты не знаешь мне цены, то я знаю  тебе  цену,  и  твой
отец, да помилует его Аллах великий, оказал нам милости, ибо он был  ве-
ликодушен. Клянусь Аллахом, твой отец послал за мной  однажды,  в  день,
подобный этому благословенному дню, и я вошел к нему (а у него было соб-
рание друзей), и он сказал мне:
   "Отвори мне кровь!" И я взял астролябию и определил ему высоту и  на-
шел, что положение звезд для него неблагоприятно и что пустить кровь при
этом тяжело, и осведомил его об этом; и он последовал моим словам и  по-
дождал, а я произнес во хвалу ему:
   Пришел к господину я, чтоб кровь отворить ему.
   Но вижу, пора не та, чтоб телу здоровым быть.
   И сел я беседовать о всяких диковинах,
   И знанья свои перед ним я мудро развертывал.
   По сердцу ему пришлось внимать мне, и молвил он:
   "Ты знанья прошел предел, о россыпь премудрости!"
   И я отвечал: "Когда б не ты, о владыка всех,
   Излил на меня познанья, не был бы мудрым я.
   Владеешь ты щедростью, и даром, и милостью,
   О кладезь познания, рассудка и кротости!"
   И твой отец пришел в восторг и кликнул слугу и сказал ему:  "Дай  ему
сто три динара и одежду!" - и отдал мне все это;  а  когда  пришел  пох-
вальный час, я отворил ему кровь. И он не прекословил мне и поблагодарил
меня, и собравшиеся, которые присутствовали, поблагодарили меня. И после
кровопускания я не мог молчать и спросил  его:  "Ради  Аллаха,  господин
мой, чем вызваны твои слова: "Дай ему сто три динара"?"  И  он  ответил:
"Динар за звездочетство, динар за беседу и динар за кровопускание, а сто
динаров и одежду - за твою похвалу мне".
   "Да помилует Аллах моего отца, который знал подобного тебе!" -  воск-
ликнул я; и этот цирюльник рассмеялся и сказал: "Нет бога, кроме Аллаха,
Мухаммед - посол Аллаха! Слава тому, кто изменяет, по сам не изменяется!
Я считал тебя разумным, но ты заговариваешься от болезни. Сказал Аллах в
своей великой книге: "Подавляющие гнев и прощающие людям",  -  и  ты  во
всяком случае прощен. Я не ведаю причины твоей поспешности, и ты знаешь,
что твой отец и дед ничего не делали без моего совета. Ведь сказано: со-
ветчик достоин доверия, и не обманывается тот, кто  советуется;  а  одна
поговорка говорит: у кого нет старшего, тот сам не старший. Порт сказал:
   Когда соберешься, что нужно, свершить,
   Советуйся с мудрым и слушай его. Ты не найдешь никого, более сведуще-
го в делах, чем я, и я стою на ногах, прислуживая тебе, и ты мне не нас-
кучил, - так как же это я наскучил тебе? Но я буду терпелив с тобою ради
тех милостей, которые оказал мне твой отец".
   "Клянусь Аллахом, о ослиный хвост, ты затянул свои разговоры  и  про-
должил надо мной свою речь! Я хочу, чтобы ты обрил мне голову и ушел  от
меня!" - воскликнул я. И тогда цирюльник смочил мне голову и сказал:  "Я
понимаю, что тебя охватила из-за меня скука, но я не виню тебя, так  как
твой ум слаб и ты ребенок, и еще вчера я сажал тебя на плечо и  носил  в
школу". - "О брат мой, заклинаю тебя Аллахом, потерпи  и  помолчи,  пока
мое дело будет сделано, и иди своей дорогой!" - воскликнул я и  разорвал
на себе одежды. И, увидев, что я это сделал, цирюльник взял бритву и на-
чал ее точить, и точил ее, пока мой ум едва не покинул меня, а потом  он
подошел и обрил часть моей головы, после чего поднял руку и  сказал:  "О
господин, поспешность - от дьявола, а медлительность - от милосердия!  -
И он произнес:
   Помедли и не спеши к тому, чего хочешь ты,
   И к людям будь милостив, чтоб милость к себе найти,
   Над всякою десницею десница всевышнего,
   И всякий элодей всегда злодеем испытан был".
   "О господин мой, - сказал он потом, - я не думаю, чтобы ты  знал  мое
высокое положение: моя рука упадет на  головы  царей,  эмиров,  везирей,
мудрецов и достойных, ибо мне сказал поэт:
   Ремесла - что нити камней дорогих,
   А этот цирюльник - что жемчуг средь них"
   Вознесся над мудрыми он высоко
   И держит под дланями главы царей".
   И я воскликнул: "Оставь то, что тебя  не  касается,  ты  стеснил  мою
грудь и обеспокоил мое сердце!" А цирюльник спросил:  "Мне  кажется,  ты
торопишься?" - "Да, да, да!" - крикнул я; и тогда он сказал:  "Дай  себе
время: поспешность - от сатаны, и она порождает раскаяние и  разочарова-
ние. Сказал кто-то - приветствие и молитва над ним! - лучшее из дел  то,
в котором проявлена медлительность! А мне, клянусь  Аллахом,  твое  дело
внушает сомнение. Я желал бы, чтобы ты мне сообщил, на что  ты  вознаме-
рился: я боюсь, что случится нечто другое. Ведь до времени молитвы оста-
лось три часа. Я не хочу быть в сомнении насчет этого, - добавил  он,  -
но желаю знать время наверное, ибо, когда мечут слова в неведомое, - это
позор, в особенности для подобного мне, так как среди людей объявилась и
распространилась слава о моих достоинствах, и мне не должно говорить на-
угад, как говорят обычно звездочеты".
   И он бросил бритву и, взяв астролябию, пошел под солнце и долгое вре-
мя стоял, а потом возвратился и сказал мне: "До времени молитвы осталось
три часа - ни больше, ни меньше".
   "Ради Аллаха, замолчи, - воскликнул я, - ты пронзил  мою  печень!"  И
цирюльник взял бритву и стал точить ее, как и в первый раз, и обрил  мне
часть головы и сказал: "Я озабочен твоей поспешностью, и если бы ты  со-
общил мне о ее причине, это было бы лучше для тебя: ты ведь знаешь,  что
твой отец и дед ничего не делали, не посоветовавшись со мною". И  я  по-
нял, что мне от него нет спасения, и сказал себе: "Пришло время молитвы,
а я хочу пойти к девушке раньше, чем народ выйдет  с  молитвы.  Если  за
держусь на минуту - не знаю, каким путем войти к ней!"
   "Сократись и оставь эти разговоры и болтовню, - сказал я,  -  я  хочу
пойти на пир к одному из моих друзей". И цирюльник, услышав упоминание о
пире, воскликнул: "Этот день - день благословенный  для  меня!  Вчера  я
пригласил несколько моих приятелей и забыл позаботиться и приготовить им
что-нибудь поесть, а сейчас я подумал об этом. О, позор мне перед ними!"
- "Не заботься об этом деле, раз ты узнал, что я сегодня на пиру, - ска-
зал я. - Все, что есть в моем доме из кушаний и  напитков,  будет  тебе,
если ты закончишь мое дело и поспешишь обрить мне голову".
   "Да воздаст тебе Аллах благом! Опиши мне, что у тебя  есть  для  моих
гостей, чтобы я знал это", - сказал цирюльник; и я ответил: "У меня пять
родов кушанья, десять подрумяненных кур и жареный ягненок".  -  "Принеси
это, чтобы мне посмотреть!" - воскликнул цирюльник; и я  велел  принести
все это. И, увидев кушанья, он сказал мне: "Остаются напитки!" - "У меня
есть", - отвечал я; и цирюльник воскликнул: "Принеси их!" И я принес их,
и он сказал: "Ты достоин Аллаха! Как благородна твоя душа!  Но  остаются
еще курения и благовония". И я дал ему сверток, где был алоэ  и  мускус,
стоящие пятьдесят динаров.
   А времени стало мало, и моя грудь стеснилась, и я сказал ему: "Возьми
это и обрей мне всю голову, и заклинаю тебя жизнью Мухаммеда, - да  бла-
гословит его Аллах и да приветствует!" Но цирюльник воскликнул: "Клянусь
Аллахом, я не возьму этого, пока не увижу всего, что там есть!" И я при-
казал слуге развернуть сверток, и цирюльник выронил из рук астролябию и,
сел на Землю, стал рассматривать благовония, куренья и  алоэ,  бывшие  в
свертке, пока у меня не стеснилась грудь. А потом он подошел, взял брит-
ву и, обрив небольшую часть моей головы, произнес:
   "Ребенок растет таким, каким был его отец;
   От корня, поистине, вздымается дерево.
   Клянусь Аллахом, о дитя мое, - сказал он, - не знаю,  благодарить  ли
тебя, или благодарить твоего отца, так как весь мой  сегодняшний  пир  -
это часть твоей милости и благодеяния. Но у меня нет никого, кто бы это-
го заслуживал, - у меня почтенные господа вроде Зваута -  баневладельца,
Салия - зерноторговца, Салита - торговца бобами, Суайда - верблюжатника,
Сувейда - носильщика, Абу-Мукариша - банщика, Касима - сторожа и  Карима
- конюха, Пкриши - зеленщика, Хумейда - мусорщика; и среди них нет чело-
века надоедливого, буйного, болтливого или тягостного, и  у  каждого  из
них есть пляска, которую он пляшет, и стихи, которые он говорит. Но луч-
ше в них то, что они, как твой слуга и невольник, не Знают многоречивос-
ти и болтливости. Владелец бани - тот поет под бубен нечто  волшебное  и
пляшет и распевает: "Я пойду, о матушка, наполню мой кувшин!"  Зернотор-
говец показывает уменье еще лучшее: и пляшет  и  поет:  "О  плакальщица,
владычица моя, ты ничего не упустила!" - и у всех отнимает душу,  -  так
над ним смеются. А мусорщик так поет, что останавливает птиц: "Новость у
моей жены - точно в большом сундуке", и он красавец и весельчак, и о его
красоте я сказал:
   "За мусорщика я жизнь отдам из любви к нему.
   Сколь нежен чертами он и гибок, как ветка!
   Однажды его судьба послала, и молвил я
   (А страсть то росла во мне, то снова спадала):
   "Разжег в моем сердце ты огонь!" И ответил он:
   "Не диво, что мусорщик вдруг стал кочегаром".
   И каждый из них в совершенстве развлекает ум веселым  и  смешным.  Но
рассказ - не то, что лицезрение, - добавил он, - и если  ты  предпочтешь
явиться к нам, это будет любезнее и нам и тебе. Откажись от того,  чтобы
идти к твоим друзьям, к которым ты собрался; на тебе еще видны  болезни,
и, может быть, ты пойдешь к людям болтливым, которые говорят о том,  что
их не касается, или среди них окажется болтун, и у тебя заболит горло".
   "Это будет когда-нибудь в другой день, - ответил  я  к  засмеялся  от
гневного сердца. - Сделай мое дело, и я пойду, хранимый Аллахом  всевыш-
ним, а ты отправляйся к своим друзьям: они ожидают твоего прихода".
   "О господин, - сказал цирюльник, - я хочу только свести тебя с  этими
прекрасными людьми, сынами родовитых, в числе  которых  нет  болтунов  и
многоречивых. С тех пор как я вырос, я совершенно не могу дружить с чем,
кто спрашивает о том, что его не касается, и веду дружбу  лишь  с  теми,
кто, как я, немногословен. Если бы ты сдружился с ними и хоть  один  раз
увидал их, ты бы оставил всех своих друзей". - "Да завершит Аллах благо-
даря и твою радость! Я непременно приду к ним в  какой-нибудь  день",  -
сказал я. И цирюльник воскликнул: "Я хотел бы, чтобы это было  в  сегод-
няшний день! Если ты решил отправиться со мною к моим друзьям,  дай  мне
снести к ним то, что ты мне пожаловал, а если ты непременно должен  идти
сегодня к твоим приятелям, я отнесу эти щедроты, которыми ты  меня  поч-
тил, и оставлю их у моих друзей, - пусть едят и пьют и не ждут меня, - а
затем я вернусь к тебе и пойду с тобою к твоим друзьям. Между мной и мо-
ими приятелями нет стеснения, которое помешало бы  мне  их  оставить;  я
быстро вернусь к тебе и пойду с тобою, куда бы ты ни отправился". - "Нет
мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! - воскликнул  я.  -
Иди к твоим друзьям и веселись с ними и дай мне пойти к моим приятелям и
побыть у них сегодня: они меня ждут". - "Я не дам тебе пойти одному",  -
отвечал цирюльник. И я сказал: "Туда, куда я иду, никто не может  пойти,
кроме меня". Но цирюльник воскликнул: "Я думаю, ты условился с какой-ни-
будь женщиной, иначе ты бы взял меня с собою. Я имею на это больше  пра-
ва, чем все люди, и я помогу тебе в том, что ты хочешь; я боюсь, что  ты
пойдешь к чужой женщине и твоя душа пропадет. В  этом  городе,  Багдаде,
никто ничего такого не может делать, в особенности в такой день, как се-
годня, п наш вали в Багдаде - человек строгий, почтенный".
   "Горе тебе, скверный старик, убирайся! С какими словами ты ко мне об-
ращаешься!" - воскликнул я. И цирюльник сказал: "О глупец,  ты  думаешь:
как ему не стыдно! - и таишься от меня, но я это понял и удостоверился в
этом, и я хочу только помочь тебе сегодня сам.
   И я испугался, что мои родные и соседи услышат  слога  цирюльника,  и
долго молчал. А нас настиг час молитвы, и пришло время проповеди; и  ци-
рюльник кончил брить мне голову, и я сказал ему: "Пойди к твоим  друзьям
с этими кушаньями и напитками; я подожду, пока ты вернешься, и  ты  пой-
дешь со мною".
   И я не переставал подмазывать этого проклятого и обманывать его,  на-
деясь, что он, может быть, уйдет от меня, но он сказал: "Ты меня обманы-
ваешь и пойдешь один и ввергнешься в беду, от которой тебе нет спасения.
Аллахом заклинаю тебя, не уходи же, пока я не вернусь, и я пойду с тобой
и узнаю, как исполнится твое дело". - "Хорошо, не заставляй меня ждать",
- сказал я; и этот проклятый взял кушанья, напитки и прочее, что  я  дал
ему, и ушел от меня, и отдал припасы носильщику, чтобы тот  отнес  их  в
его дом, а сам спрятался в каком-то переулке. А я тотчас же встал (а му-
эдзины уже пропели приветствие пророку) и  надел  свои  одежды  и  вышел
один, и пришел в тот переулок и встал возле дома, в котором я увидал де-
вушку, и оказалось, что та старуха стоит и ждет меня. И я поднялся с нею
в покой, где была девушка, и вошел туда, и  вдруг  вижу:  владелец  дома
возвратился к свое жилище с молитвы и вошел в дом и запер ворот  .  И  я
взглянул из окна вниз и увидел, что этот цирюльник  -  проклятье  Аллаха
над ним! - сидит у ворот. "Откуда этот черт узнал про меня?"  -  подумал
я; и в эту минуту, из-за того что Аллах хотел сорвать с меня покров сво-
ей защиты, случилось, что одна из невольниц хозяина дома  совершила  ка-
кое-то упущение, и он стал ее бить, и она закричала, и  его  раб  вошел,
чтобы выручить ее, но хозяин побил его, и он тоже закричал. И  проклятый
цирюльник решил, что хозяин дома бьет меня, и закричал,  и  разорвал  на
себе одежду, и посыпал себе голову землею, и стал вопить и взывать о по-
мощи. А люди стояли вокруг него, и он говорил: "Убили моего господина  в
доме кади!"
   Потом он пошел, крича, к моему дому, а люди шли за ним следом и  опо-
вестили моих родных и слуг; и не успел я опомниться, как они уже подошли
в разорванной одежде, распустив волосы и крича: "Увы, наш  господин!"  А
этот цирюльник идет впереди них, в разорванной одежде, и кричит, а народ
следует за ним. И мои родные все кричали, а он кричал среди шедших  пер-
выми, и они вопили: "Увы, убитый! Увы, убитый!" - и направлялись к  тому
дому, в котором был я.
   И хозяин дома услышал шум и крик у ворот и сказал  кому-то  из  слуг:
"Посмотри, что случилось". И слуга вышел и вернулся к своему господину и
сказал: "Господин, у ворот больше десяти тысяч человек, и мужчин и  жен-
щин, и они кричат: "Увы, убитый!" - и показывают на наш  дом".  И  когда
кади услышал это, дело показалось ему значительным, и он разгневался  и,
поднявшись, вышел и открыл ворота. И он увидел большею толпу и  оторопел
и спросил: "О люди, в чем дело?" И мои слуги закричали ему:  "О  прокля-
тый, о собака, о кабан, ты убил нашего господина!" И  кади  спросил:  "О
люди, а что сделал ваш господин, чтобы мне убить его?.."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Тридцать первая ночь

   Когда же настала тридцать первая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о
счастливый царь, что кади спросил: "Что сделал ваш господин,  чтобы  мне
убить его? Вот мой дом перед вами".
   И цирюльник сказал ему: "Ты сейчас бил его плетьми, и  я  слышал  его
вопли". - "Но что же он сделал, чтобы мне убить его, и кто  его  ввел  в
мой дом, и куда, и откуда?" - спросил кади. И цирюльник воскликнул:  "Не
будь скверным старцем! Я знаю эту историю  и  все  обстоятельства.  Твоя
дочь любит его, и он любит ее, и когда ты узнал, что  он  вошел  в  твой
дом, ты приказал твоим слугам, - и они его побили. Клянусь Аллахом,  или
нас с тобою рассудит только халиф, или выведи к  нам  нашего  господина,
чтобы его родные взяли его раньше, чем я войду и выведу его от вас и  ты
будешь пристыжен".
   И кади ответил (а он говорил словно взнузданный, и  его  окутал  стыд
перед людьми): "Если ты говоришь правду, входи сам и выведи его".
   И цирюльник одним прыжком вошел в дом; и, увидев,  что  он  вошел,  я
стал искать пути к выходу и бегству, но не нашел его раньше, чем  увидел
в той комнате, где я находился, большой сундук. И я влез туда  и  закрыл
над собой крышку и задержал дыхание. А цирюльник вошел в комнату и, едва
войдя туда, снова стал меня искать и принялся соображать, в каком я мес-
те, и, повернувшись направо и налево, подошел к сундуку, где  я  был,  и
понес его на голове, - и все мое мужество исчезло.  Цирюльник  торопливо
пошел; и поняв, что он не оставит меня, я открыл сундук и выбросился  на
землю и сломал себе ногу. И ворога распахнулись, и я увидел у ворот тол-
пу.
   А у меня в рукаве было много золота, которое я  приготовил  для  дня,
подобного этому, и для такого дела, как это, - и я стал сыпать это золо-
то людям, чтобы они отвлеклись им. И люди стали хватать золото  и  заня-
лись ими, а я побежал по переулкам Багдада  направо  и  налево,  и  этот
проклятый цирюльник бежал за мной, и куда бы я ни входил, цирюльник вхо-
дил за мною следом и говорил: "Они хотели огорчить меня, сделав зло мое-
му господину! Слава Аллаху, который помог мне и освободил  моего  госпо-
дин? из их рук! Твоя неосмотрительность все время огорчала меня; если бы
Аллах не послал меня тебе, ты бы не спасся от беды, в какую попал, и те-
бя бы ввергли в бедствие, от которого ты никогда бы не  спасся.  Сколько
же ты хочешь, чтобы я для тебя жил и выручал тебя? Клянусь  Аллахом,  ты
погубил меня своею неосмотрительностью, а ты еще хотел идти один! Но  мы
не взыщем с тебя за твою глупость, ибо ты малоумен и тороплив".
   "Мало тебе того, что случилось, - ты еще бегаешь за мною  и  говоришь
мне такие слова на рынках!" - воскликнул я, и душа едва не покинула меня
из-за сильного гнева на цирюльника. И я вошел в хан, находившиеся посре-
ди рынка, и попросил защиты у хозяина, и он не пустил ко мне цирюльника.
Я сел в одной из комнат и говорил себе: "Я уже не могу расстаться с этим
проклятым цирюльником, и он будет со мною и днем и ночью, а у  меня  нет
духу видеть его лицо!"
   И я тотчас же послал за свидетелями и написал завещание своим родным,
и разделил свои деньги, и назначил за этим наблюдающего, и приказал  ему
продать дом и земли, и дал ему указания о больших и о малых  родичах,  и
выехал, и с того времени я странствую, чтобы освободиться от этого свод-
ника. Я приехал и поселился в вашем городе и прожил здесь некоторое вре-
мя, и вы пригласили меня, и вот я пришел к вам  и  увидел  у  вас  этого
проклятого сводника на почетном месте. Как же может  быть  хорошо  моему
сердцу пребывать с вами, когда он сделал со мною такие дела и  моя  нога
из-за него сломана?"
   И после этого юноша отказался есть; и, услышав его историю, мы  спро-
сили цирюльника: "Правда ли то, что говорит про тебя этот юноша?"  И  он
отвечал: "Клянусь Аллахом, я сделал это с ним вследствие  моего  знания,
разума и мужества, и если бы не я, он бы, наверно,  погиб.  Причина  его
спасения - только во мне, и хорошо еще, что пострадала его нога,  но  не
пострадала его душа. Будь я многоречив, я бы не сделал ему добра, но вот
я расскажу вам историю, случившуюся со мною, и вы поверите, что  я  мало
говорю и нет во мне болтливости в отличие от моих шести братьев.

   РАССКАЗ ЦИРЮЛЬНИКА О САМОМ СЕБЕ

   Я был в Багдаде во времена аль-Мустапсира биллаха,  сына  аль-Мустади
биллаха, и он, халиф, был в то время в Багдаде. А он  любил  бедняков  и
нуждающихся и сиживал с учеными и праведниками. И однажды ему  случилось
разгневаться на десятерых преступников, и  он  велел  правителю  Багдада
привести их к себе в день праздника (а это были воры, грабящие на  доро-
гах). И правитель города выехал и схватил их и сел с ними в лодку;  и  я
увидел их и подумал: "Люди собрались не иначе как для пира, и они, я ду-
маю, проводят день в этой лодке за едой и питьем. Никто не  разделит  их
трапезы, если не я!" И я поднялся, о собрание, по  великому  мужеству  и
степенности моего ума и, сойдя в лодку, присоединился к ним, и они пере-
ехали и высадились на другой стороне. И явились стражники и солдаты пра-
вителя с цепями и накинули их на шеи воров, и мне на шею тоже  набросили
цепь, - и не от мужества ли моего это случилось, о собрание, и моей  ма-
лой разговорчивости, из-за которой я промолчал и не пожелал говорить?  И
нас взяли за цепи и поставили перед аль-Мустансиром биллахом,  повелите-
лем правоверных, и он велел снести головы десяти человекам. И палач  по-
дошел к нам, посадив нас сначала перед собою на ковре крови,  и  обнажил
меч и начал сбивать голову одному за другим, пока не скинул голову деся-
терым, а я остался. И халиф посмотрел и спросил палача: "Почему ты  снес
голову девяти?" И палач воскликнул: "Аллах спаси! Что бы ты велел  сбить
голову десяти, а я обезглавил бы девять!" Но халиф сказал: "Я думаю,  ты
снес голову только девяти, а вот этот, что перед тобой, - это  десятый".
- "Клянусь твоей милостью, - ответил палач, - их десять!"
   И их пересчитали, - говорил цирюльник, - и вдруг их оказалось десять.
И халиф посмотрел на меня и спросил: "Что побудило тебя молчать в подоб-
ное время? Как ты оказался с приговоренными и какова причина  этого?  Ты
старец великий, но ума у тебя мало". И, услышав речи  повелителя  право-
верных, я сказал ему: "Знай, о повелитель  правоверных,  что  я  -  ста-
рец-молчальник, и у меня мудрости много, а что до степенности моего ума,
моего хорошего разумения и малой разговорчивости, то им нет  предела;  а
по ремеслу я цирюльник. И вчерашний день, ранним утром,  я  увидел  этих
десятерых, которые направлялись к лодке, и смешался с ними и сошел с ни-
ми в лодку, думая, что они устроили пир; и не прошло минуты, как  появи-
лись стражники и наложили им на шею цепи, и мне  на  шею  тоже  наложили
цепь, и от большого мужества я промолчал и не заговорил, - и это не  что
иное, гак мужество. И нас повели и поставили перед тобой, и ты  приказал
сбить голову десяти; и я остался перед палачом, но не  осведомил  вас  о
себе, - и это не что иное, как великое мужество, из-за которого я  хотел
разделить с ними смерть. Но со мной всю жизнь так бывает: я делаю  людям
хорошее, а они платят мне самой ужасной отплатой".
   И когда халиф услыхал мои слова и понял, что я очень мужествен и  не-
разговорчив, а не болтлив, как утверждает этот юноша, которого я спас от
ужасов, - он так рассмеялся, что упал навзничь, и потом сказал  мне:  "О
Молчальник, а твои шесть братьев так же, как и ты,  мудры,  учены  и  не
болтливы?" - "Пусть бы они не жили и не существовали, если  они  подобны
мне! - отвечал я. - Ты обидел меня, о повелитель правоверных, и не долж-
но тебе сравнивать моих братьев со мною, так как из-за своей болтливости
и малого мужества каждый из них ста! калекой: один кривой,  другой  сле-
пой, третий расслабленный, у четвертого отрезаны уши и ноздри, у  пятого
отрезаны губы, а шестой - горбун. Не думай, повелитель правоверных,  что
я болтлив; мне необходимо все изложить тебе, и у меня больше, чем у  них
всех, мужества. И с каждым из них случилась история,  из-за  которой  он
сделался калекой, и я расскажу их все тебе.

   РАССКАЗ О ПЕРВОМ БРАТЕ ЦИРЮЛЬНИКА

   Знай, о повелитель правоверных, что первый из них (а это горбун)  был
по ремеслу портным в Багдаде, и он шил в лавке, которую нанял  у  одного
богатого человека. А этот человек жил над лавкой, и внизу ею  дома  была
мельница. И однажды мой горбатый брат сидел в лавке и пил, и  он  поднял
голову и увидал в окне дома женщину, подобную восходящей  луне,  которая
смотрела на людей. И когда мой брат увидел ее, любовь к ней  привязалась
к его сердцу, и весь этот день он все смотрел на нее и  прекратил  шитье
до вечерней поры. Когда же настал следующий день, он открыл свою лавку в
утреннюю пору и сел шить, и, вдевая иголку, он всякий раз смотрел в  ок-
но. И он опять увидел ту женщину, и его любовь к ней и увлечение ею уве-
личились. Когда же наступил третий день, он сел на свое место и  смотрел
на нее, и женщина увидела его и поняла, что он стал  пленником  любви  к
ней. Она засмеялась ему в лицо, и он засмеялся ей в лицо,  а  затем  она
скрылась от него и послала к нему свою невольницу и с нею узел с красной
шелковой материей.
   И невольница пришла к нему и сказала: "Моя госпожа велит передать те-
бе привет и говорит: "Скрои нам рукою милости рубашку из этой материи  и
сшей ее хорошо!"
   И он отвечал: "Слушаю и повинуюсь!" Потом он скроил ей одежду и  кон-
чил шить ее в тот же день, а когда  настал  следующий  день,  невольница
спозаранку пришла к нему и сказала: "Моя  госпожа  приветствует  тебя  и
спрашивает, как ты провел вчерашнюю ночь? Она не  вкусила  сна,  так  ее
сердце было занято тобою". И затем она положила перед ним кусок  желтого
атласа и сказала:
   "Моя госпожа говорит тебе, чтобы ты скроил ей из этого куска две пары
шальвар и сшил их в сегодняшний день".
   И мой брат отвечал: "Слушаю и повинуюсь! Передай ей много приветов  и
скажи ей: "Твой раб послушен твоему повелению, приказывай  же  ему,  что
хочешь".
   И он принялся кроить и старательно шил шальвары,  а  через  некоторое
время она показалась ему из окна и приветствовала его знаками, то закры-
вая глаза, то улыбаясь ему в лицо; и он подумал, что добьется ее. А  по-
том она от него скрылась, и невольница пришла к нему, и он отдал ей  обе
пары шальвар, и она взяла их и ушла; и когда настала ночь, он кинулся на
постель и провел ночь до утра, ворочаясь. А утром он встал и сел на свое
место, и невольница пришла к нему и сказала: "Мой господин зовет  тебя".
И, услышав это, он почувствовал великий страх,  а  невольница,  заметив,
что он испуган, сказала: "С тобой не будет беды, а  только  одно  добро!
Моя госпожа сделала так, что ты познакомишься с моим господином". И этот
человек очень обрадовался и пошел с невольницей и, войдя к ее господину,
мужу госпожи, поцеловал перед ним землю,  и  тот  ответил  на  его  при-
ветствие и дал ему много тканей и сказал: "Скрои мне и сшей из этого ру-
башки". И мой брат отвечал: "Слушаю и повинуюсь!" - и кроил до тех  пор,
пока не скроил до вечера двадцать рубашек; и он весь день не  попробовал
кушанья. И хозяин спросил его: "Какая будет за это плата?" А он отвечал:
"Двадцать дирхемов". И тогда  муж  женщины  крикнул  невольнице:  "Подай
двадцать дирхемов!" И мой брат ничего не сказал. А женщина  сделала  ему
знак, означавший: не бери от него ничего! И мой брат  воскликнул:  "Кля-
нусь Аллахом, я ничего не возьму от тебя!" - и, взяв шитье, вышел вон. А
мой брат нуждался в каждом фельсе [62], и он провел три дня, съедая и вы-
пивая лишь немного, - так он старался шить  эти  рубашки.  И  невольница
пришла и спросила: "Что ты сделал?" И он отвечала  "Готовы!"  -  и  взял
одежду, и принес ее к ним, и отдал мужу женщины, и  тотчас  же  ушел.  А
женщина осведомила своего мужа о состоянии моего брата (а  мой  брат  не
знал этого), и они с мужем сговорились воспользоваться моим  братом  для
шитья даром и посмеяться над ним. И едва настало утро, он пришел в  лав-
ку, и невольница явилась к нему и сказала: "Поговори с моим господином!"
И он отправился с нею, а когда он пришел к мужу женщины, тот сказал:  "Я
хочу, чтобы ты скроил мне пять фарджий!" И мой брат скроил  их  и,  взяв
работу с собою, ушел. Потом он сшил эти фарджий и принес их мужу  женщи-
ны, и тот одобрил его шитье и приказал подать кошель с дирхемами; и  мой
брат протянул уже руку, но женщина сделала из-за спины своего мужа знак:
не бери ничего! Мой брат сказал этому человеку: "Не торопись,  господин,
времени довольно!" - и вышел от него и был униженнее осла, так как  про-
тив него соединилось пять вещей: любовь, разорение, голод, нагота и  ус-
талоесть, а он только терпел. И когда мой брат сделал для них все  дела,
они потом схитрили и женили его на своей невольнице, а в ту ночь,  когда
он хотел войти к ней, ему сказали: "Переночуй до завтра на мельнице, бу-
дет хорошо!"
   Мой брат подумал, что это правда так, и провел ночь на мельнице один,
а муж женщины пошел и подговорил против него мельника, чтобы он заставил
его вертеть на мельнице жернов.
   И мельник вошел к моему брату в полночь и стал  говорить:  "Этот  бык
бездельничает и больше не вертит жернов ночью, а пшеницы у нас много". И
он спустился в мельницу и, наполнив насып пшеницей, подошел к моему бра-
ту с веревкою в руке и привязал его за шею и крикнул: "Живо, верти  жер-
нов, ты умеешь только есть, гадить и отливать!" - и взял бич и стал бить
моего брата, а тот плакал и кричал, но не нашел для себя помощника и пе-
ремалывал пшеницу почти до утра.
   И тогда пришел хозяин дома и, увидев моего брата привязанным к палке,
ушел, и невольница пришла к нему рано утром и сказала: "Мне  тяжело  то,
что с тобой случилось; мы с моей госпожой несем на себе твою заботу". Но
у моего брата не было языка, чтобы ответить, из-за сильных побоев и  ус-
талости.
   После этого мой брат отправился в свое жилище; и вдруг приходит к не-
му тот писец, что написал его брачную запись, и приветствует его и гово-
рит: "Да продлит Аллах твою жизнь! Таково бывает лицо наслаждений,  неж-
ности и объятий от вечера до утра!" - "Да не приветствует Аллах лжеца! -
воскликнул мой брат. - О, тысячу раз рогатый, клянусь Аллахом, я  пришел
лишь для того, чтобы молоть до утра вместо быка!"
   "Расскажи мне твою историю", - сказал писец; и  моя  брат  рассказал,
что с ним было, и писец сказал: "Твоя звезда не согласуется с  ее  звез-
дой, но если хочешь, я переменю тебе эту запись". - "Посмотри, не  оста-
лось ли у тебя другой хитрости!" - ответил мой брат и  оставил  писца  и
ушел на свое место, ожидая, не принесет ли ктонибудь работы ему на  про-
питание. Но вдруг приходит к нему невольница и говорит: "Поговори с моей
госпожой!" - "Ступай, о дочь дозволенного, пет у меня дел с твоей госпо-
жой!" - сказал мой брат; и невольница пошла и  сообщила  об  этом  своей
госпоже. И не успел мой брат опомниться, как та уже выглянула из окна и,
плача, воскликнула: "Почему, мой любимый, у нас нет с тобой больше дел?"
   Но он не ответил ей, и она стала ему клясться, что все, что случилось
с ним на мельнице, произошло не по ее воле и что она в этом деле не  ви-
новата; и когда мой брат взглянул на ее красоту и прелесть и услышал  ее
сладкие речи, то, что с ним было, покинуло его, и он принял ее извинения
и обрадовался, что видит ее. И он поздоровался и поговорил с нею и  про-
сидел некоторое время за шитьем, а после этого невольница пришла к  нему
и сказала: "Моя госпожа тебя приветствует и говорит тебе,  что  ее  муле
сказал, что он сегодня ночует у своих друзей, и когда он туда уйдет, или
будешь у нас и проспишь с моей госпожой сладостную ночь до утра".
   А муж женщины сказал ей: "Что сделать, чтобы отвратить его от  тебя?"
И она ответила: "Дай я придумаю для него другую хитрость и ославлю его в
этом городе".
   (А мой брат ничего не знал о кознях женщин.)
   И когда наступил вечер, невольница пришла к нему и, взяв моего брата,
воротилась с ним, и там женщина, увидав моего брата, воскликнула:  "Кля-
нусь Аллахом, господин мой, я очень стосковалась по тебе!" - "Ради Алла-
ха, скорее поцелуй, прежде всего!" - сказал мой брат. И едва он закончил
эти слова, как явился муж женщины из соседней комнаты  и  крикнул  моему
брату: "Клянусь Аллахом, я расстанусь с тобой только у начальника  охра-
ны!" И мой брат стал умолять его, а он его не слушал, но повел его к ва-
ли, и вали приказал побить его бичами и, посадив на верблюда, возить его
по городу. И люди кричали о нем: "Вот воздаяние тому,  кто  врывается  в
чужой гарем!" И его выгнали из города, и он вышел и не знал, куда напра-
виться; и я испугался и догнал его и обязался содержать  его,  и  привел
его назад и позволил ему жить у меня до сей поры".
   И халиф рассмеялся от моих речей и сказал: "Отлично, о Молчальник,  о
немногоречивый!" - и велел выдать мне награду, чтобы я ушел. Но я  воск-
ликнул: "Я ничего не приму от тебя, раньше чем не расскажу,  что  случи-
лось с остальными моими братьями, но не думай, что я много разговариваю.

   РАССКАЗ О ВТОРОМ БРАТЕ ЦИРЮЛЬНИКА

   Знай, о повелитель правоверных, что моего второго  брата  аль-Хаддара
звали Бакбак, и это расслабленный. В один из дней случилось ему идти  по
своим делам, я вдруг встречает его старуха и говорит  ему:  "О  человек,
постой немного! Я предложу тебе одно дело, и если оно  тебе  понравится,
сделай его для меня и спроси совета у Аллаха". И мой брат остановился, и
она сказала: "Я скажу тебе о чем-то и укажу тебе путь к этому, но  пусть
не будут многословны твои речи". - "Подавай свой рассказ", - ответил мой
брат. И старуха спросила: "Что ты скажешь о красивом доме и благоухающем
саде, где бежит вода, и о плодах, вине и лице прекрасной, которую ты бу-
дешь обнимать от вечера до утра? Если ты сделаешь так, как я тебе указы-
ваю, то увидишь добро".
   И мой брат, услышав ее слова, спросил: "О госпожа, а почему ты напра-
вилась с этим делом именно ко мне из всех людей? Что тебе понравилось во
мне?" И она отвечала моему брату: "Я сказала тебе - не будь  многоречив!
Молчи и пойдем со мною". И затем старуха повернулась, а мой брат  после-
довал за нею, желая того, что она ему описала. И они вошли в  просторный
дом со множеством слуг, и старуха поднялась с ним  наверх,  и  мой  брат
увидел прекрасный дворец.
   И когда обитатели дома увидели его, они спросили: "Кто это привел те-
бя сюда?" А старуха сказала: "Оставьте его, молчите и  не  смущайте  его
сердца, - это рабочий, и он нам нужен". Потом она пошла с ним в украшен-
ную горницу, лучше которой не видали глаза; и когда они вошли в эту гор-
ницу, женщины поднялись и приветствовали моею брата и посадили его рядом
с собою, а спустя немного он услыхал большой шум, и  вдруг  подошли  не-
вольницы, и среди них девушка, подобная лупе в ночь  полнолуния.  И  мой
брат устремил на нее взор и поднялся на ноги и поклонился девушке, а она
приветствовала его и велела ему сесть; и он сел, она же обратилась к не-
му и спросила: "Да возвеличит тебя Аллах, есть в тебе добро?" - "О  гос-
пожа моя, все добро - во мне!" - отвечал мой брат. И она  приказала  по-
дать еду, и ей подали прекрасные кушанья, и она стала есть. И  при  этом
девушка не могла успокоиться от смеха, а когда мой брат смотрел на  нее,
она оборачивалась к своим невольницам, как будто смеясь над ним.  И  она
выказывала любовь к моему брату и шутила с ним, а мой брат, осел, ничего
не понимал, и от сильной страсти, одолевшей его, он думал,  что  девушка
его любит и даст ему достигнуть желаемого.
   И когда кончили с едою, подали  вино,  а  потом  явились  десять  не-
вольниц, подобных месяцу, с многострунными лютнями в руках и стали  петь
на разные приятные голоса. И восторг одолел моего брата, и взяв кубок из
ее рук, он выпил его и поднялся перед нею на ноги; а потом девушка выпи-
ла кубок, и мой брат сказал ей: "На здоровье!" - и поклонился ей; и пос-
ле этого она дала ему выпить кубок и, когда он  выпил,  ударила  его  по
шее. И, увидя от нее это, мой брат вышел стремительно, а старуха  приня-
лась подмигивать ему: вернись! И он вернулся. И тогда девушка велела ему
сесть, и он сел и сидел, ничего не говоря, и она снова стала бить его по
затылку, но ей было этого недостаточно, и она приказала своим  невольни-
цам бить его, а сама говорила старухе: "Я ничего не видала лучше этого!"
И старуха восклицала: "Да, заклинаю тебя, о госпожа моя!"
   И невольницы били его, пока он не лишился сознания, а потом мой  брат
поднялся за нуждою, и старуха догнала его и сказала: "Потерпи  немножко:
ты достигнешь того, чего ты хочешь". - "До каких пор мне терпеть? Я  уже
обеспамятел от подзатыльников", - сказал мой брат; и  старуха  ответила:
"Когда она захмелеет, ты достигнешь желаемого". И мой  брат  вернулся  к
своему месту и сел. И все невольницы, до последней, поднялись, и женщина
приказала им окурить моего брата и опрыскать его лицо розовой  водой,  и
они это сделали; а потом она сказала: "Да возвеличит тебя Аллах! Ты  во-
шел в мой дом и исполнил мое условие, а всех, кто мне перечил, я  прого-
няла. Но тот, кто был терпелив, достигал желаемого". - "О госпожа, - от-
вечал ей мой брат, - я твой раб и в твоих руках"; и она сказала:  "Знай,
что Аллах внушил мне любовь к веселью, и тот, кто мне повинуется,  полу-
чает, что хочет". И она велела невольницам петь громким голосом, так что
все бывшие в помещении исполнились восторга, а после этого  она  сказала
одной девушке: "Возьми твоего господина, сделай, что  нужно,  и  приведи
его сейчас же ко мне".
   И невольница взяла моего брата (а он не знал, что она с ним сделает),
и старуха догнала его и сказала: "Потерпи, потерпи, осталось недолго!" И
лицо моего брата просветлело, и он подошел к девушке (а старуха все  го-
ворила: "Потерпи, ты уже достиг желаемого") и  спросил  старуху:  "Скажи
мне, что хочет сделать эта невольница?" И старуха сказала: "Тут нет  ни-
чего, кроме добра! Я - выкуп за тебя! Она хочет выкрасить тебе  брови  и
срезать усы!" - "Краска на бровях сойдет от мытья, - сказал мой браг,  -
а вот выдрать усы - это уже больно!""Берегись ей  перечить,  -  отвечала
старуха, - ее сердце привязалось к тебе". И мой брат стерпел, чтобы  ему
выкрасили брови и выдрали усы, и тогда невольница пошла к своей  госпоже
и сообщила ей об этом, и та сказала: "Остается еще одна вещь - сбрей ему
бороду, чтобы он стал безволосым".
   К невольница пришла к моему брату и сказала ему о том, что велела  ее
госпожа, и мой дурак брат спросил: "А что мне  делать  с  позором  перед
людьми?" И старуха ответила: "Она хочет это с тобой сделать  только  для
того, чтобы ты стал безволосым, без бороды и у тебя на лице не  осталось
бы ничего колючего. В ее сердце возникла большая любовь  к  тебе,  терпи
же: ты достигнешь желаемого".
   И мой брат вытерпел и подчинился невольнице и обрил  себе  бороду,  и
девушка вывела его, и вдруг оказывается - он с накрашенными бровями, об-
резанными усами, бритой бородой и красным лицом!  И  девушка  испугалась
его и потом так засмеялась, что упала навзничь и воскликнула: "О  госпо-
дин мой, ты покорил меня этими прекрасными чертами!" И она стала  закли-
нать его жизнью, чтобы он поднялся и поплясал; и мой брат встал и  начал
плясать, и она не оставила в комнате подушки, которою бы не ударила его,
и все невольницы тоже били его плодами вроде померанцев и лимонов,  кис-
лых и сладких, пока он не упал без чувств от побоев, затрещин по Затылку
и бросания.
   И старуха сказала ему: "Теперь ты достиг желаемого. Знай, что тебе не
будет больше побоев и осталось еще только одно, а именно: у нее  в  обы-
чае, когда она опьянеет, никому не давать над собою власти  раньше,  чем
она снимет платье и шальвары и останется голой, обнаженной. А потом  она
велит тебе снять одежду и бегать и сама побежит впереди тебя, как  будто
она от тебя убегает, а ты следуй за ней с места на место, пока у тебя не
поднимется зебб, и тогда она даст тебе власть над собою".
   "Сними с себя одежду", - сказала она потом; и мой брат  снял  с  себя
все платье (а мир исчез для него) и остался нагим..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Тридцать вторая ночь

   Когда же настала тридцать вторая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о
счастливый царь, что брат цирюльника, когда старуха сказала ему:  "Сними
с себя одежду", - поднялся (а мир исчез для него) и снял с себя одежду и
остался нагим, и тогда девушка сказала ему: "Вставай теперь и беги, и  я
тоже побегу, - и тоже разделась и воскликнула: Если ты  чего-нибудь  хо-
чешь, следуй за мной!" И она побежала впереди него, и он  последовал  за
нею, и она вбегала в одно помещение за другим, и  мой  брат  за  ней,  и
страсть одолела его, и его зебб вел себя, точно бесноватый. И она вбежа-
ла впереди него в темное помещение, и мой брат тоже за ней, и он  насту-
пил на тонкое место, и пол провалился под ним, и не успел мой брат опом-
ниться, как оказался посреди улицы, на рынке кожевников, которые  прода-
вали и покупали кожи. И, увидев моего брата в таком  виде  -  нагого,  с
поднявшимся зеббом, с бритой бородой и бровями и с красным  лицом,  тор-
говцы закричали на него и захлопали в ладоши и стали  бить  его  кожами,
так что он лишился чувств. И его взвалили на осла и привезли к  вали,  и
вали спросил их: "Кто это?" И они сказали: "Он упал к нам из дома везиря
в таком виде". И тогда вали приказал дать ему сто ударов бичом по шее  и
выгнал из Багдада; и я вышел и догнал его и провел его тайно в город,  а
затем я назначил ему то, что нужно для пропитания. И если бы не мое  ве-
ликодушие, я бы не стал терпеть подобного ему.

   РАССКАЗ О ТРЕТЬЕМ БРАТЕ ЦИРЮЛЬНИКА

   А что касается моего третьего брата, то его имя Факик, и  он  слепой.
Судьба и предопределение привели его однажды к большому дому, и он  пос-
тучал в ворота, надеясь, что владелец дома заговорит с ним и он попросит
у него что-нибудь. И владелец дома спросил: "Кто у ворот?", но никто ему
не ответил, и мой брат услыхал, как он опять  спросил  громким  голосом:
"Кто это?" Но мой брат не ответил ему и услыхал, что он пошел и дошел до
ворот, и открыл их, и спросил моего брата: "Что ты хочешь?" -  "Чего-ни-
будь, ради Аллаха великого!" - сказал мой брат; и хозяин  дома  спросил:
"Ты слепой?" - "Да", - отвечал мой брат; и тогда  хозяин  дома  сказа  т
ему: "Подай мне руку", и брат подал ему руку,  думал,  что  хозяин  дома
что-нибудь даст ему, а тот взял его руку и повел его по  лестнице,  пока
не довел до самой верхней крыши, а мои брат предполагал, что он  чем-ни-
будь его накормит и даст ему что-нибудь.
   И, дойдя до конца, хозяин дома спросил моего брата: "Что  ты  хочешь,
слепец?" И мой брат отвечал: "Хочу чего-нибудь ради Аллаха великого".  -
"Пошли тебе Аллах!" - сказал хозяин дома; и тогда мой  брат  воскликнул:
"Эй ты, почему ты не сказал мне этого внизу?" А хозяин тогда отвечал: "О
подлец, а ты почему не заговорил со мной сразу?" - А сейчас что  ты  хо-
чешь со мною сделать?" - спросил его мой брат. "У меня ничего нет, чтобы
дать тебе", - отвечал он; и мой брат сказал: "Спустись со мною по  лест-
ницам". - "Дорога перед тобою", - сказал хозяин дома. И мой брат пошел и
до тех пор спускался, пока между ним и  воротами  не  осталось  двадцати
ступенек, но тут его нога поскользнулась, и он упал к воротам и раскроил
себе голову. И он вышел, не зная, куда направиться, и его  догнали  нес-
колько его товарищей, слепых, и спросили: "Что досталось тебе  в  сегод-
няшний день?" И он рассказал им, что с ним произошло, а потом сказал: "О
братья, я хочу взять немного из тех денег, что у меня остались, и истра-
тить их на себя".
   А владелец дома следовал за ним и слышал его слова, но мой брат и его
товарищи не знали об этом человеке. И мой брат пришел к  своему  дому  и
вошел туда, и человек вошел вслед за ним (а брат не знал этого),  и  мой
брат сел, ожидая своих товарищей. И когда они вошли, он сказал им: "Зап-
рите дверь и обыщите дом, чтобы не последовал за нами кто-нибудь чужой".
И, услышав слова моего брата, тот человек встал и подтянулся на веревке,
свисавшей с потолка, а они обошли весь дом и никого не  нашли.  А  потом
они вернулись и сели рядом с моим братом, и, вынув бывшие у них  деньги,
сосчитали их, и вдруг их оказалось двенадцать тысяч дирхемов!
   И они оставили деньги в углу комнаты, и  каждый  из  них  взял  себе,
сколько ему было нужно, а остаток денег они бросили на  землю,  а  потом
они поставили перед собой кое-какую еду и сели есть.
   И брат услыхал подле себя незнакомое жевание и сказал  своим  товари-
щам: "С нами чужой!" - и протянул руку, и его рука уцепилась за руку то-
го человека - владельца дома. И они напали на него с побоями, а когда им
надоело его бить, они принялись кричать: "О мусульмане, к нам вошел  вор
и хочет взять наши деньги!"
   И около них собралось много народу, и тот человек подошел и привязал-
ся к ним и стал обвинять их в том же, в чем они обвиняли его, и зажмурил
глаза, так что стал как будто слепым, как они, и никто  не  усомнился  в
этом. И он принялся кричать: "О мусульмане, я взываю к Аллаху и  султану
и прибегаю к Аллаху и к вали за советом!" И не успел он опомниться,  как
их всех окружили, и с ними моего брата, и погнали к дому вали.
   И вали велел привести их к себе и спросил: "В чем ваше дело?" И  этот
человек сказал: "Смотри, но для тебя ничего не станет  ясно  без  пытки!
Начни с меня первого и попытай меня, а потом вот этого, моего поводыря",
- и он указал рукой на моего брата. И того человека протянули  и  побили
четырьмя сотнями палок по заду, и побои причинили ему боль, и он  открыл
один глаз, а когда ему прибавили ударов, он открыл и второй глаз.
   И вали спросил его: "Что это за дела, о  проклятый?"  И  он  отвечал:
"Дай мне перстень пощады! Мы четверо притворяемся слепыми  и  обманываем
людей, и входим в дома, и смотрим на женщин, и стараемся их погубить.  У
нас скопилась большая нажива - двенадцать тысяч  дирхемов,  и  я  сказал
своим товарищам: "Дайте мне то, что мне следует, - три тысячи дирхемов";
а они побили меня и взяли мои деньги. И я прошу защиты у Аллаха и у  те-
бя. Я имею больше всех права на мою долю, и мне хочется, чтобы ты  узнал
истинность моих слов. Побей каждого из них сильнее, чем ты бил  меня,  и
они открою г глаза".
   И тогда вали велел их пытать и начал прежде всего с  моего  брата,  и
его привязали к лестнице, и вали сказал ему: "О  негодяи,  вы  отрицаете
милость Аллаха и утверждаете, что вы слепы!" - "Аллах, Аллах! - восклик-
нул мой брат, - клянусь Аллахом, пет среди нас зрячего!" И его били, по-
ка он не обеспамятел; и вали сказал: "Оставьте его, пусть он очнется,  и
побейте его снова, второй раз". А потом он велел дать каждому из его то-
варищей больше чем по триста палок, и зрячий говорил им: "Откройте  гла-
за, а не то вас еще будут бить!" А затем этот человек сказал вали: "Пош-
ли со мною кого-нибудь, кто принесет тебе деньги; эти  люди  не  откроют
глаз: они боятся позора перед людьми". И вали послал и  взял  деньги,  и
дал из них этому человеку три тысячи дирхемов - его долю, как он утверж-
дал, и взял остальное, и он выгнал троих слепцов из города.
   И я вышел, о повелитель правоверных, и догнал моего брата и спросил о
его положении, и он рассказал мне то, о чем я тебе говорил,  и  я  тайно
ввел его в город и украдкой стал выдавать ему что есть и что пить".
   И халиф засмеялся, услышав мой рассказ, и сказал: "Дайте ему  награду
и пусть он уйдет!" Но я воскликнул: "Клянусь Аллахом, я не возьму  ниче-
го, пока  не  изложу  повелителю  правоверных,  что  случилось  с  моими
братьями! Я ведь мало говорю.

   РАССКАЗ О ЧЕТВЕРТОМ БРАТЕ ЦИРЮЛЬНИКУ

   А что до моего четвертого брата, о повелитель правоверных, -  продол-
жал я, - (а это кривой) то он был мясником в Багдаде и продавал  мясо  и
выращивал баранов, и к нему шли покупать мясо вельможи  и  люди  состоя-
тельные. И он нажил на этом большие деньги и приобрел вьючных животных и
дома и провел таким образом долгое время. И однажды, в один из дней,  он
был у своей лавки, и вдруг подле нее остановился старик с большой  боро-
дой и подал ему несколько дирхемов и сказал: "Дай мне на это мяса", - и,
отдав деньги, ушел (а мой брат дал ему мяса). И он посмотрел на  серебро
старика и увидел, что его дирхемы белые и блестят, и отложил их отдельно
в сторону.
   И старик продолжал ходить к нему пять месяцев, и мой брат бросал  его
дирхемы отдельно в сундук, но потом он пожелал их вынуть и купить на них
баранов, и открыл сундут, по увидел, что все, что есть в  нем,  -  белая
нарезанная бумага.
   И мой брат принялся бить себя по лицу и  кричать;  и  народ  собрался
вокруг него, и он рассказал свою историю, и все удивились  ей.  А  потом
мой брат, как обычно, зарезал барана и повесил его перед лавкой  и  стал
говорить: "Аллах! Если бы пришел этот скверный старец!" И не прошло  ми-
нуты, как старик подошел со своим серебром, и тогда  мой  брат  встал  и
вцепился в него и принялся вопить: "О мусульмане, ко мне! Послушайте мою
историю с этим нечестивым!"
   И, услышав его слова, старец спросил: "Что тебе приятнее: отстать  от
меня или чтобы я тебя опозорил перед людьми?" - "А чем  ты  меня  опозо-
ришь?" - спросил брат. "Тем, что ты продаешь человеческое мясо за  бара-
нину", - отвечал старик. "Ты лжешь, проклятый!" - воскликнул мой брат; и
старик сказал: "Тот проклятый, у кого человек в лавке повешен". -  "Если
дело обстоит так, как ты сказал, мои деньги и моя кровь тебе дозволены",
- отвечал мой брат. И тогда старик сказал: "О собрание людей, если хоти-
те подтверждения моим словам и моей правдивости - войдите  в  лавку".  И
люди ринулись в лавку моего брата и увидели, что тот баран превратился в
повешенного человека; и, увидав это, они вцепились в моего брата и  зак-
ричали: "О неверный, о нечестивый!" И самый дорогой для него человек ко-
лотил его и бил по лицу и говорил: "Ты кормишь нас мясом сынов  Адама!",
а старец ударил его по глазу и выбил его.
   И люди понесли этого зарезанного к начальнику охраны, и старец сказал
ему: "О эмир, этот человек режет людей, продает их мясо как  мясо  бара-
нов, и мы привели его к тебе. Встань же и соверши правосудие Аллаха, ве-
ликого, славного!" И мой брат защищался, но начальник не стал  его  слу-
шать и велел дать ему пятьсот ударов палками, и у него взяли все деньги,
- а если бы не деньги, его бы, наверное, убили.
   И мой брат поднялся и пошел наобум и вошел в большой город; он  поду-
мал: "Хорошо бы сделаться башмачником", - и он открыл лавку и сидел, ра-
ботая, чтобы прокормиться. И в один из дней он вышел по делу  и  услышал
топот коней и спросил об этом, и ему сказали: "Это царь выезжает на охо-
ту и ловлю". И мой брат стал смотреть  на  красоту  царя,  а  взор  царя
встретился со взором моего брата, - и царь опустил голову и  сказал:  "К
Аллаху прибегаю от зла этого дня!" - и повернул поводья своей  лошади  и
воротился; и все слуги тоже воротились. А потом царь приказал слугам,  и
они догнали моего брата и больно побили его, так что он едва не умер.  И
мой брат не знал, в чем причина этого, и вернулся в свое жилище в невме-
няемом состоянии. И после этого он пошел к одному человеку из слуг  царя
и рассказал ему, что с ним случилось, и  тот  так  засмеялся,  что  упал
навзничь, и сказал ему: "О брат мой, знай, что царь не в состоянии смот-
реть на кривого, в особенности если он крив на правый глаз;  он  его  не
отпустит раньше, чем убьет".
   Услышав такие слова, мой брат решил бежать из этого города, и поднял-
ся и вышел из него, и переправился в другую местность, где никого не бы-
ло, кто бы знал его, И провел там долгое время. А после этого  мой  брат
стал размышлять о своем деле. И однажды он вышел прогуляться  и  услышал
за собою топот коней и сказал: "Пришло веление Аллаха!" И он стал искать
места, где бы скрыться, но не нашел, и посмотрел - и вдруг видит: закры-
тая дверь. И он толкнул эту дверь, и она упала, и мой брат вошел и  уви-
дел длинный проход и вошел туда. И не успел он опомниться, как двое  лю-
дей вцепились в него, и они сказали моему брату: "Слава Аллаху,  который
отдал тебя нам во власть! О враг Аллаха, вот уже три ночи, как ты не да-
ешь нам спать и нам нет покоя, и ты заставил нас вкусить смерть!"  -  "О
люди, в чем ваше дело?" - спросил мой брат; и они сказали: "Ты обманыва-
ешь нас и хочешь нас опозорить! Ты придумываешь хитрости и хочешь  заре-
зать хозяина дома! Мало было тебе и твоим пособникам  разорить  его!  Но
вынь нож, которым ты каждую ночь грозишь нам!) И они обыскали его и наш-
ли у него за поясом нож; и мои брат сказал им: "О люди, побойтесь  Алла-
ха! Знайте. что моя история удивительна". - "А какова твоя  история?"  -
спросили они. И он рассказал свою историю, желая, чтобы его отпустили. И
они не стали слушать моего брата и не обратили внимания на его слова,  и
разорвали его одежду, и нашли на нем следы ударов плетьми, и сказали: "О
проклятый, вот следы ударов!" И потом моего брата привели к вали, и  мой
брат сказал про себя: "Я попался за мои грехи, и никто не освободит  ме-
ня, если не Аллах великий". И вали спросил моего брага:  "О  несчастный,
что побудило тебя на это дело? Ты вошел в дом для убийства!" И мой  брат
воскликнул: "Ради Аллаха прошу тебя, о эмир, выслушай мои слова и не то-
ропись со мною!" Но вали сказал: "Станем мы слушать слова вора, у  кото-
рого на спине следы побоев! С тобой сделали такое дело не иначе  как  за
большой грех", - прибавил вали и велел дать моему брату  сто  ударов;  и
моего брата побили сотнею ударов и посадили на верблюда и кричали о нем:
"Вот воздаяние, и наименьшее воздаяние, тому, кто врывается в чужие  до-
ма!"
   И вали приказал выгнать его из города, и мой брат  пошел  наобум,  и,
услышав об этом, я пошел к нему и расспросил его,  и  он  рассказал  мне
свою историю и то, что с ним случилось, и я все время ходил с ним кругом
города, пока о нем кричали, а когда его выпустили, я  пришел  к  нему  и
взял его тайно и привел в город и стал выдавать ему что есть и что пить.

   РАССКАЗ О ПЯТОМ БРАТЕ ЦИРЮЛЬНИКА

   А что касается моего пятого брата, то у него были отрезаны уши, о по-
велитель правоверных, и был он человек бедный и просил у людей по  вече-
рам, а днем тратил выпрошенное. А отец наш был  дряхлый  старик,  далеко
зашедший в годах, и он умер и оставил нам семьсот дирхемов; и каждый  из
нас взял по сто дирхемов. И мой пятый брат, взяв свою долю, растерялся и
не знал, что с нею делать; и когда он так раздумывал, вдруг  пришло  ему
купить на эти деньги всякого рода стеклянной посуды  и  извлечь  из  нее
пользу. И он купил на сто дирхемов стекла, поставил его на большой  под-
нос и сел в одном месте продавать его. А рядом с ним была  стена,  и  он
прислонился к ней спиной и сидел, размышляя о самом себе.
   И он думал: "Моих основных денег в этом стекле -  ею  дирхемов,  а  я
продам его за двести дирхемов и затем куплю на двести дирхемов стекла  и
продам его за четыреста дирхемов, и не перестану продавать  и  покупать,
пока у меня не окажется много денег. И я куплю на  них  всяких  товаров,
драгоценностей и благовоний и получу большую прибыль, а  после  этого  я
куплю красивый дом, и куплю невольников и коней и золотые седла, и стану
есть и пить, и не оставлю в городе ни одного певца или  певицы,  которых
бы я не привел к себе. И если захочет Аллах великий, я накоплю капитал в
сто тысяч дирхемов..." И все это он прикидывал в уме, а поднос со  стек-
лом стоял перед ним; и он думал дальше: "А когда денег станет его  тысяч
дирхемов, я пошлю посредниц, чтобы посвататься к дочерям царей  и  вези-
рей, и посватаюсь к дочери везиря, - до меня дошло, что  она  совершенна
по красоте и редкой прелести, - и дам за нее в приданое тысячу  динаров;
и если ее отец согласится - так и будет, а если не согласится - я возьму
ее силой, наперекор его носу. И когда она окажется в моем доме, я  куплю
десять маленьких евнухов, и куплю себе одежду из одежд царей и султанов,
и сделаю себе золотое седло, которое выложу дорогими самоцветами, а  по-
том я выеду, и со мною будут рабы - пойдут вокруг меня и впереди меня, и
я поеду по городу, и люди будут меня приветствовать и благословлять  ме-
ня. А потом я войду к везирю, отцу девушки (а рабы будут сзади  меня,  и
впереди меня, и справа от меня, и слева от меня), и  когда  везирь  меня
увидит, он поднимется мне навстречу и посадит меня на свое место, а  сам
сядет ниже меня, так как он мой тесть. А со мной будут два евнуха с дву-
мя кошельками, в каждом кошельке по тысяче динаров, и я дам  ему  тысячу
динаров в приданое за его дочь и подарю ему другую тысячу динаров, чтобы
он знал мое благородство, и щедрость, и величие моей души, и ничтожность
всего мирского в моих глазах. И если он обратится ко мне с десятью  сло-
вами, я отвечу ему парой слов и  уеду  к  себе  домой.  А  когда  придет
кто-нибудь из родных моей жены, я подарю ему денег и награжу  его  одеж-
дой; а если он явится ко мне с подарком, я его верну ему и не  приму,  -
чтобы знали, что я горд душой и ставлю свою душу лишь на ее место. А по-
том я велю им привести меня в порядок, и когда они это сделают, я прика-
жу привести невесту и как следует все уберу в моем доме, а когда  придет
время открывания, я надену самую роскошную одежду и буду сидеть в платье
из парчи, облокотясь и не поворачиваясь ни вправо, ни влево, - из-за мо-
его большого ума и степенности моего разума. И  моя  жена  будет  стоять
предо мною, как луна, в своих одеждах и  драгоценностях,  и  я  не  буду
смотреть на нее из чванства и высокомерия, пока все, кто будет  тут,  не
скажут: "О господин мой, твоя жена и служанка стоит перед  тобой,  соиз-
воль посмотреть на нее, ей тягостно так стоять". И они много раз поцелу-
ют предо мною землю, и тогда я подниму голову и  взгляну  на  нее  одним
взглядом, а потом опущу голову к земле. И ее уведут в комнату сна,  а  я
переменю свою одежду и надену что-нибудь лучшее, чем то, что на мне  бы-
ло; и когда невесту приведут ко мне, я не взгляну на нее, пока  меня  те
попросят много раз, а потом я посмотрю на нее и опущу голову к земле,  -
и я все время буду так делать, пока ее открывание не окончатся..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Тридцать третья ночь

   Когда же настала тридцать третья ночь, она сказала: "Дошло до меня, о
счастливый царь, что брат цирюльника думал: "А потом я  опущу  голову  к
земле и все буду так делать, пока ее открывание не кончится. А  после  я
прикажу кому-нибудь из слуг подать кошель с  пятью  сотнями  динаров,  и
когда невеста будет тут, я отдам его прислужницам и велю им ввести  меня
к невесте. И когда меня введут, я не стану смотреть на нее и не Заговорю
с ней из презрения, чтобы говорили, что я горд душой. И ее мать придет и
поцелует мне голову и руку и скажет: "О господин, взгляни на  твою  слу-
жанку, она хочет твоей близости, залечи же ее сердце". А я не дам ей от-
вета; когда она это увидит, она встанет и поцелует  мне  ноги  несколько
раз и скажет: "О господин мой, моя дочь красивая девушка, которая еще не
видала мужчины, и когда она увидит в тебе такую сдержанность, ее  сердце
разобьется. Склонись же к ней и поговори с нею". И она поднимется и при-
несет мне кубок с вином, и ее дочь возьмет кубок, и когда  она  подойдет
ко мне, я оставлю ее стоять перед собой, а сам облокочусь на вышитую по-
душку, не глядя на нее, - из-за величия своей души, - пока  она  мне  не
скажет, что я султан, высокий саном, и не  попросит  меня:  "О  господин
мой, заклинаю тебя Аллахом, не отвергай кубка из рук твоей служанки, ибо
я твоя невольница". Но я ничего ей не отвечу; и она будет ко мне приста-
вать и скажет: "Его обязательно надо выпить", - и поднесет его  к  моему
рту; и я махну рукой ей в лицо и отпихну ногой и сделаю вот так!" - и он
взмахнул ногой, и поднос со стеклом упал (а он был на высоком  месте)  и
свалился на землю, и все, что было на нем, разбилось.
   И мой брат закричал и сказал: "Все это от величия моей души!" И  тог-
да, о повелитель правоверных, он стал бить себя по лицу, и разорвал свою
одежду, и начал плакать и бить себя; и люди смотрели  на  него,  идя  на
пятничную молитву, и некоторые смотрели и жалели его, а другие о нем  не
думали. И мой брат был в таком состоянии: ушли от него и деньги  и  при-
быль. И он просидел некоторое время плача; и вдруг видит - красивая жен-
щина едет на муле с золотым седлом, и с нею несколько слуг, к от нее ве-
ет мускусом, а едет она на пятничную молитву. И когда она увидела стекло
и состояние моего брата и его плач, ее взяла печаль, и сердце ее  сжали-
лось над ним, и она спросила о его положении; и ей сказали: "С  ним  был
поднос стеклянной посуды, благодаря которой он  кое-как  жил,  и  посуда
разбилась, и его постигло то, что ты видишь". И тогда она позвала одного
из слуг и сказала ему: "Дай то, что есть с тобой, этому бедняге"; и слу-
га дал моему брату кошелек, где он нашел пятьсот динаров,  и  когда  они
попали в его руки, он едва не умер от сильной радости.
   И мой брат принялся благословлять ту женщину и вернулся в свое жилище
богатым и сидел размышляя; и вдруг - стучат в дверь. И он встал и открыл
и видит - незнакомая старуха. И она сказала ему: "О дитя мое, Знай,  что
время молитвы уже близко, а я не совершила омовения, и мне бы  хотелось,
чтобы ты меня пустил к себе в дом омыться". - "Слушаю  и  повинуюсь!"  -
сказал мой брат и вошел и велел ей входить, и когда она вошла, он дал ей
кувшин для омовения.
   И мой брат сел, и сердце его трепетало от радости изза динаров, и по-
том он завязал их в кошель; и когда он покончил с этим, старуха заверши-
ла омовение и, подойдя туда, где сидел мой брат, сотворила молитву в два
раката, а затем помолилась за моего брата хорошей молитвой. И он  побла-
годарил ее за это и, протянув руку к динарам, дал ей два динара и сказал
про себя: "Это от меня милостыня". И когда старуха увидела  динары,  она
воскликнула: "Да будет Аллах превознесен! Почему ты  смотришь  на  того,
кто тебя любит, как на нищего? Возьми твои деньги, они мне не  нужны,  и
положи их опять к себе на сердце; а если ты хочешь  встретиться  с  той,
кто тебе их дал, я сведу ее с тобою - она моя подруга". - "О матушка,  -
спросил мой брат, - как ухитриться попасть к ней?" И она сказала: "О ди-
тя мое, она имеет склонность к человеку богатому; возьми же с собой  все
свои деньги и следуй за мной, и я приведу тебя к тому, что ты хочешь.  А
когда ты встретишься с ней, употреби все, какие есть, ласки  и  приятные
слова, и ты получишь из ее прелестей И ее денег все, что хочешь".
   И мой брат взял с собой все свое золото и поднялся и пошел с  ней  (и
он сам не верил этому); а старуха все шла, и мой брат следовал за нею до
одних больших ворот. И она постучала, и вышла невольница-гречанка и отк-
рыла ворота, и тогда старуха вошла и велела моему брату войти с  нею,  и
он вошел в большой дом и большую комнату, пол которой был устлан  удиви-
тельными коврами, и там были повешены занавеси. И мой брат сел и положил
золото перед собой, а свой тюрбан он положил на колени; и  не  успел  он
опомниться, как появилась девушка, лучше которой не видали смотрящие,  и
она была одета в роскошные одежды. И мой брат поднялся на ноги; и  когда
девушка увидела его, она засмеялась ему в лицо и сделала ему знак сесть.
А потом она велела запереть дверь и, подойдя к моему брату, взяла его за
руку, и они оба отправились и пришли к уединенной комнате и вошли в нее,
и оказалось, что она устлана разной парчой.
   И мой брат сел, и ока села с ним рядом и немножко поиграла с  ним,  а
затем она поднялась и сказала: "Не двигайся с места, пока я не приду!" -
и скрылась от моего брата на некоторое время.  И  когда  он  так  сидел,
вдруг вошел к нему черный раб огромного роста, и у него  был  обнаженный
меч. "Горе тебе, - воскликнул он, - кто привел тебя в это место и что ты
здесь делаешь?" И когда мой брат увидел его, он не был в состоянии  дать
ему никакого ответа, и у него оцепенел язык, так что он не мог вымолвить
слова. И раб взял его и снял с него одежду и до тех пор  бил  его  мечом
плашмя, пока он не упал без чувств на землю от побоев,  и  скверный  раб
подумал, что он прикончил его. И мой брат услыхал, как он говорит:  "Где
солильщица?" И к нему подошла девушка, несшая в руке большое блюдо,  где
было много соли, и раб все время присыпал ею раны моего брата, но тот не
двигался, опасаясь, что раб узнает, что он жив, и убьет его и  его  душа
пропадет.
   Потом невольница ушла, - говорил рассказчик, - и  раб  крикнул:  "Где
погребщица?" И старуха подошла к моему брату и потащила его  за  ногу  в
погреб и бросила его туда на множество убитых. И он провел в этом  месте
два полных дня, и Аллах сделал соль причиною его жизни, так как она  ос-
тановила кровь; и мой брат нашел в себе силу, чтобы двигаться, и поднял-
ся в погребе, и открыл над собою плиту (а он боялся), и вышел вон.
   И Аллах даровал ему защиту, и брат вошел в темноту и скрылся  в  этом
проходе до утра, а когда наступило утреннее время, эта проклятая старуха
вышла на поиски другой дичи, и брат вышел за нею следом, а она не  знала
этого. И он пришел в свое жилище и не переставал лечиться, пока не  выз-
доровел, и следил за старухой, все время смотря, как она  хватала  людей
одного за другим и приводила их в тот дом, но ничего не говорил.
   А потом, когда вернулись к нему его дух и сила, оп взял тряпку,  сде-
лал из нее кошель, наполнил его стеклом и привязал к поясу. И он  перео-
делся, чтобы его никто не узнал, и надел платье, и,  взяв  меч,  спрятал
его под платье, и когда увидел старуху, сказал ей на языке  персиян:  "О
старуха, я чужеземец и прибыл сегодня в этот город и никого не знаю. Нет
ли у тебя весов, вмещающих пятьсот динаров? Я  тебе  подарю  немного  из
них". И старуха ответила: "У меня сын меняла, и у него есть всякие весы.
Пойдем со мною, раньше чем он уйдет со своего места, и он  свешает  твое
золото". - "Иди впереди меня!" - сказал мой брат; и она  пошла,  а  брат
сзади, и, подойдя к воротам, она постучала, и вышла та самая  девушка  и
открыла ворота. И старуха засмеялась ей в лицо  и  сказала:  "Я  сегодня
принесла вам жирный кусок мяса". И девушка взяла моего брата за  руку  и
ввела его в то помещение, куда он входил прежде. И она немного  посидела
подле него и поднялась и сказала: "Не уходи, пока я не вернусь к  тебе",
- и ушла. И не успел мой брат опомниться, как пришел проклятый раб, и  с
ним был тот обнаженный меч. И он сказал моему брату: "Поднимайся,  прок-
лятый!" - И мой брат поднялся, и раб пошел впереди него, а брат мой  шел
сзади; и он протянул руку к мечу, что был у него под платьем,  и  ударил
им раба, и скинул ему голову с плеч, потащил его за  ногу  к  погребу  и
крикнул: "Где солильщица?" И тогда пришла девушка с  блюдом,  в  котором
была соль, и, увидав моего брата и в его руке меч, она бросилась бежать,
но брат последовал За нею и ударил ее и отрубил ей голову.  А  потом  он
закричал: "Где старуха?" И она пришла, и брат спросил  ее:  "Узнаешь  ты
меня, скверная старуха?" А она отвечала: "Нет,  господин".  И  мой  брат
сказал: "Я владелец денег, к которому ты пришла, и ты у меня  омылась  и
помолилась и призвала меня сюда". - "Побойся Аллаха и подумай еще о моем
деле", - сказала старуха; но мой брат и не посмотрел на нее и так ударил
ее, что разрубил на четыре куска, а потом он  вышел  искать  девушку;  и
когда она увидела его, ее ум улетел, и она воскликнула: "Пощады!" И  мой
брат пощадил ее.
   "Что привело тебя к этому черному?" - спросил он тогда ее; она сказа-
ла: "Я была невольницей одного купца, а эта старуха заходила ко мне, и я
с нею подружилась. И в один из дней она сказала  мне:  "У  нас  свадьба,
равной которой никто не видел, и я хочу, чтобы ты посмотрела на нее".  И
я отвечала ей: "Слушаю и повинуюсь!", потом я надела свою лучшую  одежду
и драгоценности и взяла с собою кошелек с сотнею динаров и пошла с  нею,
и она привела меня в этот дом. И, войдя, я  не  успела  опомниться,  как
этот черный взял меня, и я в таком положении уже три года из-за хитрости
проклятой старухи". - "А есть у него что-нибудь в этом доме?" -  спросил
мои брат, и она сказала: "У него есть много, и если ты можешь это  пере-
нести, перенеси, попросив совета у Аллаха".
   И мой брат поднялся и пошел с нею, и она открыла сундуки,  в  которых
были мешки, и мой брат впал в недоуменно, а девушка  сказала  ему:  "Иди
теперь и оставь меня здесь и приведи кого-нибудь, чтобы снести  деньги".
И мой брат вышел и нанял десять человек и пришел к воротам, по нашел  их
открытыми и не увидел ни девушки, пи  мешков,  кроме  немногих,  -  одни
только ткани. Он понял, что девушка  обманула  его,  и  взял  оставшиеся
деньги и, открыв кладовые, забрал то, что в них было, и ничего не  оста-
вил Б доме, и провел ночь радостный.
   А когда настало утро, он нашел у ворот двадцать солдат, которые  вце-
пились в него и сказали: "Вали тебя требует". И они  взяли  его,  и  мой
брат стал проситься у них пройти в свой дом, но они не дали ему  времени
вернуться домой, и мой брат обещал им много денег, но они отказались.  И
они крепко связали его веревкой и повели, и им встретился по дороге один
его приятель, и мой брат уцепился за его полу и стал просить его  посто-
ять с ним, чтобы помочь ему освободиться из их рук. И этот человек оста-
новился и спросил их, в чем с ним дело; и они  сказали:  "Вали  приказал
нам привести его к себе, и вот мы идем с ним". И друг моего брата попро-
сил их освободить его, с тем что он даст им пятьсот  динаров,  и  сказал
им: "Когда вернетесь к вали, скажите ему: "Мы его не нашли". Но они  от-
вергли его слова и взяли моего брата, таща его вниз лицом, и привели его
к вали; и когда вали увидел моего брата, он спросил его: "Откуда у  тебя
эти ткани и деньги?" - "Я хочу пощады", - сказал мой брат;  и  вали  дал
ему платок пощады, и тогда брат рассказал ему о том, что случилось и что
произошло у него со старухой, с начала до конца, и о бегстве  девушки  и
сказал вали: "А то, что я взял, возьми из этого, сколько хочешь,  и  ос-
тавь мне, на что кормиться". И вали взял все деньги и ткани и  побоялся,
что весть об этом дойдет до султана, и сказал  моему  брату:  "Уходи  из
этого города, а не то я тебя повешу!" И мой брат отвечал: "Слушаю и  по-
винуюсь!" - и ушел в какой-то город, и на него напали воры и раздели его
и побили и обрезали ему уши. И я услыхал весть о нем и вышел к  нему,  и
взял для него одежду, и привел его тайно в город, и  стал  ему  выдавать
что пить и что есть.

   РАССКАЗ О ШЕСТОМ БРАТЕ ЦИРЮЛЬНИКА

   А что  касается  моего шестого брата, о повелитель правоверных,  то у
него отрезаны  губы. Он  обеднел  и вышел  однажды поискать чего-нибудь,
чтобы удержать  в теле жизнь; и вот,  когда он шел какой-то дорогой,  он
вдруг видит прекрасный дом с широким, высоким портиком,  а возле ворот -
слуги и люди, приказывающие и запрещающие. И он спросил кого-то из стоя-
вших там,  и  тот сказал:  "Это дом одного из семьи Бармакидов". И тогда
мой брат  подошел к привратникам и попросил у них чегонибудь, и они ска-
зали: "Войди в ворота дома - найдешь то,  что любишь,  у нашего господи-
на". И мой брат вошел под портик и прошел под ним и достиг дома,  краси-
вого до  предела красоты и изящества, и посреди него был сад,  подобного
которому он не видел, а пол в нем был выложен мрамором,  и повешены были
там занавеси.
   И брат мой остался в недоумении, не зная, куда направиться, и пошел к
возвышенной части покоя, и увидел человека с красивым лицом и бородой; и
тот, увидев моего брата, поднялся к нему и приветствовал его  и  спросил
его о его положении, и брат сообщил ему, что он нуждается.
   И, услышав слова моего брата, этот человек проявил сильное  огорчение
и, взявшись рукою за свою одежду, разорвал ее и воскликнул:  "Я  живу  в
этом городе, а ты в нем голодаешь! Мне не вынести этого!"
   И он обещал ему всякие блага и сказал: "Ты непременно  должен  разде-
лить со мной соль". И мой брат ответил: "О господин, у меня  нет  терпе-
ния, и я сильно голоден!" И хозяин крикнул: "Эй, мальчик,  подай  таз  и
кувшин! - и сказал: Подойди и вымой руки". И мой  брат  поднялся,  чтобы
помыть руки, но не увидел ни таза, ни кувшина. А хозяин стал делать дви-
жения, точно он моет руки, и потом крикнул:  "Подайте  столик!"  Но  мой
брат ничего не увидал. И тот человек сказал ему: "Пожалуйста, поешь это-
го кушанья, не стыдись!" - и стал делать движения, как будто он  ест,  и
говорил моему брату: "Удивительно, как ты мало ешь! Не ограничивай  себя
в еде, я знаю, как ты голоден!" И мой брат стал делать вид, что  ест,  а
хозяин говорил ему: "Ешь и смотри, как хорош и как бел  этот  хлеб".  Но
брат ничего не видел и думал про себя: "Этот  человек  любит  издеваться
над людьми". "О господин мой, - сказал ему мой брат, - я в жизни не  ви-
дал хлеба белее и вкуснее этого". И он отвечал: "Его испекла невольница,
которую я купил за шестьсот динаров". Потом хозяин  дома  крикнул:  "Эй,
мальчик, подай мясной пирог, первое кушанье, и прибавь в него  жиру!"  И
спросил моего брата: "О гость, заклинаю тебя Аллахом, видел ли ты  пирог
лучше этого? Ради моей жизни, ешь, не стыдись! Эй, мальчик, - крикнул он
затем, - подай нам мясо в уксусе и жирных  куропаток!"  И  сказал  моему
брату: "Ешь, гость, ты голоден и нуждаешься в этом". И мой брат стал во-
рочать челюстями и жевать, а гот человек требовал кушанье  за  кушаньем,
но ничего не приносили, и он только приказывал моему брату есть.
   Потом он крикнул: "Эй, мальчик, подай нам цыплят, начиненных  фисташ-
ками!" И сказал моему брату: "Заклинаю тебя жизнью, о  мой  гость,  этих
цыплят откармливали фисташками, - поешь же того, чему подобного  ты  ни-
когда не ел, и не стыдись". - "О господин мой, это  хорошо!"  -  отвечал
мой брат; и хозяин стал подносить руку ко рту моего брата, как бы  кормя
его, и перечислял блюда, расхваливая их моему брату, который  был  голо-
ден, и его голод еще увеличился, так что ему хотелось хотя  бы  ячменной
лепешки. "Видел ли ты пряности лучше тех, что в этих кушаньях?" -  спро-
сил он потом; и мой брат ответил: "Нет, господин". И  тот  сказал:  "Ешь
хорошенько и не стыдись!" - "Мне уже довольно еды", - отвечал мой  брат;
и хозяин дома крикнул: "Уберите это и подайте сладости!" И сказал  моему
брату: "Поешь вот этого, это прекрасное кушанье, и покушай  этих  пышек.
Заклинаю тебя жизнью, возьми эту пышку, пока с нее не стек сок".  -  "Да
не лишусь я тебя, о господин мой!" -  воскликнул  мой  брат  и  принялся
расспрашивать его, много ли мускуса в пышках; и хозяин дома отвечал:  "У
меня обычно кладут в каждую пышку мискаль мускуса и полмискаля амбры". И
при всем этом мой брат двигал головой и ртом  и  играл  челюстями.  "Ешь
этот миндаль, не стыдись", - сказал хозяин дома; и мой брат отвечал:  "О
господин мой, с меня уже довольно, я не в состоянии что-нибудь  съесть!"
А хозяин дома воскликнул: "О гость, если  хочешь  чего-нибудь  съесть  и
насладиться, Аллахом, Аллахом заклинаю тебя, не будь голоден!" - "О гос-
подин, - сказал мой брат, - как может быть голоден тот, кто съел все эти
кушанья?" И потом мой брат подумал и сказал про себя: "Обязательно  сде-
лаю с ним дело, после которого он раскается в таких  поступках!"  А  тот
человек крикнул: "Подайте нам вино!" И слуги стали двигать руками в воз-
духе, точно подают вино. И хозяин подал брату кубок  и  сказал:  "Возьми
этот кубок, и если вино тебе понравится, скажи мне". -  "О  господин,  -
отвечал мой брат, - оно хорошо пахнет, но я привык пить старое вино, ко-
торому двадцать лет". - "Постучись-ка в эту дверь - ты сможешь несколько
его выпить", - сказал хозяин; и мой брат воскликнул: "О господин,  твоей
милостью!" - и сделал движение рукой, как будто пьет, а хозяин дома ска-
зал: "На здоровье и в удовольствие!" Потом он сделал вид, что  выпил,  и
подал моему брату второй кубок, и тот выпил и сделал вид, что опьянел, а
затем мой брат захватил его врасплох и, подняв руку так, что стало видно
белизну его подмышки, дал ему затрещину, от ко горой зазвенело в помеще-
нии. И он дал ему еще затрещину, второй раз, и тот  человек  воскликнул:
"Что это, негодяй?" И мой брат отвечал: "О господин мой, ты был милостив
к твоему рабу, и ввел его в свой дом и дал ему поесть пищи и напоил  его
старым вином, и он охмелел и стал буянить, но  ты  достаточно  возвышен,
чтобы снести его глупость и простить ему вину".
   И, услышав его слова, хозяин дома громко рассмеялся и сказал: "Я  уже
долгое время потешаюсь над людьми и издеваюсь над друзьями, но не  видел
ни у кого такой выносливости и  сообразительности,  чтобы  проделать  со
мною все эти дела. А теперь я простил тебя; будь же  моим  сотрапезником
взаправду и никогда не расставайся со мной". И он велел вынести множест-
во сортов кушаний, которые упомянул вначале, и они с  моим  братом  ели,
пока не насытились, а затем они перешли в комнату для шитья; и вдруг там
оказались невольницы, подобные лунам, и они стали петь на все  голоса  и
под все инструменты, а потом оба принялись пить, и их  одолел  хмель;  и
тот человек подружился с моим братом так, что стал ему точно брат, и по-
любил его великой любовью, и наградил его. А  когда  настало  утро,  они
снова принялись за еду и питье, - и так продолжалось в течение  двадцати
лет. А потом тот человек умер, и султан захватил его имущество и то, что
было у моего брата, и султан отбирал у него деньги, пока не оставил  его
бедняком, ничего не имеющим.
   И мой брат вышел, убегая наобум; и когда он был  посреди  дороги,  на
него напали кочевники и взяли его в плен. Они привели его к себе в стан,
и тот, кто его забрал, стал его мучить и говорил  ему:  "Выкупи  у  меня
твою душу за деньги, а не то я тебя убью!"; а мой брат плакал и  говорил
ему: "Клянусь Аллахом, у меня ничего нет! Я твой пленник, делай со мной,
что хочешь".
   И кочевник вынул нож и отрезал моему брату губы и все сильнее приста-
вал к нему с требованиями. А у кочевника была красивая жена, и когда  он
выходил, она предлагала себя моему брату и старалась прельстить  его,  а
он отказывался; но когда наступил один из дней и  она  стала  соблазнять
брата, он принялся играть с нею и посадил ре к себе на колени. И  в  это
время ее муж вдруг вошел к ней: и, увидав моего брата, воскликнул: "Горе
тебе, проклятый, теперь ты хочешь испортить мою жену!" И он вынул нож  и
отрезал ему зебб и, взвалив моего брата на верблюда, бросил его на  горе
и оставил.
   И мимо него проходили путешественники, и они узнали его, и  накормили
и напоили, и сообщили мне, что с ним случилось; и я пришел к нему и  по-
нес его, и принес его в город, и назначил ему всего достаточно. И вот  я
пришел к тебе, о повелитель правоверных, и побоялся уйти отсюда,  прежде
чем расскажу тебе: это было бы ошибкой. Ведь за мною шесть братьев  и  я
забочусь о них".
   И когда повелитель правоверных услышал мою историю и то, что я  расс-
казал ему о моих братьях, он засмеялся и сказал: "Твоя  правда,  о  Мол-
чальник, ты немногоречив, и в тебе нет болтливости, но теперь  уходи  из
этого города и живи в другом!" - И он выгнал меня под стражей.
   И я входил в города и обходил области, пока не услышал о его смерти и
о том, что халифом стал другой, и тогда я пришел в этот город; и  оказа-
лось, что мои братья уже умерли. И я пошел к этому юноше и сделал с  ним
наилучшие дела, и если бы не я, его наверное бы убили, но он обвинил ме-
ня в том, чего во мне нет. И то, о собрание, что он передал о моей болт-
ливости, - ложь. Из-за этого юноши я обошел многие страны, пока не  дос-
тиг этой земли и не застал его у вас, и не от моего ли это  великодушия,
о благое собрание?"
   И когда мы услышали историю цирюльника и его многие речи и то, что он
обидел этого юношу, мы взяли цирюльника и схватили его,  и  заточили,  и
сели, спокойные, и поели, и выпили, и пир продолжался до призыва к  пос-
леполуденной молитве. И потом я вышел и пришел домой, и моя жена насупи-
лась и сказала: "Ты веселишься и развлекаешься, а я грущу! Если ты  меня
не выведешь и не будешь со мной гулять остаток дня,  я  разорву  веревку
нашей близости и причина нашей разлуки будет в тебе".
   И я вышел с нею, и мы гуляли до вечера, а затем ми вернулись и встре-
тили горбуна, который был пьян через край, и он говорил такие стихи:
   "Стекло прозрачно, - и ясно, как вино,
   Что они похожи, и смутно дело тут:
   И как будто есть вино, а кубка нет,
   И как будто кубок есть, а нет вина".
   И я пригласил его и вышел купить жареной рыбы, и мы сели есть, а  по-
том моя жена дала ему кусок хлеба и рыбы и сунула их ему в рот, и  затк-
нула его, и горбун умер; и я снес его и ухитрился бросить его в дом это-
го врача-еврея, а врач изловчился и бросил  его  в  дом  надсмотрщика  а
надсмотрщик ухитрился и бросил на дороге  христианина-маклера.  Вот  моя
история и то, что я вчера пережил, - не удивительное ли это истории гор-
буна?"
   И, услышав рту историю, царь Китая затряс головой от восторга и проя-
вил удивление и сказал: "Эта история, что произошла между юношей и болт-
ливым цирюльником, поистине лучше и прекраснее истории лгуна-горбуна!"
   Потом царь приказал одному из придворных: "Поймите с портным и приве-
дите цирюльника из заточения: я послушаю его речи, и он  будет  причиной
освобождения вас всех; а этого горбуна мы похороним..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Тридцать четвертая ночь

   Когда же настала тридцать четвертая ночь, она сказала: "Дошло до  ме-
ня, о счастливый царь, что царь Китая  сказал:  "Приведите  ко  мне  ци-
рюльника, и он будет причиной вашею освобождения, а этого горбуна мы по-
хороним, - ведь он со вчерашнего дня мертвый - и сделаем ему гробницу".
   И не прошло минуты, как придворный с портным отправились в  тюрьму  и
вывели оттуда цирюльника и шли с ним, пока не остановились перед  царем.
И, увидев цирюльника, царь всмотрелся в него - и вдруг оказывается:  что
дряхлый старик, зашедший за девяносто, с черным лицом, белой  бородой  и
бровями, обрубленными ушами и длинным носом, и в душе его - глупость.  И
царь засмеялся от его вида и сказал: "О Молчальник,  я  хочу,  чтобы  ты
рассказал мне какую-нибудь из твоих историй". И  цирюльник  спросил:  "О
царь времени, а какова история этого христианина, и еврея, и мусульмани-
на, и мертвого горбуна, который среди вас, и что за причина этого собра-
ния?" - "А почему ты об этом спрашиваешь?" - сказал царь  Китая;  и  ци-
рюльник отвечал: "Я спрашиваю о них, чтобы царь узнал, что я не болтун и
я не виновен в болтливости, в которой они меня обвиняют. Я тот, чье  имя
Молчальник, и во мне есть доля от моего имени, как сказал поэт:
   Не часто глаза твои увидят прозванного,
   Чтоб не был, коль всмотришься, в прозванье весь смысл его".
   "Изложите цирюльнику историю этого горбуна и то, что случилось с  ним
в вечернюю пору и что  рассказывали  еврей,  христианин,  надсмотрщик  и
портной", - сказал царь; и они это сделали (а в повторении нет пользы!),
и после этого цирюльник покачал головой и воскликнул: "Клянусь  Аллахом,
это, поистине, удивительная диковина! Откройте этого горбуна!"
   И ему открыли горбуна, и он сел около него и, взяв его голову на  ко-
лени, посмотрел ему в лицо и стал так смеяться, что  перевернулся  навз-
ничь, а потом воскликнул: "Всякая смерть удивительна, но о смерти  этого
горбуна следует записать золотыми чернилами!" И все собравшиеся оторопе-
ли от слов цирюльника, и царь удивился его речам и спросил: "Что  с  то-
бой, о Молчальник? Расскажи нам". И цирюльник ответил: "О царь  времени,
клянусь твоей милостью, в лгуне-горбуне есть  дух!"  И  цирюльник  вынул
из-за пазухи шкатулку и, открыв ее, извлек из нее  горшочек  с  жиром  и
смазал им шею горбуна и жилы на ней, а потом он вынул два железных крюч-
ка и, опустив их ему в горло, извлек оттуда кусок рыбы с костью, и когда
он вынул его, оказалось, что он залит кровью. А горбун один раз  чихнул,
и вскочил на ноги, и  погладил  себя  по  лицу,  и  воскликнул:  "Свиде-
тельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и что Мухаммед - посланник  Алла-
ха!" И царь и присутствующие удивились тому, что они воочию увидели.
   И царь Китая так смеялся, что лишился чувств, и присутствующие  тоже;
и султан сказал: "Клянусь Аллахом, это удивительная история, и я в жизни
не слышал диковиннее ее!"
   "О мусульмане, о все воины, - спросил потом султан, - видели ли вы  в
жизни, чтобы кто-нибудь умер и потом ожил? Если бы Аллах не  послал  ему
этого цирюльника (а он был  причиной  его  жизни),  горбун  наверное  бы
умер".
   И все сказали: "Клянемся Аллахом, это удивительная диковина!" А потом
царь Китая приказал записать эту историю золотыми чернилами, и ее  запи-
сали и затем положили в казну царя. А после  этого  он  наградил  еврея,
христианина и надсмотрщика, каждого из них драгоценной одеждой, и  велел
им уходить; и они ушли. А затем царь обернулся к портному и наградил его
драгоценной одеждой и сделал своим портным; он назначил ему выдачи и по-
мирил его с горбуном, и наградил горбуна дорогой и  красивой  одеждой  и
назначил ему выдачи, сделав его своим сотрапезником, а цирюльника он по-
жаловал и назначил его главным цирюльником царства и  своим  собутыльни-
ком. И они пребывали в сладостнейшей и приятнейшей жизни, пока не пришла
к ним Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний.
   Но  это  нисколько  не  удивительнее  рассказа  о  двух   везирях   и
Анис-аль-Джалис". - "А как это было?" - спросила Дуньязада.

   РАССКАЗ О ДВУХ ВЕЗИРЯХ И АНИС-АЛЬ-ДЖАЛИС

   Дошло до меня, о счастливый царь, - сказала Шахразада, -  что  был  в
Басре царь из Царей, который любил бедняков и нищих и был благосклонен к
подданным и одаривал из своих денег тех, кто верил в Мухаммеда, да  бла-
гословит его Аллах и да приветствует! И он был таков, как сказал  о  чем
один:
   Повелитель ваш, если конный враг кружит вокруг него,
   Поражает рать неприятелей острорежущим,
   И в сердцах копьем он черты проводит. Столь гневен оп,
   Когда видишь ты, как он всадников под щитом разит.
   И звали его царь Мухаммед ибн Сулейман аз-Зани, и у него было два ве-
зиря, один из которых прозывался аль Муин  ибн  Сави,  а  другого  звали
аль-Фадл ибн Хакан. И аль-Фадл ибн  Хакан  был  великодушнейший  человек
своего времени и вел хорошую жизнь, так что сердца соединились в любви к
ному, и люди единодушно советовались с ним, и все молились о его  долгой
жизни - ибо в нем было чистое добро и он уничтожил зло и вред.
   А везирь аль-Муин ибн Сави ненавидел людей и не любил добра, и в  нем
было одно зло, как о нем сказано:
   Прибегай к достойным сынам достойных, - поистине,
   Породит достойный и сын достойных-достойных.
   И оставь злодеев, сынов злодеев, - поистине,
   Породят злодеи, сыны злодеев - злодеев.
   И люди, насколько они любили аль-Фадла ибн Хакана, настолько  ненави-
дели аль-Муина ибн Сави.
   И властью всемогущего случилось так, что царь Мухаммед  ибн  Сулейман
аз-Зейни однажды сидел на престоле своего царства, окруженный вельможами
правления, и позвал своего везиря аль-Фадла ибн Хакана и сказал ему:  "Я
хочу невольницу, которой не было бы лучше в ее время и  чтобы  она  была
совершенна по красоте и превосходила бы других  стройностью  и  обладала
похвальными качествами".
   И вельможи правления сказали: "Такую найдешь только за  десять  тысяч
динаров". И тогда султан крикнул своего казначея и сказал:  "Отнеси  де-
сять тысяч динаров аль-Фадлу ибн Хакану!" - и казначей исполнил приказа-
ние султана.
   А везирь ушел, после того как султан велел ему ходить каждый день  на
рынок и передать посредникам то, что мы говорили, и чтобы  не  продавали
ни одной невольницы выше тысячи динаров ценою, пока ее не покажут  вези-
рю. И невольниц не продавали, прежде чем их покажут везирю,  но  никакая
невольница, что попадала к ним, не нравилась ему.
   В один из дней вдруг пришел ко дворцу везиря альФадла ибн Хакана пос-
редник и, у видя его на коне, въезжающим в царский дворец,  схватил  его
стремя и сказал:
   "О ты, кто обычай царства снова воссоздал!
   Везирь - о, да будешь ты обрадован вечно!
   Умершую щедрость ты опять воскресил средь нас,
   Да будут труды твои Аллаху приятны!"
   "О господин, - сказал он потом, - то, что отыскать было прежде благо-
родное повеление, - готово!" - и везирь воскликнул: "Ко мне  с  нею!"  И
посредник на некоторое время скрылся, и пришла с  ним  девушка  стройная
станом, с высокой грудью, насурьмленным оком и овальным лицом, с худоща-
вым телом и тяжкими бедрами, в лучшей одежде, какая есть из одежд, и  со
слюной слаще патоки, и ее стан был стройнее гибких веток и  речи  нежнее
ветерка на заре, как сказал о ней кто-то:
   Диковина прелести, чей лик, как луна средь звезд,
   Великая в племени газелей и нежных серн.
   Властитель престола дал ей блеск и возвышенность,
   И прелесть, и ум, и стан затем, что похож на ветвь,
   И в небе лица ее семь звезд на щеке у ней,
   Как стражи ее хранят они от смотрящего.
   И если захочет муж похитить хоть взгляд у ней -
   Сожгут его демоны речей ее жаром звезд.
   И когда везирь увидал ее, он был ею восхищен до пределов  восхищения,
а затем он обратился к посреднику и спросил его: "Сколько стоит эта  не-
вольница?" - и тот ответил: "Цена за нее остановилась на десяти  тысячах
динаров, и ее владелец клянется, что эти десять тысяч динаров не покроют
стоимости цыплят, которых она съела, и напитков, и одежд,  которыми  она
наградила своих учителей, так как она изучила чистописание, и  граммати-
ку, и язык, и толкование Корана, и основы  законоведения  и  религии,  и
врачевание, и времяисчисление, и игру на  увеселяющих  инструментах".  -
"Ко мне с ее господином!" - сказал везирь, и посредник привел его в  тот
же час и минуту, и вдруг, оказывается, он человек  из  персиян,  который
прожил, сколько прожил, и судьба потрепала его, но пощадила, как  сказал
о нем поэт:
   Потряс меня рок и как потряс-то!
   Ведь року присуща мощь и сила.
   Я раньше ходил не уставая -
   Теперь же устал, хоть не хожу я.
   "Согласен ли ты взять за эту невольницу десять тысяч динаров от  сул-
тана Мухаммеда ибн Сулеймана аз-Зейни?" - спросил  везирь,  и  персиянин
воскликнул: "Клянусь Аллахом, я предлагаю ее султану ни за что - это для
меня обязательно!" И тогда везирь велел принести деньги, и их принесли и
отвесили персиянину.
   И работорговец подошел к везирю и сказал ему:  "С  разрешения  нашего
владыки везиря, я скажу!" - "Подавай, что у тебя есть!"  -  ответил  ве-
зирь, и торговец сказал: "По моему мнению, лучше тебе не приводить  этой
девушки к султану в сегодняшний день: она прибыла из путешествия, и воз-
дух над нею сменился, и путешествие поистерло ее. Но оставь ее у себя во
дворце на десять дней, пока она не придет в обычное состояние,  а  потом
сведи ее в баню, одень ее в наилучшие одежды и отведи ее к султану - те-
бе будет при этом полнейшее счастье".
   И везирь обдумал слова работорговца и нашел их правильными. Он привел
девушку к себе во дворец и отвел ей отдельное помещение  и  каждый  день
выдавал ей нужные кушанья, напитки и прочее, и она провела таким образом
некоторое время.
   А у везиря аль-Фадла ибн Хакана был сын, подобный луне, когда она по-
явится, с липом как месяц и румяными щеками, с  родинкой,  словно  точка
амбры, и с зеленым пушком, подобно тому, как поэт сказал о  нем,  ничего
не упуская:
   Он луна, что взором разит своим, когда всмотрится.
   Или, как ветвь - губящая стройностью, когда склонится.
   Как у зипджей [63] кудри, как золото цвет лица его,
   Он чертами нежен, а стан его на тростник похож.
   О жестокость сердца и нежность стройных боков его!
   Отчего нельзя от сердца к стану послать ее?
   Коль была бы нежность боков его в душе его,
   Никогда бы не был жесток с влюбленным и злобен он.
   О хулящий пас за любовь к нему, будь прощающим!
   Кто отдаст мне тело, что взято в плен изнурением?
   Виноваты здесь лишь душа и взоры очей моих;
   Так забудь упреки, оставь меня в этой горести!
   И юноша не знал об этой невольнице, а его отец научил ее и сказал: "О
дочь моя, знай, что я купил тебя только как наложницу для царя Мухаммеда
ибн Сулеймана аз-Зейни, а у меня есть сын, который не оставался на улице
один с девушкой без того, чтобы не иметь с нею дело. Будь же с ним  нас-
тороже и берегись показать ему твое лицо и дать ему услышать твои речи".
И девушка отвечала ему: "Слушаю и повинуюсь!" - и он оставил его и  уда-
лился.
   А по предопределенному велению случилось так, что девушка в  один  из
дней пошла в баню, что была в их жилище, и одна из невольниц вымыла  ее,
и она надела роскошные платья, так что увеличилась  ее  красота  и  пре-
лесть, и вошла к госпоже, жене везиря, и поцеловала ей руку, и та сказа-
ла: "На здоровье, Аниз аль-Джалнз! Хороша ли баня?" - "О госпожа, -  от-
вечала она, - мне недоставало только твоего присутствия  там".  И  тогда
госпожа сказала невольницам: "Пойдемте в баню!" - и те ответили: "Внима-
ние и повиновение" И они поднялась, и их госпожа меж ними, и она поручи-
ла двери той комнаты, где находилась Анис аль Джалис, там маленьким  не-
вольницам и сказала им: "Не давайте никому войти к девушке!" И они отве-
чали: "Внимание и повиновение!"
   И когда Анис аль-Джалис сидела в комнате, сын  везиря,  а  звали  его
Нар-ад-дин Али, вдруг пришел и спросил о своей матери и  о  девушках,  и
невольницы ответили: "Они пошли в баню".
   А невольница Анис аль-Джалис услыхала слова Нурад дина Али, сына  ве-
зиря, будучи внутри комнаты, и сказала про себя: "Посмотреть бы, что это
за юноша, о котором везирь говорил мне, что он не оставался  с  девушкой
на улице без того, чтобы не иметь с ней дело! Клянусь  Аллахом,  я  хочу
взглянуть на него!" И поднявшись (а она была только что  из  бачи),  она
подошла к двери комнаты и посмотрела на Нур-ад-дина Али, и вдруг  оказы-
вается - это юноша, подобный луне в полнолуние. И  взгляд  этот  оставил
после себя тысячу вздохов, и юноша бросил взгляд и взглянул на нее  взо-
ром, оставившим после себя тысячу вздохов, и каждый из них попал в  сети
любви к другому.
   И юноша подошел к невольницам и крикнул на них, л. они вбежали от не-
го и остановились вдалеке, глядя, что он сделает. И вдруг он  подошел  к
двери комнаты, открыл ее и вошел к девушке и сказал ей: "Тебя  мой  отец
купил для меня?" И она отвечала: "Да", - и тогда юноша подошел к ней  (а
он был в состоянии опьянения), и взял ее ноги (и положил их себе  вокруг
пояса, а она сплела руки на его шее и встретила его поцелуями,  вскрики-
ваниями и заигрываниями, и он стал сосать ел  язык,  и  она  сосала  ему
язык, и он уничтожил ее девственность.
   И когда невольницы увидали, что их молодой господин вошел  к  девушке
Анис аль-Джалис, они закричали и завопили, а юноша уже удовлетворил нуж-
ду и вышел, убегая и ища спасения, и бежал, боясь последствий того дела,
которое он сделал. И, услышав вопли девушек, их госпожа поднялась и выш-
ла из бани (а пот капал с нее) и спросила: "Что это за вопли в  доме?  -
и, подойдя к двум невольницам, которых она посадила  у  дверей  комнаты,
она воскликнула: - Горе вам, что случилось?" И они, увидав его, сказали:
"Наш господин Нур-ад-дин пришел к нам и побил нас, и мы вбежали от него,
а он вошел к Анис альДжалис и обнял се, и мы не  знаем,  что  он  сделал
после этого. А когда мы кликнули тебя, он убежал". И тогда  госпожа  по-
дошла к Анис аль-Джалис и спросила ее: "Что случилось?" - и она  отвеча-
ла: "О госпожа, я сижу, и вдруг входит ко мне красивый юноша и спрашива-
ет: "Тебя купил для меня отец?" И я отвечала: "Да!" - и клянусь Аллахом,
госпожа, я думала, что его слова правда, - и тогда он подошел ко  мне  и
обнял меня". -
   "А говорил он тебе еще что-нибудь, кроме этого?" - спросила ее госпо-
жа, и она ответила: "Да, и он взял от меня три поцелуя". - "Он не  оста-
вил тебя, не обесчестив!" - воскликнула госпожа и потом заплакала и ста-
ла бить себя по лицу, вместе с невольницами, боясь за Hyp ад-дина, чтобы
его не зарезал отец.
   И пока это происходило, вдруг вошел везирь и спросил, в чем  дело,  и
его жена сказала ему: "Поклянись мне, что то, что я скажу,  ты  выслуша-
ешь!" - "Хорошо", - отвечал везирь. И она повторила ему, что сделал  его
сын, и везирь опечалился и порвал на себе одежду и стал бить себя по ли-
цу и выщипал себе бороду. И его жена сказала: "Не убивайся, я  дам  тебе
из своих денег десять тысяч динаров, ее цену". И тогда везирь  поднял  к
ней голову я сказал: "Горе тебе, не нужно мне ее цены, но я  боюсь,  что
пропадет моя душа и мое имущество". - "О господин мой, а как же так?"  -
спросила она. И везирь сказал:
   "Разве ты не знаешь, что за нами следит враг, которого зовут аль-Муин
ибн Сави? Когда он услышит об этом деле, он пойдет к султану..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Тридцать пятая ночь

   Когда же настала тридцать пятая ночь, она сказала: "Дошло до меня,  о
счастливый царь, что везирь говорил своей жене: "Разве ты не знаешь, что
за нами следит враг, по имени аль-Муин ибн Сави, и когда он  услышит  об
этом деле, он пойдет к султану и скажет ему: "Твой везирь, который,  как
ты говоришь, тебя любит, взял у тебя десять тысяч динаров и купил на них
девушку, равной которой никто не видел, и когда она ему понравилась,  он
сказал своему сыну: "Возьми ее, у тебя на нее больше прав, чем у  султа-
на". И он ее взял и уничтожил ее девственность. И вот эта  невольница  у
него". И царь скажет: "Ты лжешь!" - а он ответит царю: "С твоего  позво-
ления, я ворвусь к нему и приведу ее тебе". И царь прикажет ему это сде-
лать, и он обыщет дом и заберет девушку и приведет ее к султану,  а  тот
спросит ее, и она не сможет отрицать, и аль-Муин скажет: "О господин, ты
знаешь, что я тебе искренний советчик, но только нет мне у вас счастья".
И султан изуродует меня, а все люди будут смотреть на  это,  и  пропадет
моя душа". И жена везиря сказала ему: "Не дай никому узнать  об  этом  -
это дело случилось втайне - и вручи свое дело Аллаху в этом событии".  И
тогда сердце везиря успокоилось.
   Вот что было с везирем. Что же касается Нур-ад-дина Али, то он  испу-
гался последствий своего поступка и проводил весь день в садах, а в кон-
це вечера он приходил к матери и спал у нее, а  перед  утром  вставал  и
уходил в сад. И так он поступал месяц, не показывая отцу своего лица.  И
его мать сказала его отцу: "О господин, погубим ли мы девушку и  погубим
ли сына? Если так будет продолжаться, то он уйдет от нас". - "А  как  же
поступить?" - спросил ее везирь. И она сказала: "Не спи сегодня ночью и,
когда он придет, схвати его - и помиритесь. И отдай ему  девушку  -  она
любит его, и он любит ее, а я дам тебе ее цену".
   И везирь подождал до ночи и, когда пришел его сын, он  схватил  ею  и
хотел его зарезать, но мать Нур-ад-дина позвала его и спросила: "Что  ты
хочешь с ним сделать?" - "Я зарежу его", - отвечал везирь, и  тогда  сын
спросил своего отца: "Разве я для тебя ничтожен?" И глаза везиря  напол-
нились слезами, и он воскликнул: "О дитя любви, как могло быть для  тебя
ничтожно, что пропадут мои деньги и моя душа?" И юноша отвечал:  "Послу-
шай, о батюшка, что сказал поэт:
   Пусть и грешен я, по всегда мужи разумные
   Одаряли грешных прошением всеобъемлющим.
   И на что же ныне надеяться врагам твои и,
   Коль они в почине, а ты по месту превыше всех?"
   И тогда везирь поднялся с груди своего сына и сказал:  "Дитя  мое,  я
простил тебя!" - и его сердце взволновалось, а сын его поднялся и  поце-
ловал реку своего отца, и тот сказал: "О дитя мое, если бы я  знал,  что
ты будешь справедлив к Анис аль-Джалис, я бы подарил ее тебе". - "О  ба-
тюшка, как мне не быть к ней справедливым?" - спросил Нур-ад-дин.
   И везирь сказал: "Я дам тебе наставление, дитя мое:  не  бери,  кроме
нее, жены или наложницы и не продавай ее". - "Клянусь тебе, батюшка, что
я ни на ком, кроме нее, не женюсь и не продав ее", - отвечал  Нур-ад-дин
и дал в этом клятву и вошел к невольнице и прожил с нею год. И Аллах ве-
ликий заставил царя забыть случай с этой девушкой.
   Что же касается аль Муина ибн Сави, то до него дошла весть  об  этом,
но он не мог говорить из-за положения везиря при султане.
   А когда прошел год, везирь аль-Фадл ибн Хакан отправился в баню я вы-
шел оттуда вспотевший, и его ударило воздухом, так что он слег на подуш-
ки, и бессонница его продлилась, и слабость растеклась по нему.
   И тогда он позвал своего сына Нур-ад-дина Али и,  когда  тот  явился,
сказал ему: "О сын мой, знай, что удел распределен и срок установлен,  и
всякое дыхание должно испить чашу смерти". И он произнес:
   "Умираю! Преславен тот, кто бессмертен!
   Я уверен, что скоро мертвым я буду.
   Нет в деснице владыки смертного власти,
   И тому лишь присуща власть, кто бессмертен".
   "О дитя мое, - сказал он потом, - нет у меня  для  тебя  наставления,
кроме того, чтобы бояться Аллаха и думать о последствиях  дел,  и  забо-
титься о девушке Анис аль-Джалис". - "О батюшка, - сказал Нур-ад-дин,  -
кто же равен тебе? Ты был известен добрыми делами и за тебя молились  на
кафедрах!"
   И везирь сказал: "О дитя мое, я надеюсь, что Аллах  меня  примет!"  И
затем он произнес оба исповедания [64] и был приписан к числу людей  бла-
женства.
   И тогда дворец перевернулся от воплей, и весть об ртом дошла до  сул-
тана, и жители города услышали о кончине аль-Фадла ибн Хакана, и  запла-
кали о нем дети в школах. И его сын Нур-ад-дин Али  поднялся  и  обрядил
его, и явились эмиры, везири, вельможи царства и жители города, и в чис-
ле присутствующих на похоронах был везирь аль-Муин ибн  Сави.  И  кто-то
произнес при выходе похорон из дома:
   "В день пятый расстался я со всеми друзьями
   И мыли потом меня на досках от двери.
   И сняли все то с меня, в чем прежде одет я был,
   И снова надели мне одежду другую.
   Снесли меня четверо на шеях в моленную,
   И многие близ меня с молитвой стояли;
   С молитвой нагробною, когда ниц не падают,
   И все, кто мне другом был, о мне помолились.
   Потом отнесли меня в жилище со сводами,
   Где дверь не откроется, хоть кончится время".
   И когда схоронили аль-Фадла ибн Хакана в земле и вернулись  друзья  и
родные, Нур-ад-дин тоже вернулся со стенаниями и плачем, и язык его сос-
тояния говорил:
   "В день пятый уехали они перед вечером,
   Когда попрощались мы - простились и тронулись.
   И только уехали - за ними душа ушла.
   "Вернись", - я позвал ее, - спросила: "Куда вернусь?
   В то тело, где духа нет и крови иссякнул ток,
   Где кости одни теперь гремят и встречаются?"
   Ослепли глаза мои от плача безмерного,
   И на уши туг я стал - не слышат они теперь".
   И он пребывал в глубокой печали об отце долгое  время  и  в  один  из
дней, когда он сидел в доме своего отца, вдруг кто-то постучал в  дверь.
И Нур-ад-дин Али поднялся и отворил дверь, и вошел один из сотрапезников
и друзей его отца, и поцеловал Нур-ад-дину руку, и сказал:  "О  господин
мой, кто оставил после себя подобного тебе, тот не умер, и такой же  был
исход для господина первых и последних. О господин, успокой свою душу  и
оставь печаль!"
   И тогда Нур-ад-дин перешел в покой,  предназначенный  для  сидения  с
гостями, и перенес туда все, что было нужно,  и  у  него  собрались  его
друзья, и он взял туда свою невольницу. И к нему сошлись десять  человек
из детей купцов, и он принялся есть кушанья и пить  напитки  и  обновлял
трапезу за трапезой и стал раздавать и проявлять щедрость.
   И тогда пришел к нему его поверенный и сказал ему: "О  господин  мой,
Нур-ад-дин, разве не слышал ты слов кого-то: "Кто  тратит  не  считая  -
обеднеет не зная", а поэт говорит:
   Я деньги храню и дальше от них гоняю -
   Известно ведь мне, что дирхем - мой щит и меч моим
   И если раздам я злейшим врагам богатство,
   Сменю средь людей я счастье свое на юре.
   Так съем же их я и выпью я их во здравье,
   Не дав никому из денег моих ни фельса.
   И буду хранить богатства свои от всех я,
   Кто скверен душой и дружбы моей не хочет.
   Приятнее так, чем после сказать дурному:
   "Дай дирхем мне в долг, - я пять возвращу - до завтра.
   А он отвратит лицо от меня, и будет
   Душа тут моя подобна душе собаки.
   Как низки мужи, лишенные состоянья,
   Хоть были бы их заслуги ярки, как  солнце.  О  господин,  эти  значи-
тельные траты и богатые подарки: уничтожают деньги", - сказал он потом.
   И когда Нур-ад-дин Али услышал от своего поверенного  эти  слова,  он
посмотрел на него и ответил: "Из всего, что ты сказал, я не буду слушать
ни слова! Я слышал, как поэт говорил:
   Коль есть у меня в руках богатство и я не щедр,
   Пусть будет рука больна и пусть не встает нога!
   Подайте скупого мне, что славен стал скупостью,
   И где, покажите, тот, что умер от щедрости!"
   "Знай, о поверенный, - прибавил он, - я хочу, чтобы, если у тебя  ос-
талось достаточно мне на обед, ты не отягощал меня заботой об ужине".
   И поверенный ушел от него своей дорогой,  а  Нур-аддин  Али  предался
наслаждениям, ведя приятнейшую жизнь, как и прежде,  и  всякому  из  его
сотрапезников, кто ему говорил: "Эта вещь прекрасна!" - он отвечал: "Она
твоя как подарок". А если другое говорил: "О господин мой, такой-то  дом
красив!" Нур-ад-дин отвечал ему: "Он подарок тебе".
   И Нур-ад-дин до тех пор устраивал для них трапезу в начале дня и тра-
пезу в конце дня, пока не провел таким образом год. А через год,  однаж-
ды, он сидит и вдруг слышит: девушка Анис аль-Джалис произносит стихи:
   "Доволен ты днями был, пока хорошо жилось,
   И зла не боялся ты, судьбой приносимого.
   Ночами ты был храпим и дал обмануть себя,
   Но часто, хоть ночь ясна, случается смутное".
   Когда она кончила говорить стихотворение, вдруг постучали в дверь,  и
Hyp-ад-дин поднялся, и кто-то из его сотрапезников последовал за ним,  а
он не знал этого. И, открыв дверь, Hyp-ад-дин Али увидел своего поверен-
ного и спросил его: "Что случилось?" И поверенный отвечал:  "О  господин
мой, то, чего  я  боялся,  -  произошло".  -  "А  как  так?"  -  спросил
Нур-ад-дин, и поверенный ответил: "Знай, что у меня в руках не  осталось
ничего, что бы стоило дирхем, или меньше, или больше, и  вот  тетрадь  с
расходами, которые я произвел, и записи о твоем первоначальном  имущест-
ве".
   И, услышав эти слова, Нур-ад-дин Али опустил голову к земле  и  воск-
ликнул: "Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха!"
   Когда же тот человек, который тайком последовал за ним, чтобы подслу-
шать, услыхал слова поверенного, он вернулся к своим друзьям  и  сказал:
"Что станем делать? Нур-ад-дин Али разорился".
   И когда Аля Нур-ад-дин вернулся к ним, они ясно увидели у него на ли-
це огорчение, и тут один из сотрапезников поднялся на ноги, посмотрел на
Нур-ад-дина Али и спросил: "О господин, может быть ты разрешишь мне  уй-
ти?" - "Почему это ты уходишь сегодня?" - спросил  Нур-ад-дин,  и  гость
ответил: "Моя жена рожает, и я не могу быть вдали от  нее.  Мне  хочется
пойти к ней и посмотреть ее". И Нур-ад-дин позволил ему.
   Тогда встал другой и сказал: "О господин мой Нур-аддин, мне  хотелось
бы сегодня быть у брата - он справляет обрезание своего сына".
   И каждый стал отпрашиваться, с помощью выдумки, и уходил своей  доро-
гой, пока не ушли все, и Нур-ад-дин Али остался один.
   И тогда он позвал свою невольницу и сказал ей: "О Анис аль-Джалис, не
видишь ты, что меня постигло?" - и рассказал ей, о чем говорил ему пове-
ренный. А она отвечала: "О господин, уже много ночей назад  намеревалась
я сказать тебе об этих обстоятельствах, но услышала, что он произнес та-
кие стихи:
   Коль щедро дарит тебя мир здешний - и ты будь щедр
   На блага его ко всем, пока не изменит жизнь.
   Щедроты не сгубят благ, пока благосклонна жизнь,
   Когда ж отвернется жизнь, скупым не продлить ее.
   И когда я услышала, что ты произносишь эти стихи, я промолчала  и  не
обратила к тебе речи".
   "О Анис аль-Джалис, - сказал ей Нур-ад-дин Али, - ты  знаешь,  что  я
раздарил свои деньги только друзьям, а они оставили меня ни с чем, но  я
думаю, что они не покинут меня без помощи". - "Клянусь Аллахом, -  отве-
чала Анис аль-Джалис, - тебе не будет от них никакой пользы".
   И тогда Нур-ад-дин воскликнул: "Я сейчас же пойду и постучусь к ним в
дверь, быть может, мне что-нибудь от них достанется, и я сделаю это  ос-
новой своих денег я стану на них торговать и оставлю развлечения и заба-
вы".
   И в тот же час и минуту он встал и шел, не  останавливаясь,  пока  не
пришел в тот переулок, где жили его десять друзей (а все они жили в этом
переулке). И он подошел к первым воротам и постучал, и к нему вышла  не-
вольница и спросила его: "Кто ты?" - и он отвечал ей: "Скажи твоему гос-
подину: "Нур-ад-дин Али стоит у двери и говорит тебе: "Твой  раб  целует
тебе руки и ожидает твоей милости".
   И невольница вошла и уведомила своего господина, но тот  крикнул  ей:
"Воротись, скажи ему: "Его нет!" И невольница вернулась к Нур-ад-дину  и
сказала ему: "О господин, моего господина нет".
   И Нур-ад-дин пошел, говоря про себя: "Если этот, сын прелюбодеяния, и
отрекся от себя, то другой не будет сыном прелюбодеяния". И он подошел к
воротам второго друга и сказал то же, что говорил в первый раз,  но  тот
тоже сказался отсутствующим, и тогда Нур-ад-дин произнес:
   "Удалились те, кто, когда стоял ты у двери их,
   Одарить тебя и жарким могли и мясом".
   А произнеся этот стих, он воскликнул: "Клянусь Аллахом, я  непременно
испытаю их всех: может быть, среди них будет один, кто заступит место их
всех!" И он обошел этих десятерых, но никто из них не открыл ему двери и
не показался ему и не разломил перед ним  лепешки,  и  тогда  Нур-ад-дин
произнес:
   "Когда преуспеет муж, подобен он дереву,
   И люди вокруг него, покуда плоды на нем.
   По только исчезнет плод, как тотчас уходят все,
   Оставив страдать его от пыли и зноя дней.
   Погибель да будет всем сынам этих злых времен!
   Среди десяти никто не чист помышлением".
   Потом он вернулся к своей невольнице (а его горе увеличилось), и  она
сказала ему: "О господин, не говорила ли я, что они не принесут тебе ни-
какой пользы!" И Нурад-дин отвечал: "Клянусь Аллахом, никто  из  них  не
показал мне своего лица, и ни один из них не признал меня". И тогда  она
сказала: "О господин, продавай домашнюю утварь и посуду, пока Аллах  ве-
ликий не приуготовит тебе чего-нибудь, и проживай одно за другим".
   И Нур-ад-дин продавал, пока не продал всего, что было в доме, и у не-
го ничего не осталось, и тогда он посмотрел на Анис аль-Джалис и спросил
ее: "Что же будем делать теперь?" - "О господин, - отвечала она,  -  мое
мнение, что тебе следует сейчас же встать и пойти со  мною  на  рынок  и
продать меня. Ты ведь знаешь, что твой отец купил меня за  десять  тысяч
динаров; быть может, Аллах пошлет тебе цену близкую к этой, а когда  Ал-
лах предопределит нам бить вместе, мы будем вместе".
   "О Анис аль-Джалис, - отвечал Нур-ад-дин, - клянусь Аллахом,  мне  не
легко расстаться с тобою на одну минуту". И она  сказала  ему:  "Клянусь
Аллахом, о господин мой, и мне тоже, но у необходимости свои законы, как
сказал поэт:
   Нужда порой заставляет в делах идти
   Не той стезей, что прилична воспитанным.
   Такого нет, чтоб решился на средство он,
   Коль нет причин, подходящих для средств таких.
   И тогда Нур-ад-дин поднялся на ноги и  взял  Анис-ал-Джалис (а  слезы
текли у него по щекам, как дождь) и произнес языком своего состояния:
   "Постойте! Прибавьте мне хоть взгляд пред разлукою!
   Отдал им сердце я, едва не погибшее
   В разлуке; по если в том для вас затруднение,
   Пусть гибну от страсти я - усилий не делаете".
   А затем он пошел и привел Анис аль-Джалис на рынок и отдал ее посред-
нику, сказав ему: "О хаджи [65] Хасан, знай  цену  того,  что  ты  будешь
предлагать". И посредник отвечал ему "О господин мой  Нур-ад-дин,  корни
сохраняются!"
   "Это не Анис аль-Джалис, которую твой отец купил у меня за десять ты-
сяч динаров?" - спросил он потом, и Нур-ад-дин сказал: "Да".
   Тогда посредник отправился к купцам, но увидал, что не все они собра-
лись, и подождал, пока сошлись все купцы и рынок наполнился невольницами
всех родов: из турчанок, франкских девушек, черкешенок, абиссинок, нуби-
янок, текрурок [66], гречанок, татарок, грузинок и других. И, увидав, что
рынок полон, посредник поднялся на ноги и выступил вперед и крикнул:  "О
купцы, о денежные люди, не все, что крупно - орех, и не все, что продол-
говато, - банан; не все красное - мясо и не все белое - жир! О купцы,  у
меня эта единственная жемчужина, которой нет цены. Сколько же  мне  вык-
рикнуть за нее?" - "Кричи четыре тысячи динаров  и  пятьсот",  -  сказал
один из купцов, и зазыватель открыл ворота  торга  четырьмя  тысячами  и
пятьюстами динаров.
   И когда он произносил эти слова, вдруг везирь альМуин ибн Сави прошел
по рынку, и, увидав Нур-ад-дина Али, который стоял  в  конце  рынка,  он
произнес про себя: "Что это ибн Хакан стоит здесь? Разве осталось у это-
го висельника что-нибудь, на что покупать  невольниц?"  И  он  посмотрел
кругом и услышал зазывателя, который стоял на рынке и  кричал,  а  купцы
стояли вокруг него, и тогда везирь сказал про себя: "Я думаю, он  навер-
ное разорился и привел невольницу Анис аль-Джалис, чтобы продать ее".
   "О, как освежает она мое сердце!" - подумал он потом и позвал зазыва-
теля, и тот подошел к нему и поцеловал перед ним землю, а везирь сказал:
"Я хочу ту невольницу, которую ты предлагаешь".
   И зазыватель не мог прекословить и ответил ему: "О господин,  во  имя
Аллаха!" - и вывел невольницу вперед и показал ее везирю.
   И она понравилась ему, и он спросил: "О Хасан, сколько тебе давали за
эту невольницу?" - "Четыре тысячи и пятьсот динаров, чтобы открыть  тор-
ги", - отвечал посредник. И аль-Муин крикнул: "Подать мне четыре  тысячи
пятьсот динаров!"
   Когда купцы услыхали это, никто из них не мог  набавить  ни  дирхема,
наоборот, они отошли, так как знали несправедливость везиря. А  аль-Муин
ибн Сави посмотрел на посредника и сказал ему: "Что же ты стоишь?  Пойди
предложи от меня четыре тысячи динаров, а тебе будет пятьсот динаров".
   И посредник подошел к Нур-ад-дину и сказал ему: "О господин,  пропала
твоя невольница ни за что!" - "Как так?" - спросил Нур-ад-дин, и посред-
ник сказал: "Мы открыли торг за нее с четырех тысяч пятисот динаров,  но
пришел этот злодей аль-Муин ибн Сави, который проходил по рынку, и когда
он увидел эту невольницу, она понравилась ему, и он сказал мне: "Предло-
жи от меня четыре тысячи динаров и тебе будет пятьсот динаров". Я думаю,
он наверное узнал, что эта невольница твоя, и если он сейчас отдаст тебе
за нее деньги - будет хорошо; но я знаю - он, по своей несправедливости,
напишет тебе бумажку с переводом на кого-нибудь из своих управителей,  а
потом пошлет к ним, вслед за тобою, человека, который им скажет: "Не да-
вайте ему ничего". И всякий раз, как ты пойдешь искать с них, они станут
говорить тебе: "Сейчас мы тебе отдадим", - и будут поступать с тобою та-
ким образом один день за другим, а у тебя гордая душа. Когда же им  нас-
кучат твои требования, они скажет: "Покажи нам бумажку", - и возьмут  от
тебя бумажку и порвут ее, и деньги за невольницу у тебя пропадут".
   И, услышав от посредника эти слова, Нур-ад-дин Али посмотрел на  него
и сказал: "Как же поступить?" И посредник ответил: "Я дам тебе один  со-
вет, и если ты его от меня примешь, тебе  будет  полнейшее  счастье".  -
"Что же это?" - спросил Нур-ад-дин. "Ты подойдешь сейчас ко мне, когда я
буду стоять посреди рынка, - отвечал посредник, - и возьмешь у  меня  из
рук невольницу и ударишь ее и скажешь: "О девка, я сдержал клятву, кото-
рую дал, и привел тебя на рынок, так как поклялся тебе, что ты непремен-
но будешь выведена на рынок и посредник станет предлагать тебя!" И  если
ты это сделаешь, может быть везирь и все люди попадутся на эту  хитрость
и подумают, что ты привел ее на рынок только для того,  чтобы  выполнить
клятву". - "Вот это правильно!" - воскликнул Нур-ад-дин.
   Потом посредник покинул его и пошел на  средину  рынка  и,  взяв  не-
вольницу за руку, сделал знак везирю аль Муину ибн  Сави  и  сказал:  "О
господин, вот ее владелец подходит". А Нур-ад-дин пришел и вырвал из его
рук невольницу и ударил ее и воскликнул: "Горе тебе, о девка,  я  привел
тебя на рынок, чтобы сдержать клятву! Иди домой и не перечь  мне  другой
раз! Горе тебе! Нужны мне за тебя деньги, чтобы я стал  продавать  тебя!
Если бы я продал домашнюю утварь, я выручил бы много  больше,  чем  твоя
цена".
   А везирь аль-Муин ибн Сави, увидав Нур-ад-дина, сказал ему: "Горе те-
бе, разве у тебя еще осталось что-нибудь, что продается или покупается?"
И аль-Муин ибн дин хотел броситься на него, и тут  купцы  посмотрели  на
Нур-ад-дина (а они все любили его), и он сказал им: "Вот я перед вами, и
вы знаете, как он жесток!" А везирь воскликнул: "Клянусь  Аллахом,  если
бы не вы, я бы наверное убил его!" И все купцы показали Нур-ад-дину зна-
ком глаза: "Разделайся с ним! - и сказали: - Ни один из нас  не  встанет
между ним и тобою".
   Тогда Hyp-ад-дин подошел к везирю ибн Сави (а Нурад-дин был  храбрее)
и стащил везиря с седла и бросил его на землю. А тут  была  месилка  для
глины, и везирь упал в нее, и Hyp-ад-дин стал его бить и колотить  кула-
ками, и один из ударов пришелся ему по зубам, так что борода везиря  ок-
расилась его кровью.
   А с везирем было десять невольников, и когда они увидали,  что  с  их
господином делают такие дела, они схватились руками  за  рукоятки  своих
мечей и хотели обнажить их и броситься на Нур-ад-дина Али, чтобы  разру-
бить его, но тут люди сказали невольникам: "Этот - везирь, а тот  -  сын
везиря. Может быть, они в другое время помирятся, и вы будете ненавистны
и тому и другому; а может бить, аль-Муину достанется ваш удар, и вы  ум-
рете самой гадкой смертью. Рассудительней будет вам  не  вставать  между
ними".
   И когда Нур-ад-дин кончил бить везиря, он взял свою невольницу и  по-
шел к себе домой, а что касается везиря, то он тотчас  же  ушел,  и  его
платье стало трех цветов: черное от глины, красное от крови и пепельное.
   И, увидав себя в таком состоянии, он взял кусок циновки и накинул  ее
себе на шею и взял в руки два пучка хальфы [67] и отправился и  пришел  к
замку, где был султан, и закричал: "О царь времени,  обиженный,  обижен-
ный!"
   И его привели перед лицо султана, и тот всмотрелся и  вдруг  видит  -
это старший везирь! "О везирь, - спросил султан, - кто  сделал  с  тобою
такие дела?" И везирь заплакал и зарыдал и произнес:
   "Ужели меня обидит судьба, коль жив ты,
   И волки меня пожрут ли, скажи, коль лев ты?
   В прудах твоих напьются ведь все, кто жаждет.
   Возжажду ли я под сенью твоей, коль дождь ты?
   "О господин, - сказал он потом, - со всеми, кто тебя любит  и  служит
тебе, бывает так!" И султан воскликнул: "Горе тебе,  скорее  скажи  мне,
как это с тобой случилось и кто сделал с тобою эти дела, когда  уважение
к тебе есть уважение ко мне!"
   "Знай, о господин, - ответил везирь, - что я сегодня вышел на  рынок,
чтобы купить себе рабыню-стряпуху, и увидал на рынке девушку, лучше  ко-
торой я не видел в жизни. И я хотел купить ее для нашего владыки султана
и спросил посредника про нее и про ее господина, и посредник сказал мне,
что она принадлежит Али, сыну альФадла ибн Хакана. А наш владыка  султан
дал раньше его отцу десять тысяч динаров, чтобы купить на  них  красивую
невольницу, и он купил эту невольницу, и она ему понравилась, и он  пос-
купился на нее для владыки нашего султана и отдал ее своему сыну. А ког-
да его отец умер, этот сын продавал все, какие у него  были  владения  и
сады и посуду, пока не разорился, и он привел невольницу на рынок, наме-
реваясь ее продать, и отдал ее посреднику, а тот сказал ее предлагать, и
купцы прибавляли за нее, пока ее цена не дошла до четырех тысяч динаров.
И тогда я подумал про себя: "Куплю эту  невольницу  для  нашего  владыки
султана - ведь деньги за нее поначалу были от него", и сказал:  "О  дитя
мое, возьми от меня ее цену - четыре тысячи динаров". И когда он услышал
мои слова, он посмотрел на меня и оказал: "О скверный старец,  я  продам
ее евреям и христианам, но тебе ее не продам!" И я сказал: "Я покупаю ее
не для себя, я ее покупаю для нашего владыки султана, властителя  нашего
благоденствия". И, услышав от меня эти слова, он рассердился  и  потянул
меня и сбросил с коня, хотя я дряхлый старец, и бил меня своей  рукою  и
колотил, пока не сделал меня таким, как ты видишь. И всему этому я  под-
вергся лишь потому, что я пошел купить для тебя эту невольницу".
   И везирь кинулся на землю и стал плакать и дрожать,  и  когда  султан
увидал, в каком он состоянии, и услышал его слова, жила гнева вздулась у
него между глаз. И он обернулся к вельможам царства, и вдруг  перед  ним
встали сорок человек, разящие мечами, и султан  сказал  им:  "Сейчас  же
идите к дому Али ибн Хакана, разграбьте и разрушьте его и  приведите  ко
мне Али и невольницу со скрученными руками и волоките их лицами  вниз  и
приведите ко мне обоих!"
   И они отвечали: "Внимание и повиновение!" - и надели оружие и  собра-
лись идти к дому Али Нур-ад-дина.
   А у султана был один придворный по имени Алам-аддин Санджар,  который
раньше был невольником альФадла ибн Хакана, отца Али Нур-ад-дина, а  по-
том его должность менялась, пока султан не сделал его своим  придворным.
И когда он услышал приказание султана и увидал, что  враги  снарядились,
чтобы убить сына его господина, это было для него не легко, и он удалил-
ся от султана и, сев на коня, поехал и прибыл к дому Нур-ад-дина Али.  И
он постучал в дверь, и Нур-ад-дин вышел к нему и,  увидев  его,  признал
его, а Алам-ад-дин сказал: "О господин, теперь не время для  приветствий
и разговоров; послушай, что сказал поэт:
   Спасай твою жизнь, когда поражен ты горем,
   И плачет пусть дом о том, кто его построил!
   Ты можешь найти страну для себя другую,
   А душу найти другую себе не можешь".
   "О Алам-ад-дин, что случилось?" - спросил Нур-аддин, и придворный от-
ветил: "Поднимайся и спасай свою душу, и ты и невольница!  Аль-Муин  ибн
Сави расставил вам есть, и когда вы попадете к нему в руки, он убьет вас
обоих. Султан уже послал к вам сорок человек, разящих мечами, и, по мое-
му мнению, вам следует бежать, прежде чем беда вас постигнет".
   Потом Санджар протянул руку к своему поясу и, найдя в нем сорок дина-
ров, взял их и отдал Нур-ад-дину  и  сказал:  "О  господин,  возьми  эти
деньги и поезжай с ними. Будь у меня больше этого, я бы дал тебе, но те-
перь не время для упреков".
   И тогда Нур-ад-дин вошел к невольнице и уведомил ее об  этом,  и  она
заломила руки, потом они оба тотчас же вышли за город (а  Аллах  опустил
над ними свой покров), и пошли на берег реки, и нашли там судно,  снаря-
женное к отплытию.
   А капитан стоял посреди судна и кричал: "Кому еще нужно сделать запа-
сы или проститься с родными или кто забыл что-нибудь нужное, - пусть де-
лает это: мы отправляемся". И все ответили: "У нас нет больше дел, капи-
тан". И тогда капитан крикнул команде: "Живее, отпустите концы и вырвите
козья!" И Нурад-дин Али спросил его: "Куда это, капитан?" -  "В  Обитель
Мира, Багдад", - отвечал капитан..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Тридцать шестая ночь

   Когда же настала тридцать шестая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о
счастливый царь, что когда капитан сказал Али  Нур-ад-дину:  "В  Обитель
Мира, город Багдад", Нур-ад-дин Али взошел на судно, и невольница взошла
вместе с ним, и они поплыли и распустили паруса, и  судно  вышло,  точно
птица с парою крыльев, как сказал, и отлично сказал, кто-то:
   Взгляни на корабль, и в плен возьмет тебя вид его,
   Гоняется с ветром он, несясь по теченью.
   И, кажется, птица он, что крылья расправила
   И с неба низринулась стремительно в воду.
   И судно поплыло, и ветер был хорош, и вот что случилось с ними.
   Что же до того, что было с невольниками, то они пришли к дому  везиря
Нур-ад-дина Али, сломали двери и вошли и обошли помещение, но не  напали
на их след, и тогда они разрушили дом и воротились и уведомили  султана,
и султан воскликнул: "Ищите их, в каком бы месте они ни были!" -  и  не-
вольники отвечали: "Внимание и повиновение!"
   Потом везирь аль-Муин ибн Сави ушел домой (а султан наградил его  по-
четной одеждой), и его сердце успокоилось, и султан сказал  ему:  "Никто
за тебя не отомстит, кроме меня", - а везирь пожелал ему долгого века  и
жизни.
   А затем султан велел кричать в городе: "О люди,  все  поголовно!  Наш
владыка султан повелел, что того, кто наткнется на Али Нур-ад-дина, сына
Хакана, и приведет его к султану, он наградит почетной  одеждой  и  даст
ему тысячу динаров, а тот, кто его укроет или будет знать его место и не
уведомит о нем, тот заслуживает наказания,  которое  его  постигнет".  И
Нур-ад-дина Али начали искать, но о нем не пришло ни вестей, ни  слухов,
и вот что было с этими.
   Что же касается Нур-ад-дина и его  невольницы,  то  они  благополучно
достигли Багдада, и капитан сказал им: "Вот Багдад. Это  безопасный  го-
род, и зима ушла от него с ее холодом, и пришло к нему время весны с  со
розами, и деревья в нем зацвели, и каналы в нем побежали".
   И тогда Нур-ад-дин Али со своей невольницей сошел с судна и дал капи-
тану пять динаров, и, покинув судно, они прошли немного, и судьбы  заки-
нули их к садам. И они пришли в одно место и увидали, что оно выметено и
обрызгано, с длинными скамьями и висящими ведрами, полными воды, а свер-
ху был навес из тростника, во всю длину прохода, и в начале дорожки были
ворота в сад, но только запертые.
   "Клянись Аллахом, это прекрасное место!" - сказал Нур-ад-дин Али сво-
ей невольнице, и она отвечала: "О  господин,  посидим  немного  на  этих
скамьях и передохнем". И они подошли и сели на скамью и  вымыли  ноги  и
руки, и их ударило воздухом,  и  они  заснули  (преславен  тот,  кто  не
спит!).
   А этот сад назывался Сад Увеселения, и в нем был  дворец,  называемый
Дворец Удовольствия и Изображений, и принадлежал он халифу Харуну ар-Ра-
шиду. И халиф, когда у него стеснялась грудь, приходил в этот сад  и  во
дворец и сидел там, и во дворце было восемьдесят окон, где было подвеше-
но восемьдесят светильников, а посреди дворца был большой подсвечник  из
золота. И когда халиф приходил, он отдавал невольницам  приказание  отк-
рыть окна и приказывал девушкам и Иехаку ибн Ибрахиму анНадичу  петь,  и
тогда его грудь расправлялась и проходила его забота.
   А в саду был садовник, дряхлый старик, которого звали шейх Ибрахим, и
когда он выходил по делу и видел в саду гуляющих с непотребными женщина-
ми, он сильно сердился. И шейх Ибрахим дождался, пока в  какой  то  день
халиф пришел к нему, и рассказал ему об этом, и халиф сказал:  "Со  вся-
ким, кого ты найдешь у ворот сада, делай что хочешь".
   И когда настал тот день, шейх Ибрахим, садовник, - зашел,  чтобы  ис-
полнить одно случившееся ему дело, и увидел этих двоих, которые спали  у
ворот сада, покрыты одним изаром. "Клянусь Аллахом, хорошо! - сказал он,
- они не знали, что халиф дал мне разрешение и приказ убивать всех, кого
я найду здесь! Но я их ужасно отколочу, чтобы никто не приближался к во-
ротам сада". И он срезал зеленую ветку и подошел к ним и,  подняв  руку,
так что стала видна белизна его подмышки, хотел их побить, но подумал  и
сказал про себя: "О Ибрахим, как ты будешь их бить, не зная  их  положе-
ния? Может быть, они чужеземцы или из странников и  судьба  закинула  их
сюда. Я открою их лица и посмотрю на них". И он поднял с их лиц  изар  и
сказал себе: "Эти двое красивы, и мне но должно их бить", - и накрыл  их
лица и, подойдя к Нурад-дину Али, стал растирать ему ноги.
   И Нур-ад-дин открыл глаза и нашел у себя  в  ногах  дряхлого  старца,
имевшего вид степенный и достойный, и когда Hyp-ад-дин Али  устыдился  и
поджал ноги и сел и, взяв руки шейха  Ибрахима,  поцеловал  их.  И  шейх
спросил его: "О дитя мое, ты откуда?" - и Нур-ад-дин отвечал: "О  госпо-
дин мы чужеземцы", - и слезы избежали из его глаз. А шейх  Ибрахим  ска-
зал: "О дитя мое, знай, что пророк, да благословит его Аллах и  да  при-
ветствует, учил почитать чужеземца. О дитя мое, -  продолжал  он,  -  не
пройдешь ли ты в сад и не погуляешь ли в нем? - тогда твоя грудь распра-
вится".
   "О господин, а чей это сад?" - спросил Нур-ад-дин, и шейх Ибрахим от-
ветил: "О дитя мое, этот сад я получил в наследство от родных".  (А  при
этих словах у шейха Ибрахима была та цель, чтобы они успокоились и прош-
ли в сад.)
   И, услышав слова шейха, Нур-ад-дин поблагодарил его та поднялся вмес-
те с невольницей (а шейх Ибрахим шел впереди них), и они вошли и увидели
сад, да какой еще сад! И ворота его были со сводами, точно портик, и бы-
ли покрыты лозами, а виноград там  был  разных  цветов  -  красный,  как
яхонт, и черный, как эбен. И они вошли под навес и нашли там плоды, рос-
шие купами и отдельно, и на ветвях птиц, поющих напевы, и соловьев, пов-
торявших разные колена, и горлинок, наполнявших  голосом  это  место,  я
дроздов, щебетавших как человек, и голубей, подобных пьющему, одурманен-
ному вином, а деревья принесли совершенные  плоды  из  всего,  что  есть
съедобного, и каждого плода было по паре. И были тут абрикосы - от  кам-
фарных до миндальных и хорасанских, и сливы, подобные цвету  лица  прек-
расных, и вишни, уничтожающие желтизну зубов, и винные ягоды двух цветов
- белые отдельно от красных, - и померанцы, цветами подобные жемчугам  и
кораллам, и розы, что позорят своей алостью щеки красивых, и фиалка, по-
хожая на серу, вспыхнувшая огнями в ночь, и мирты и левкои и  лаванда  с
анемонами, я эти цветы были окаймлены слезами облаков,  и  уста  ромашек
смеялись, и нарциссы смотрели на розы глазами негров, и  сладкие  лимоны
были как чаши, а кислые - только ядра из золота. И земля покрылась  цве-
тами всех окрасок, и пришла весна, и это место засияло блеском, и  поток
журчал, и пели птицы, и ветер свистел, и воздух был ровный.
   Потом шейх Ибрахим вошел  с  ними  в  помещение,  бывшее  наверху,  и
Нур-ад-дин увидал, как красиво это помещение, и увидел свечи, уже упомя-
нутые, что были в окнах, и вспомнил былые пиры  и  воскликнул:  "Клянусь
Аллахом, этот покой прекрасен!" И затем они сели, и шейх  Ибрахим  подал
им еду, и они досыта поели и вымыли руки, а затем Нур-ад-дин  подошел  к
одному из окон и крикнул свою невольницу, и она  подошла,  и  оба  стали
смотреть на деревья, обремененные всякими плодами.
   А потом Нур-ад-дин обернулся к шейху Ибрахиму и спросил его: "О  шейх
Ибрахим, нет ли у тебя какого-нибудь питья? Ведь люди пьют,  когда  пое-
дят". И шейх Ибрахим принес им воды - прекрасной, нежной и холодной,  но
Нур-ад-дин сказал: "О шейх Ибрахим, это не то питье, которого я хочу". -
"Может быть, ты хочешь вина?" - спросил шейх. И когда  Нур-ад-дин  отве-
тил: "Да", - он воскликнул: "Сохрани меня от него Аллах! Я  уже  тринад-
цать лет не делал этого, так как пророк, да благословит его Аллах  и  да
приветствует, проклял пьющих вино и тех, кто ею  выжимает,  продает  или
покупает".
   "Выслушай от меня два слова", - сказал Нур-ад-дин. "Говори", -  отве-
чал старик, и Нур-ад-дин спросил: "Если какой-нибудь проклятый осел  бу-
дет проклят, случится с тобою что-нибудь от того,  что  он  проклят?"  -
"Нет", - отвечал старик. И Нур-ад-дин сказал: "Возьми этот динар  и  эти
два дирхема, сядь на того осла и остановись поодаль от  лавки  и,  когда
увидишь покупающего вино, позови его и скажи: "Возьми эти два дирхема  и
купи мне на этот динар вина и взвали его на осла". И будет,  что  ты  не
нес вино и не покупал, и с тобой из-за этого ничего не случится".
   И шейх Ибрахим воскликнул, смеясь его словам: "Клянусь Аллахом,  дитя
мое, я и не видал никого остроумнее тебя и не слышал речей слаще твоих!"
А потом шейх Ибрахим сделал тал, как сказал ему Нур-ад-дин, и тот побла-
годарил ею за это и сказал: "Теперь мы зависим от тебя, и  тебе  следует
лишь соглашаться. Принеси нам то, что нам нужно". - "О дитя мое, - отве-
чал Ибрахим, - вот мой погреб перед тобою (а это была кладовая, предназ-
наченная для повелителя правоверных), входи туда и бери оттуда, что  хо-
чешь, там больше, чем ты пожелаешь".
   И Нур-ад-дин вошел в кладовую и увидал там сосуды из золота,  серебра
и хрусталя, выложенные разными дорогими камнями, и вынес их и  расставил
их в ряд и налил вино в кружки и бутылки, и он был  обрадован  тем,  что
увидел, и поражен. И шейх Ибрахим принес им плоды и цветы,  а  затем  он
ушел и сел поодаль от них, а они стали пить и веселиться.
   И питье взяло над ними власть, и глаза их стали  влюблено  перегляды-
ваться, и волосы у них распустились, и цвет лица изменился. И шейх Ибра-
хим сказал себе: "Что же я сижу вдали, отчего мне не  сесть  возле  них?
Когда я встречу у себя таких, как эти двое, что похожи на две луны?"
   И шейх Ибрахим подошел и сел в конце портика, и Нур-ад-дин Али сказал
ему: "О господин, заклинаю тебя жизнью, подойди к нам!" - и шейх Ибрахим
подошел. А Нур-ад-дин наполнил кубок, и,  взглянув  на  шейха  Ибрахима,
сказал: "Выпей, чтобы посмотреть, какой у него вкус!" - "Сохрани  Аллах!
- воскликнул шейх Ибрахим, - я уже тринадцать лет ничего такого  не  де-
лал!" И Нур-ад-дин притворился, что забыл о нем, и выпил кубок и кинулся
на землю, показывая, что хмель одолел ею.
   И тогда Анис аль-Джалис взглянула на шейха и сказала ему: "О шейх Иб-
рахим, посмотри, как этот поступил со мной", - а шейх  Ибрахим  спросил:
"А что с ним, о госпожа?" И девушка отвечала: "Он постоянно так поступа-
ет со мною: попьет недолго и заснет, а я остаюсь одна, и нет у меня  со-
бутыльника, чтобы посидеть со мною За чашей, и некому  мне  пропеть  над
чашей". - "Клянусь, Аллахом, это нехорошо!" - сказал шейх Ибрахим (а его
члены расслабли, и душа его склонилась к ней из-за ее слов).  А  девушка
наполнила кубок и, взглянув на шейха Ибрахима, сказала:  "Заклинаю  тебя
жизнью, не возьмешь ли ты его и не выпьешь ли? не отказывайся  и  залечи
мое сердце".
   И шейх Ибрахим протянул руку и взял кубок и выпил его, а  она  налила
ему второй раз и поставила кубок на подсвечник и сказала:  "О  господин,
тебе остается этот". - "Клянусь Аллахом, - ответил он, - я не  могу  его
выпить! Довольно того, что я уже выпил!" Но девушка  воскликнула:  "Кля-
нусь Аллахом, это неизбежно!" - и шейх взял кубок и выпил его,  а  потом
она дала ему третий, и он  взял  его  и  хотел  его  выпить,  как  вдруг
Нур-ад-дин очнулся и сел прямо..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Тридцать седьмая ночь

   Когда же настала тридцать седьмая ночь, она сказала: "Дошло до  меня,
о счастливый царь, что Нур-ад-дин Али очнулся и сел прямо и  сказав:  "О
шейх Ибрахим, что это такое? Разве я только что но заклинал тебя,  а  ты
отказался и сказал: "Я уже тринадцать лет не делал этого"?" И шейх Ибра-
хим отвечал, смущенный: "Клянусь Аллахом, я не виноват, это она  сказала
мне!" - и Нур-ад-дин засмеялся.
   И они сели пить, и девушка сказала потихоньку  своему  господину:  "О
господин, пей и не упрашивай шейха Ибрахима пить, я покажу тебе,  что  с
ним будет". И она принялась наливать и поить своего господина, ее госпо-
дин наливал и поил ее, и так они делали раз за  разом,  и  шейх  Ибрахим
посмотрел на них и сказал: "Что это за дружба! Прокляни, Аллах, ненасыт-
ного, который пьет, в нашу очередь! Не дашь ли и мне выпить,  брат  мой?
Что это такое, о благословенны!" И они засмеялись его  словам  так,  что
опрокинулись на спину, а потом они выпили и  напоили  его  и  продолжали
пить вместе, пока не прошла треть ночи.
   И тогда девушка сказала: "О шейх Ибрахим, не встать ли мне, с  твоего
позволения, и не зажечь ли одну из этих свечей, что поставлены в ряд?" -
"Встань, - сказал он, - ко не зажигай больше одной свечи", -  и  девушка
поднялась на ноги и, начавши с первой свечи, зажгла все  восемьдесят,  а
потом села. И тогда Нур-ад-дин спросил: "О шейх Ибрахим, а  что  есть  у
тебя на мою долю? Не позволишь ли мне зажечь один из этих светильников?"
- И шейх Ибрахим сказал: "Встань, зажги один светильник и не будь ты то-
же назойливым". И Нур-ад-дин поднялся и, начавши с  первого,  зажег  все
восемьдесят светильников, и тогда помещение заплясало. А  шейх  Ибрахим,
которого уже одолел хмель, воскликнул: "Вы смелее меня!" И он  встал  на
ноги и открыл все окна, и они с ним сидели и пили вместе, произнося сти-
хи, и дворец весь сверкал.
   И определил Аллах, властный на всякую вещь (и веткой вещь  он  создал
причину), что в эту минуту халиф посмотрел и взглянул на  те  окна,  что
были над Тигром, при свете месяца и увидел свет свечей  и  светильников,
блиставший в реке. И халиф, бросив взгляд и увидев, что  дворец  в  саду
как бы пляшет из-за этих свечей и светильников, воскликнул: "Ко мне Джа-
фара Бармакида!"
   И не прошло мгновения, как тот уже предстал  перед  лицом  повелителя
правоверных, и халиф воскликнул: "О собака среди везирей! Ты отбираешь у
меня город Багдад и не сообщаешь мне об ртом?" - "Что это за  слова?"  -
спросил Джафар. "Если бы город Багдад не был у меня отнят, - ответил ха-
лиф, - Дворец Изображений не город бы огнями свечей и светильников и  не
были бы открыты его окна! Горе тебе! Кто бы отважился совершить подобные
поступки, если бы ты у меня не отнял халифат?"
   И Джафар, у которого затряслись поджилки, спросил: "А  кто  рассказал
тебе, что Дворец Изображений освещен и окна его открыты?" - и халиф  от-
вечал: "Подойди ко мне и взгляни!"
   И Джафар подошел к халифу и посмотрел в сторону сада  и  увидал,  что
дворец светится от свечей в темном мраке. И он хотел оправдать шейха Иб-
рахима, садовника: быть может, это было с его  позволения,  так  как  он
увидел в этом для себя пользу, и сказал: "О повелитель правоверных, шейх
Ибрахим, на той неделе, что прошла, сказал мне: "О господин мой  Джафар,
я хочу справить обрезание моих сыновей при жизни повелителя  правоверных
и при твоей жизни", - и я спросил его: "А что тебе нужно?" - и он сказал
мне: "Возьми для меня от халифа разрешении справить обрезание моих детей
в замке". И я отвечал ему: "Иди справляй их обрезание, а я  повидаюсь  с
халифом и уведомлю его об этом". И он таким образом ушел от  меня,  а  я
забыл тебя уведомить".
   "О Джафар, - отвечал халиф, - у тебя была передо  мной  одна  провин-
ность, а теперь стало две, так как ты ошибся с двух  сторон:  во-первых,
ты не уведомил меня об этом, а с другой стороны, ты не довел шейха Ибра-
хима до его цели: он ведь пришел к тебе и сказал тебе эти  слова  только
для того, чтобы намекнуть, что он хочет немного  денег,  и  помочь  себе
ими, а ты ему ничего не дал и не сообщил мне об этом".
   "О повелитель правоверных, я забыл", - отвечал Джафар, и халиф  воск-
ликнул: "Клянусь моими отцами и дедами, я проведу  остаток  ночи  только
возле него! Он человек праведный и заботится о старцах и факирах и созы-
вает их, и они у него собираются, и, может быть, от молитвы  кого-нибудь
из них нам достанется благо в здешней и будущей жизни. И в этом деле бу-
дет для него польза от моего присутствия, и шейх Ибрахим обрадуется".  -
"О повелитель правоверных, - отвечал Джафар, -  время  вечернее,  и  они
сейчас заканчивают". Но халиф вскричал: "Хочу непременно  отправиться  к
ним!" И Джафар умолк и растерялся и не знал, что делать.
   А халиф поднялся на ноги, и Джафар пошел перед ним, и с ним был  Мас-
рур, евнух, и все трое отправились, изменив обличье, и, выйдя из  дворца
халифа, пошли по улицам, будучи в одежде купцов, и достигли ворот упомя-
нутого сада. И халиф подошел и увидел, что ворота сада открыты,  и  уди-
вился, и сказал: "Посмотри, Джафар! Как это шейх Ибрахим оставил  ворота
открытыми до этого Бремени! Не таков его обычай!"
   И они вошли и достигли конца сада, остановились под дворцом, и  халиф
сказал: "О Джафар, я хочу посмотреть за ними, раньше чем  войду  к  ним,
чтобы взглянуть, чем они заняты, и посмотреть на старцев. Я до  сих  пор
не слышу ни звука и никакой факир не поминает имени Аллаха".
   И халиф посмотрел и увидел высокий орешник и сказал: "О Джафар, я хо-
чу влезть на это дерево - его ветви близко от окон  -  и  посмотреть  на
них", - и затем халиф полез на дерево и до тех пор цеплялся с  ветки  на
ветку, пока не поднялся на ветвь, бывшую напротив окна. И он сел на  нее
и посмотрел в окно дворца и увидел девушку и юношу, подобных двум  лунам
(превознесен тот, кто сотворил их и придал им образ!) и увидал шейха Иб-
рахима, который сидел с кубком в руке и говорил: "О владычица  красавиц,
в питье без музыки нету счастья! Я слышал, как поэт говорил:
   Пусти же вкруг большой и малый кубок,
   Возьми его из рук луны светящей,
   Не пей вина без музыки - я видел,
   Что конь, и тот не может пить без свиста".
   И когда халиф увидал, что шейх Ибрахим совершает такие поступки, жила
гнева вздулась у него меж глаз" и он спустился и сказал Джафару: "Я  ни-
когда не видал праведников в таком состоянии! Поднимись ты тоже  на  это
дерево и посмотри, чтобы не миновало тебя благословение праведных".
   И, услышав слова повелителя правоверных, Джафар впал в недоумение, не
зная, что делать, и поднялся на верхушку дерева и посмотрел, и вдруг ви-
дит Нур-ад-дина, шейха Ибрахима и невольницу, и у шейха Ибрахима в руках
кубок. И, увидав это, Джафар убедился, что погиб,  и  спустился  вниз  и
встал перед повелителем правоверных, и халиф сказал ему: "О Джафар, сла-
ва Аллаху, назначившему нам следовать явным указаниям закона!" И  Джафар
не мог ничего сказать от сильного смущения, а потом  халиф  взглянул  на
Джафара и сказал: "Посмотри-ка! Кто привел этих людей на это место и  то
ввел их в мой дворец? Но равных по красоте этому юноше  и  этой  девушке
никогда не видели мои глаза". - "Твоя правда, о владыка султан", - отве-
чал Джафар, который начал надеяться на прошение халифа Харуна ар Рашида,
и халиф сказал: "О Джафар, поднимемся на ту ветку,  что  против  них,  и
посмотрим на них!"
   Оба поднялись на дерево и стали смотреть и услышали, что шейх Ибрахим
говорил: "О господа мои, я оставил степенность за питьем  вина,  но  это
услаждает только при звуках струн". И Анис аль-Джалис ответила: "О  шейх
Ибрахим, клянусь Аллахом, будь у нас какие-нибудь музыкальные инструмен-
ты, наша радость была бы полной". И, услышав слова невольницы, шейх  Иб-
рахим встал на ноги, и халиф сказал Джафару: "Посмотрим,  что  он  будет
делать!" - "Не знаю", - отвечал Джафар, а шейх Ибрахим скрылся и вернул-
ся с лютней, и халиф всмотрелся в нее и вдруг видит - это лютня  Абу-Ис-
хака ан-Надима.
   "Клянусь Аллахом, - воскликнул тогда халиф,  -  если  эта  невольница
споет скверно, я распну вас всех, а если она споет хорошо, я их прощу  и
распну тебя одного". - "О боже, - сказал Джафар, -  сделать  так,  чтобы
она спела скверно!" - "Зачем?" - спросил халиф.  "Чтобы  ты  распял  нас
всех, и мы бы развлекали друг друга", - отвечал Джафар, и халиф засмеял-
ся его словам.
   А девушка взяла лютню и осмотрела ее и настроила ее струны и  ударила
по ним, и сердца устремились к ней, а она произнесла:
   "О те, кто готов помочь несчастным влюбленным!
   Страстей и любви огонь и жжет и клеймит нас.
   И что б вы ни сделали, мы были достойны;
   Просили защиты мы - не будьте злорадны.
   Ведь горе постигло нас и с ним униженье,
   И все, что хотите, нам вы можете сделать.
   Какая же слава вам убить нас в дому своем?
   Боюсь я, что с нами вы тогда согрешите".
   "Клянусь Аллахом, хорошо, о Джафар! - воскликнул халиф, - я  в  жизни
не слышал голоса певицы, подобного этому!" А Джафар спросил:  "Быть  мо-
жет, гнев халифа оставил его?" - "Да, оставил", - сказал халиф  и  спус-
тился с дерева вместе с Джафаром, а потом он обратился к Джафару и  ска-
зал: "Я хочу войти и посидеть с ними и услышать пенье этой девушки предо
мной". - "О повелитель правоверных, - отвечал Джафар, - если ты  войдешь
к ним, они, может быть, смутятся, а шейх Ибрахим - тот умрет от страха".
Но халиф воскликнул: "О Джафар, непременно научи меня, как мне придумать
хитрость и войти к ним, чтобы они не узнали меня".
   И халиф с Джафаром отправились в сторону Тигра, размышляя об этом де-
ле, и вдруг видят, рыбак стоит и ловит рыбу под окнами дворца.
   А как-то раньше халиф крикнул шейха Ибрахима и спросил его: "Что  это
за шум я слышу под окнами дворца?" - и шейх Ибрахим ответил: "Это голоса
рыбаков". И тогда халиф сказал ему: "Пойди удали их отсюда", - и рыбаков
не стали туда пускать.
   А когда наступила эта ночь, пришел рыбак, по имени Карим,  и  увидел,
что ворота в сад открыты, и сказал: "Вот время небрежности! Я воспользу-
юсь этим и половлю теперь рыбу!" И он взял свою сеть и закинул ее в  ре-
ку, и вдруг халиф, один, остановился над его головой. И халиф узнал  его
и сказал: "Карим!" - и тот обернулся, услышав, что его называют по  име-
ни, и когда он увидел халифа, у него затряслись поджилки, и он  восклик-
нул: "Клянусь Аллахом, о повелитель правоверных, я сделал это не для то-
го, чтобы посмеяться над приказом, но бедность и семья побудили меня  на
то, что ты видишь!"
   "Полови на мое имя", - сказал халиф. И рыбак подошел, обрадованный, и
закинул сеть и подождал, пока она растянется до конца я  установится  на
дне, а потом он потянул ее к себе и вытянул всевозможную рыбу.
   И халиф обрадовался этому и сказал: "Карим, сними с себя  одежду!"  И
тот скинул свое платье (а на нем был кафтан из грубой шерсти,  с  сотней
заплаток, где было немало хвостатых вшей) и снял с головы тюрбан,  кото-
рый он вот уже три года не разматывал, но всякий раз, увидев тряпку,  он
нашивал ее на него.
   И когда он скинул свой кафтан и тюрбан, халиф снял с себя две  шелко-
вые одежды - александрийскую и баальбекскую [68] - и  плащ  и  фарджию  и
сказал рыбаку: "Возьми их и надень". А халиф надел кафтан рыбака  и  его
тюрбан и прикрыл себе лицо платком и сказал рыбаку: "Уходи к своему  де-
лу", - и рыбак поцеловал ноги халифа, и поблагодарил его, и сказал:
   "Ты был милостив, и не скрою я благодарности
   И во всех делах целиком меня обеспечил ты.
   Благодарен я на всю жизнь тебе, а когда умру,
   За меня мой прах воззовет в гробу с благодарностью".
   И рыбак еще не окончил своего стихотворения, как вши уже заползали по
коже халифа, и тот стал хватать их с шеи правой и левой рукой и  кидать,
и сказал: "О рыбак, горе тебе, поистине много вшей в этом кафтане!" - "О
господин, отвечал рыбак, - сейчас тебе больно, а пройдет неделя, и ты не
будешь чувствовать их и не станешь о них думать". И  халиф  засмеялся  и
воскликнул: "Горе тебе! Оставлю я этот кафтан на теле!" - "Я  хочу  ска-
зать тебе слово, - сказал рыбак. "Говори, что у тебя  есть",  -  отвечал
халиф. "Мне пришло на ум, о повелитель правоверных, -  сказал  рыбак,  -
что раз ты захотел научиться ловить рыбу, чтобы у тебя было в руках  по-
лезное ремесло, этот кафтан тебе подойдет".
   И халиф засмеялся словам рыбака, а затем рыбак повернул  своей  доро-
гой, а халиф взял корзину с рыбой, положил сверху немного зелени и  при-
шел с нею к Джафару к остановился перед ним. И Джафар подумал,  что  это
Карим, рыбак, и испугался за него и сказал: "Карим, что привело тебя сю-
да? Спасайся! Халиф сегодня в саду, и если он тебя увидит - пропала твоя
шея". И, услышав слова Джафара, халиф рассмеялся, и когда он рассмеялся,
Джафар узнал его и сказал: "Быть может, ты наш владыка султан?"  -  "Да,
Джафар, - отвечал халиф, - ты мой везирь, и мы с тобой пришли сюда, а ты
меня не узнал; гик как же узнает меня шейх Ибрахим, да еще пьяный?  Стой
на месте, пока я не вернусь к тебе!" И Джафар отвечал: "Слушаю и повину-
юсь!"
   И потом халиф подошел к дверям дворца и  постучал  легким  стуком,  и
Нур-ад-дин сказал: "Шейх Ибрахим, в двери дворца стучат". - "Кто у  две-
рей?" - спросил шейх Ибрахим. И халиф сказал: "Я, шейх Ибрахим", - и тог
спросил: "Кто ты?" - и халиф ответил: "Я, Карим, рыбак. Я услышал, что у
тебя гости, и принес тебе немного рыбы. Она хорошая".
   И, услышав упоминание о рыбе, Нур-ад-дин и его  невольница  обрадова-
лись и сказали: "О господин, открой ему, и пусть он  принесет  нам  свою
рыбу". И шейх Ибрахим открыл дверь, и халиф вошел, будучи в обличий  ры-
бака, и поздоровался первым, и шейх Ибрахим сказал  ему:  "Привет  вору,
грабителю и игроку! Пойди покажи нам рыбу, которую ты принес!"  И  халиф
показал им рыбу, и они посмотрели и видят -  рыба  живая,  шевелится,  и
тогда невольница воскликнула: "Клянусь Аллахом, господин, эта рыба хоро-
ша! Если бы она была жареная!""Клянусь Аллахом, госпожа моя, ты права! -
ответил шейх Ибрахим и затем сказал халифу: Почему ты не принес эту рыбу
жареной? Встань теперь, изжарь ее и подай нам". - "Сейчас я вам ее изжа-
рю и принесу", - отвечал халиф, и они сказали: "Живо!"
   И халиф побежал бегом и, придя к Джафару, крикнул: "Джафар!"  -  "Да,
повелитель правоверных, все хорошо?" - ответил Джафар, и  халиф  сказал:
"Они потребовали от меня рыбу жареной". - "О повелитель  правоверных,  -
сказал Джафар, - подай ее, я им ее изжарю". Но халиф  воскликнул:  "Кля-
нусь гробницей моих отцов и дедов, ее изжарю только я, своей рукой!"
   И халиф подошел к хижине садовника и, поискав там, нашел все, что ему
было нужно, даже соль, шафран и майоран и прочее и, подойдя  к  жаровне,
повесил сковороду и хорошо поджарил рыбу, а когда она была готова, поло-
жил ее на лист банана, и взял из сада лимон и сухих плодов, и принес ры-
бу и поставил ее перед ними.
   И девушка с юношей и шейх Ибрахим подошли и стали есть, а покончив  с
сдой, они вымыли руки, и Нурад-дин сказал: "Клянусь Аллахом,  рыбак,  ты
оказал нам сегодня вечером прекрасную милость!" И он положил руку в кар-
ман и вынул ему три динара из тех динаров, что дал ему Санджар, когда он
выходил в путешествие, и сказал: "О рыбак, извини меня! Если бы ты  знал
меня до того, что со мной случилось, я бы, наверное, удалил горечь  бед-
ности из твоего сердца, но возьми это по мере благословения  Аллаха!"  И
он кинул динары халифу, и халиф взял их и поцеловал и убрал (а при  всем
этом халиф желал только послушать девушку, когда она будет петь).
   И халиф сказал Нур-ад-дину: "Ты поступил хорошо и был милостив, но  я
хочу от твоей всеобъемлющей милости, чтобы эта девушка спела нам  песню,
и я бы послушал". И тогда Нур-ад-дин сказал: "Анис аль-Джалис!" - и  она
отвечала: "Да!" - а он  сказал  ей:  "Заклинаю  тебя  жизнью,  спой  нам
что-нибудь ради этого рыбака, он хочет тебя послушать!"
   И, услышав слова своего господина, девушка взяла лютню, настроила  се
струны, прошлась по ним и произнесла:
   "О гибкая! Пальцами коснулась струн она
   И душу похитила, до них лишь дотронувшись.
   Запела, и пением вернула оглохшим слух,
   И крикнул: "Поистине, прекрасно!" - немой тогда.
   А потом она заиграла на диковинный лад, так что ошеломила умы, и про-
изнесла такие стихи:
   "Вы почтили нас, избрав жилищем город наш,
   И прогнал ваш блеск потемки мрачной ночи.
   Так пристойно мне надушить мой дом и мускусом,
   И камфарой, и розовой водою".
   И халиф пришел тут в восторг, и волнение одолело его, и  от  сильного
восторга он не мог удержаться и воскликнул:  "Хорошо,  клянусь  Аллахом!
хорошо, клянусь Аллахом! хорошо, клянусь Аллахом!" - а Нур-ад-дин  спро-
сил его: "О рыбак, понравилась ли тебе  невольница?"  И  халиф  отвечал:
"Да, клянусь Аллахом!" - и тогда Нур-аддин сказал: "Она мой подарок  те-
бе, - подарок благородного, который не отменяет подарков и не берет  об-
ратно даров".
   И затем Нур-ад-дин поднялся на ноги и, взяв плащ, бросил его рыбаку и
велел ему выйти и уходить с девушкой, и девушка посмотрела на Нур-ад-ди-
на и сказала: "О господин, ты уходишь не прощаясь! Если уже это неизбеж-
но, постой, пока я с тобой прощусь и изъясню тебе свое состояние". И она
произнесла такие стихи:
   "Тоска и страдание и память о днях былых
   Мне тело измучили и сделали призраком.
   Любимый, не говори: "Без нас ты утешишься".
   В одном положенье я - страданья не кончились.
   И если бы кто-нибудь мог плавать в слезах своих,
   Наверно была б я тем, кто первый в слезах поплыл.
   О те, к кому страсть теперь владеет душой моей,
   Как смесь из вина с водой над чашею властвует -
   Разлука приблизилась, которой боялась я,
   О ты, к кому страсть с душой и сердцем игру вела!
   О славный Хакана сын, нужда и мечта моя!
   О ты, к кому страсть души на миг не оставила!
   Ты ради меня врагом царю и владыке стал
   И ныне вдали живешь от близких и родины.
   Не дай же Аллах тебе, владыка, скучать по мне!
   Кариму ты дал меня, да будет прославлен он".
   И когда она окончила стихотворение, Нур-ад-дин ответил ей такими сти-
хами:
   "В день разлуки она со мною простилась
   И сказала, в волнении страсти рыдая:
   "Что же будешь, когда уйду я, ты делать!"
   Я ответил: "Спроси того, кто не умер".
   И когда халиф услышал в стихах ее слова: "Кариму ты дал меня", -  его
стремление к ней увеличилось, но ему стало тяжело и трудно разлучить их,
и он сказал юноше: "Господин мой, девушка упомянула  в  стихах,  что  ты
стал врагом ее господину и обладателю. Расскажи же мне, с кем ты враждо-
вал и кто тебя разыскивает". - "Клянусь  Аллахом,  о  рыбак,  -  отвечал
Нур-ад-дин, - со мной и с этой невольницей произошла удивительная  исто-
рия и диковинное дело, и будь оно написано иглами в уголках  глаза,  оно
бы послужило назиданием для поучающихся!" И халиф спросил:  "Не  расска-
жешь ли ты нам о случившемся с тобою деле и не осведомишь ли нас о твоей
истории? Быть может, тебе будет в этом облегчение,  ведь  помощь  Аллаха
близка". - "О рыбак, - спросил тогда Нур-ад-дин, - выслушаешь ли ты  наш
рассказ в нанизанных стихах в рассыпанной речи?" И халиф ответил:  "Рас-
сыпанная речь - слова, а стихи - нанизанные жемчужины".
   И тогда Нур-ад-дин склонил голову к земле и произнес такие стихи:
   "Друг любимый, со сном давно я расстался,
   И безмерно вдали от родины горе.
   Мой родитель любил меня и был нежен,
   По оставил меня и лег он в могилу.
   И случилось потом со мной дел немало,
   И разбили совсем они мое сердце.
   Приобрел мне рабыню он с нежным телом,
   Ветви ивы смущает стан ее гибкий.
   И наследство потратил я на рабыню
   Или щедро раздал его благородным.
   И в заботе я свел ее на продажу,
   Хоть страдать от разлуки с ней не хотел я.
   Но как только воззвал о ней зазыватель,
   Набавлять стал старик один развращенный.
   И разгневан я был тогда сильным гневом
   И рабыню из рук наемников вырвал.
   И ударил злодей меня в сильной злобе,
   И огнями раздора тут запылал он.
   И рукой я от гнева бил его правой,
   Вместе с левой, пока душа исцелилась.
   И в испуге домой тогда я вернулся,
   И укрылся, врагов боясь, в своем доме.
   И правитель велел тотчас захватить нас,
   Но привратник пришел ко мне благородный,
   Намекая, чтоб дальше я удалился
   И исчез бы, завистникам на несчастье.
   И ушли мы, покинув дом темной ночью,
   И хотели жилья искать мы в Багдаде.
   Лет со мною былых богатств уже больше,
   Сверх того, что я дал, рыбак, тебе раньше.
   Но даю я тебе любимую сердца -
   Будь уверен, что душу я тебе отдал",

   И когда он кончил свои стихи,  халиф  сказал  ему:  "О  господин  мой
Нур-ад-дин, изложи мне твое дело", - и Нур-ад-дин рассказал ему свою ис-
торию с начала до конца. И когда халиф понял, каково его  положение,  он
спросил: "Куда ты сейчас направляешься?" - "Земля Аллаха обширны", - от-
вечал Нур-аддин. И халиф сказал: "Вот я напишу тебе бумажку, доставь  ее
султану Мухаммеду ибн Сулейману аз-Зейни, и когда он прочтет ее, он  ни-
чем тебе не повредит и не обидит тебя..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Тридцать восьмая ночь

   Когда же настала тридцать восьмая ночь, она сказала: "Дошло до  меня,
о счастливый царь, что халиф сказал Нур-ад-дину Али: "Я напишу тебе  за-
писку, которую ты доставишь султану Мухаммеду ибн Сулейману аз-Зейни,  и
когда он прочтет ее, ее не сделает тебе вреда". И Нур-ад-дин  Али  воск-
ликнул: "А разве есть в мире рыбак, который переписывается с царями? По-
добной вещи не бывает никогда!" - "Ты прав, - отвечал халиф, - но я ска-
жу тебе причину: знай, что мы с ним читали в одной школе у одного учите-
ля, и я был его старшим, а впоследствии его настигло счастье, и он  стал
султаном, а мою судьбу Аллах переменил и сделал меня рыбаком.  По  я  не
посылал к нему с просьбой без того, чтобы он не исполнил ее, и если бы я
каждый день посылал ему тысячу просьб, он бы их наверное исполнил".
   И, услышав его слова, Нyр-ад-дин сказал: "Хорошо, пиши, а  я  посмот-
рю". И халиф взял чернильницу и калам и написал славословия, а вслед  за
тем: "Это письмо от Харуна ар-Рашида, сына аль-Махди, его высочеству Му-
хаммеду ибн Сулейману аз-Зейни, охваченному моей  милостью,  которого  я
сделал моим наместником над частью моего государства. Это письмо достиг-
нет тебя вместе с Нур-ад-дином Али ибн Хаканом, сыном везиря,  и  в  тот
час, когда он прибудет к вам, сложи с себя власть и назначь  его,  и  не
перечь моему приказу. Мир тебе!"
   Потом он отдал письмо Нур-ад-дину Али ибн Хакану, и  Нур-ад-дин  взял
письмо и поцеловал его и положил в тюрбан и тотчас же отправился в путь,
вот что с ним было.
   Что же касается халифа, то шейх Ибрахим посмотрел на него,  когда  он
был в образе рыбака, и воскликнул: "О самый низкий из рыбаков, ты принес
нам пару рыб, стоящих двадцать полушек, взяв три динара, и  хочешь  заб-
рать и девушку тоже!" И халиф, услышав его слова,  закричал  на  него  и
кивнул Масруру, и тот показался и ринулся на шейха. А Джафар послал  од-
ного мальчика из детей, бывших в саду, к дворцовому привратнику и потре-
бовал от него царскую одежду, и мальчик ушел и принес одежду и поцеловал
землю между руками халифа, и халиф снял то, что было на нем, и надел  ту
одежду.
   А шейх Ибрахим сидел на скамеечке, и халиф стоял и смотрел,  что  бу-
дет, и тут шейх Ибрахим оторопел и растерялся и стал кусать пальцы,  го-
воря: "Посмотри-ка! Сплю я или бодрствую?" - "О шейх Ибрахим, что  озна-
чает твое состояние?" - спросил халиф, и тогда шейх Ибрахим  очнулся  от
опьянения и кинулся на землю и произнес:
   "Прости мне проступок мой, - споткнулась моя нога, -
   Ведь ищет раб милости всегда у господ своих.
   А сделал, что требует проступок, признавшись в нем,
   Но где ж то, что требуют прощенье и милости?"
   И халиф простил его и приказал, чтобы девушку доставили во дворец,  и
когда она прибыла во дворец, халиф отвел отдельное помещение ей одной  и
назначил людей, чтобы ей служить, и сказал ей: "Знай, что я послал твое-
го господина султаном в Басру, и, если захочет Аллах великий, мы  отпра-
вим ему почетную одежду и отошлем тебя к нему". Вот что случилось с эти-
ми.
   Что же касается Нур-ад-дина Али ибн Хакана, то он ехал не переставая,
пока не достиг Басры, а потом он пришел ко дворцу султана и издал  гром-
кий крик, и султан услышал его и потребовал к себе. И представ между его
руками, Нур-ад-дин поцеловал землю и вынул бумажку и  подал  ее  ему,  и
когда султан увидел заглавные строки письма, написанные почерком повели-
теля правоверных, он поднялся и встал на ноги и поцеловал их три раза  и
воскликнул: "Внимание и повиновение Аллаху великому и повелителю  право-
верных!"
   Потом он призвал четырех судей и эмиров и хотел снять с себя  власть,
но вдруг явился везирь - тот, альМуин ибн-Сави. И султан дал ему  бумаж-
ку, и везирь, прочтя ее, изорвал ее до конца и взял в рот и  разжевал  и
выбросил, и султан крикнул ему, разгневанный: "Горе тебе, что тебя побу-
дило к таким поступкам?" А везирь отвечал ему: "Клянусь твоей жизнью,  о
владыка султан, этот не видался не с халифом, ни с его везирем. Это  ви-
сельник, злокозненный дьявол; ему попалась какая-то пустая бумажка,  на-
писанная почерком халифа, и он приспособил ее к своей цели. И  халиф  не
посылал его взять у тебя власть, и у него нет ни благородного указа,  ни
грамоты о назначении. Он не пришел от халифа, никогда, никогда, никогда!
И если бы это дело случилось, халиф бы наверное  прислал  вместе  с  ним
придворного или везиря, по он пришел один".
   "Так как же поступить?" - спросил султан, и  везирь  сказал:  "Отошли
этого юношу со мною, - я возьму его от тебя и пошлю его с  придворным  в
город Багдад. И если его слова правда, он привезет нам благородный  указ
и грамоту; если же он не привезет их, я возьму  должное  с  этого  моего
обидчика". И, услышав слова везиря альМуина  ибн  Сави,  султан  сказал:
"Делай с ним что хочешь!"
   И везирь взял его от султана и отвел в свой дом " крикнул своих слуг,
и они разложили его и били, пока он не обеспамятел. И он наложил ему  на
ноги тяжелые оковы и привел его в тюрьму и крикнул тюремщика, и тот при-
шел и поцеловал землю между руками везиря (а этого тюремщика  звали  Ку-
тейт). И везирь сказал ему: "О Кутейт, я хочу, чтобы ты  взял  и  бросил
его в один из подвалов, которые у тебя в тюрьме, и пытал бы его ночью  и
днем!" И тюремщик отвечал: "Внимание и повиновение!"
   А потом тюремщик ввел Нур-ад-дина в тюрьму и  запер  дверь,  и  после
этого он велел обмести скамью, стоявшую за дверью, и накрыть ее подстил-
кой и ковром и посадил на нее Нур-ад-дина и расковал его оковы и  был  к
нему милостив. И везирь каждый день посылал к тюремщику и приказывал ему
бить Нур-ад-дина, но тюремщик защищал его  от  этого  в  течение  сорока
дней.
   А когда наступил день сорок первый, от халифа пришли подарки, и, уви-
дав их, султан был ими доволен и посоветовался  с  везирем  относительно
них, и кто-то сказал: "А может быть, это подарки для нового султана?"  И
сказал везирь аль-Муин ибн Сави: "Самым подходящим было бы убить  его  в
час его прибытия". И султан воскликнул: "Клянусь  Аллахом,  ты  напомнил
мне о нем! Пойди приведи его и отруби ему  голову".  И  везирь  отвечал:
"Слушаю и повинуюсь! - и поднялся и сказал: Я хочу, чтобы в городе  кри-
чали: "Кто хочет посмотреть на казнь Нур-ад-дина пль ибн  Хакана,  пусть
приходит ко дворцу!" И придет и сопровождающий и  сопровождаемый,  чтобы
посмотреть, и я исцелю свою душу и повергну в горе Завистников". -  "Де-
лай что хочешь", - сказал ему султан.
   И везирь пошел, счастливый и радостный, и пришел к вали и  велел  ему
кричать, как мы упомянули.
   А когда люди услышали глашатая, они огорчились и заплакали - все, да-
же мальчики в школах и торговцы в лавках.  И  люди  вперегонки  побежали
захватить места, чтобы посмотреть на это, а некоторые  пошли  к  тюрьме,
чтобы прийти с Нур-ад-дином. Везирь же отправился с десятью невольниками
в тюрьму, и тюремщик Кутейт спросил его: "Что ты хочешь, наш владыка ве-
зирь?" - "Приведи мне этого висельника", - сказал везирь, и тюремщик от-
ветил: "Он в самом зловещем положении - так много я его бил".
   А потом тюремщик вошел и увидел, что Нур-ад-дин говорит такие стихи:
   "Кто поможет мне, кто поддержку даст мне в горе?
   Велика болезнь, нелегко найти лекарство.
   Истомило сердце и душу мне отдаление
   И друзей моих судьба сделала врагами.
   И найду ль среди вас я, о люди, друга мне нежного,
   Чтоб мог сжалиться и ответить он на зов мой?
   Как ничтожна смерть для меня теперь с забытьем ее,
   И на благо жизни пресек давно я надежду.
   О господь мой, тем, кто ведет нас всех, благовсстником,
   Тобой избранным, океаном знаний, владыкою
   Всех ходатаев заклинаю я - отпусти мне грех
   И спаси меня и тоску и горе смягчи мне".
   И тогда тюремщик снял с него чистую одежду, надел на него две грязные
рубахи и отвел его к везирю, и Нурад-дин посмотрел, и вдруг  видит,  что
это его враг, который стремится его убить. И, увидав его, он заплакал  и
спросил его: "Разве ты в безопасности от судьбы? Или не слышал  ты  слов
поэта:
   Где теперь Хосрои, где деспоты эти первые,
   Что собрали клады? Но нет тех кладов и их уж нет!"
   "Знай о везирь, - сказал он потом, - что лишь Аллах, да будет он пре-
вознесен и прославлен, творит то, что хочет". И везирь возразил: "О Али,
ты пугаешь меня этими словами? Я сегодня отрублю тебе  голову  наперекор
жителям Басры и не стану раздумывать, и пусть судьба делает что хочет. Я
не посмотрю на твои увещания и посмотрю лишь на слова поэта:
   Пускай судьба так делает, как хочет,
   Спокоен будь о том, что судьба свершила.
   А как прекрасны слова другого:
   Кто прожил после врагов своих
   Хоть день - тот цели достиг уже".
   И потом везирь приказал своим слугам взвалить Нурад-дина на спину му-
ла, и слуги, которым было тяжело это сделать, сказали Нур-ад-дину:  "Дай
нам побить его камнями и разорвать его, если даже пропадут  наши  души".
Ко Нур-ад-дин Али отвечал им: "Ни за что не делайте этого. Разве  вы  не
слышали слов поэта, сказавшего:
   Прожить я должен срок, судьбой назначенный,
   А кончится ряд дней его - смерть мне,
   И если б львы меня втащили в логово -
   До времени меня не сгубить им".
   И потом они закричали о Нур-ад-дине: "Вот наименьшее воздаяние  тому,
кто возводит на царей ложное!" И его до тех пор возили по Басре, пока не
остановились под окнами дворца, и тогда его поставили на ковре крови,  и
палач подошел к нему и сказал: "О господин мой,  я  подневольный  раб  в
этом деле. Если у тебя есть какое-нибудь желание - скажи мне,  и  я  его
исполню: твоей жизни осталось только на то время, пока султан не покажет
из окна лицо".
   И тогда Нур-ад-дин посмотрел направо и налево и назад и вперед и про-
изнес:
   "Я видел - уж тут палач, и меч, и ковер его -
   И крикнул: "Унижен я и в горе великом!
   Ужель не поможет мне средь вас благосклонный друг? -
   Спросил я, - так дайте же на призыв ответ мне".
   Прошло уж мне время жить, и гибель пришла моя;
   Но кто ради райских благ меня пожалеет
   И взглянет, каков я стал, и муки смягчит мои,
   И чашу с водой мне даст, чтоб меньше страдал я?"
   И люди стали плакать о нем, и палач встал и взял чашку воды  и  подал
ее Нур-ад-дину, но везирь поднялся с места и ударил рукой кружку с водой
и разбил ее  и  закричал  на  палача,  приказывая  ему  отрубить  голову
Нур-ад-дину.
   И тогда палач завязал Нур-ад-дину глаза, и народ закричал на  везиря,
и поднялись вопли и умножились вопросы одних к другим, и когда  все  это
было, вдруг взвилась пыль, и клубы ее наполнили воздух и равнину.
   И когда увидел это султан, который сидел во  дворце,  он  сказал  им:
"Посмотрите, в чем дело", - а везирь воскликнул: "Отрубим  этому  голову
сначала!" Но султан возразил: "Подожди ты, пока увидим, в чем дело".
   А эта пыль была пыль, поднятая Джафаром Бармакидом, везирем халифа, и
теми, кто был с ним, и причиной их прихода было  то,  что  халиф  провел
тридцать дней, не упоминая о деле Али ибн Хакана, и никто ему о  нем  не
говорил, пока он не подошел в какую-то ночь к комнате Анис аль-Джалис  и
не услышал, что она плачет и произносит красивым и приятным голосом сло-
ва поэта:
   "Твой призрак всегда, вдали и вблизи, со мною,
   А имя твое не может язык покинуть".
   И ее плач усилился, и вдруг халиф открыл дверь и вошел  в  комнату  и
увидел Анис аль-Джалис, которая плакала, а она, увидав халифа, упала  на
землю и поцеловала его ноги три раза, а потом произнесла:
   "О ты, кто корнями чист и славен рождением,
   О ветвь плодов вызревших, о древо цветущее!
   Напомню обет тебе, что дать соизволил ты,
   Прекрасный по качествам. Побойся забыть его!"
   И халиф спросил ее: "Кто ты?" - и она сказала:
   "Я подарок тебе от Али ибн Хакана и хочу исполнения обещания, данного
мне тобою, что ты пошлешь меня к нему с почетным подарком; я  здесь  те-
перь уже тридцать дней не вкусила сна".
   И тогда халиф потребовал Джафара Бармакида и сказал ему:  "Джафар,  я
уже тридцать дней не слышу вестей об Али ибн Хакане, и я думаю, что сул-
тан убил его. Но, клянусь жизнью моей головы и гробницей  моих  отцов  и
дедов, если с ним случилось нехорошее дело, я непременно  погублю  того,
кто был причиною этому" хотя бы он был мне дороже всех  людей!  Я  хочу,
чтобы ты сейчас же поехал в Басру и привез сведения о правителе Мухамме-
де ибн Сулеймане аз-Зани и об Али ибн Хакане. Если ты  пробудешь  в  от-
сутствии дольше, чем требует расстояние пути, - прибавил халиф, - я сне-
су тебе голову.
   Ты знаешь, о сын моего дяди, о деле Нур-ад-дина Али и о  том,  что  я
послал его с письмом от меня. И если ты увидишь, о сын моего  дяди,  что
правитель поступил не согласно с тем, что я послал  сообщить  ему,  вези
его и вези также везиря аль-Муина ибн Сави в том виде,  в  каком  ты  их
найдешь. И не отсутствуй больше, чем того требует расстояние пути".
   И Джафар отвечал: "Внимание и повиновение!" - и затем  он  тотчас  же
собрался и ехал, пока не прибыл в Басру, и, обгоняя друг друга, устреми-
лись к царю Мухаммеду ибн Сулейману аз-Зейни вести  о  прибытии  Джафара
Бармакида.
   И Джафар прибыл и увидал эту смуту, беспорядок и давку, и  тогда  ве-
зирь Джафар спросил: "Отчего эта давка?" И ему рассказали, что  происхо-
дит с Нур-ад-дином Али ибн Хаканом, и, услышав их слова, Джафар поспешил
подняться к султану и приветствовал его и осведомил его о том, зачем  он
приехал и о том, что если с Али ибн Хаканом случилось дурное дело,  сул-
тан погубит тех, кто был причиной этому. После этого он схватил  султана
и везиря аль-Муина ибн Сави и заточил их и приказал выпустить Нур-ад-ди-
на Али ибн Хакана и посадил его султаном на место султана Мухаммеда  ибн
Сулеймана аз-Зейни.
   И он провел в Басре три дня - время угощения гостя, - а когда настало
утро четвертого дня, Али ибн Хакан обратился к Джафару и сказал ему:  "Я
чувствую желание повидать повелителя правоверных". И Джафар сказал тогда
царю Мухаммеду ибн Сулейману аз-Зейни: "Снаряжайся в путь,  мы  совершим
утреннюю молитву и поедем в Багдад", - и царь отвечал: "Внимание и пови-
новение!"
   И они совершили утреннюю молитву, и все поехали, и с ними был  везирь
аль-Муин ибн Сави, который стал раскаиваться в том, что он сделал. А что
касается Нур-аддина Али ибн Хакака, то он ехал рядом с Джафаром,  и  они
ехали до тех пор, пока не достигли Багдада, Обители Мира.
   После этого они вошли к халифу и, войдя к  нему,  рассказали  о  деле
Нур-ад-дина и о том, как они нашли его близким к смерти. И  тогда  халиф
обратился к Али ибн Хакану и сказал ему: "Возьми этот меч  и  отруби  им
голову твоего врага".
   И Нур-ад-дин взял меч и подошел к аль-Муину ибн Сави, и тот посмотрел
на него и сказал: "Я поступил по своей природе, ты поступи по своей".  И
Нур-ад-дин бросил меч из рук и посмотрел на халифа и сказал: "О  повели-
тель правоверных, он обманул меня этими словами! - И он произнес:
   Обманул его я уловкою, как явился он, -
   Ведь свободного обмануть легко речью сладкою".
   "Оставь его ты, - сказал тогда халиф и крикнул Масрур,  -  О  Масрур,
встань ты и отруби ему голову!" - и Масрур встал и отрубил ему голову.
   И тогда халиф сказал Али ибн Хакану: "Пожелай от меня чего-нибудь". -
"О господин мой, - отвечал Нурад-дин, - нет мне нужды владеть Басрой,  я
хочу только быть почтенным службою тебе и видеть твое лицо". И халиф от-
вечал: "С любовью и удовольствием!"
   Потом он позвал ту невольницу, Анис аль-Джалис, и она появилась перед
ним, и халиф пожаловал их обоих и дал им дворец  из  дворцов  Багдада  и
назначил им выдачи, а Нур-ад-дина он сделал своим сотрапезников,  и  тот
пребывал у него в приятнейшей жизни, пока не застигла его смерть".


   Рассказ о Ганиме ибн Айюбе

   Но рассказ о двух везирях и Анисаль-Джалис не удивительнее повести  о
купце и его детях", - продолжала Шахразада.
   "А как это было?" - спросил Шахрияр.
   И Шахразада сказала: "Дошло до меня, о счастливый  царь,  что  был  в
древние времена и минувшие века и столетия один купец, у которого  води-
лись деньги. Еще был у него сын, подобный луне в ночь полнолуния,  крас-
норечивый языком, по имени Ганим ибн Айюб, порабощенный, похищенный  лю-
бовью. А у Ганима была сестра по имени Фитна, единственная по красоте  и
прелести. И их отец скончался и оставил им денег..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Тридцать девятая ночь

   Когда же настала тридцать девятая ночь, она сказала: "Дошло до  меня,
о счастливый царь, что тог купец оставил им большое состояние  и,  между
прочим, сто тюков шелка, парчи и мешочков мускуса [69], и на  этих  тюках
было написано: "Это из того, что приготовлено для Багдада",  -  у  купца
было намерение отправиться в Багдад. А когда его взял к себе Аллах вели-
кий и прошло некоторое время, его сын забрал эти тюки и поехал в Багдад.
Это было во времена халифа Харуна ар-Рашида. И сын  простился  со  своей
матерью, близкими и согражданами перед тем, как уехать, и выехал,  пола-
гаясь на Аллаха великого, и Аллах начертал ему благополучие, пока он  не
достиг Багдада, и с ним было множество купцов. И он нанял себе  красивый
дом и устлал его коврами и подушками и повесил в нем занавески и  помес-
тил в доме эти тюки и мулов и верблюдов и сидел,  пока  не  отдохнул,  а
купцы и вельможи Багдада приветствовали его. А потом он взял  узел,  где
было десять отрезов дорогой материи, на которых была написана их цена, и
отправился на рынок. И купцы встретили его словами: "Добро  пожаловать!"
- и приветствовали его и оказали почет и помогли ему спешиться и посади-
ли рядом со старостою рынка. Потом Ганим подал старосте узел, и тот раз-
вязал его и вынул куски материи, и староста рынка продал  для  него  эти
отрезы. И Ганим нажил на каждый динар два таких же динара. Он обрадовал-
ся и стал продавать материи и обрезы, один за другим, и  занимался  этим
целый год.
   А в начале следующего года он подошел к галерее [70], бывшей на рынке,
и увидел, что ворота ее заперты, и когда он спросил о причине этого, ему
сказали: "Один из купцов умер, и все купцы ушли, чтобы быть на его похо-
ронах. Не хочешь ли ты получить небесную награду, отправившись с  ними?"
И Ганим отвечал: "Хорошо!" - и спросил о месте погребения. И ему указали
это место, и он совершил омовение и шел с купцами, пока они не  достигли
места молитвы и не помолились об умершем, а потом все купцы пошли  перед
носилками на кладбище, и Ганим последовал за ними в смущении.
   А они вышли с носилками из города и, пройдя меж гробниц, дошли до мо-
гилы и увидели, что родные умершего уже  разбили  над  могилой  палатку,
принесли свечи и светильники. И затем мертвого закопали,  и  чтецы  сели
читать Коран над его могилой, и купцы тоже сели, и Ганим ибн Айюб сел  с
ними, и смущение одолело его, и он говорил про себя: "Я не могу оставить
их и уйду вместе с ними".
   И они просидели, слушая Коран, до времени ужина, и им подали  ужин  и
сладкое, и они ели, пока не насытились, а потом вымыли руки  и  остались
сидеть на месте. Но душа Ганима была занята мыслями о его доме  и  това-
рах, и он боялся воров. И он сказал про себя: "Я человек чужой и  подоз-
реваемый в богатстве; если я проведу эту ночь вдали от дома, воры  укра-
дут деньги и тюки".
   И, боясь за свое имущество, он встал и, попросив разрешения, ушел  от
собравшихся, сказав, что идет по важному делу. И он шел по следам на до-
роге, пока не достиг ворот города, а в то время была полночь, и он нашел
городские ворота запертыми и не видал никого на дороге и  не  слышал  ни
звука, кроме лая собак и воя волков. И Ганим отошел назад и  воскликнул:
"Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха! Я боялся за свои деньги и шел ради
них, но нашел ворота закрытыми и теперь боюсь за свою душу!"
   После этого он повернул назад, чтобы присмотреть себе место,  где  бы
проспать до утра, и увидел усыпальницу, окруженную четырьмя стенами, где
росла пальма, и там была открывая дверь из камня.  И  он  вошел  в  усы-
пальницу и хотел заснуть, но сон не шел к нему. Его охватил страх и тос-
ка, так как он был среди могил. И тогда он поднялся на  ноги,  и  открыл
дверь гробницы, и посмотрел - и вдруг видит: вдали, со стороны городских
ворот, свет. И, пройдя немного, он увидал, что этот свет на дороге  дви-
жется к той гробнице, где он находился. И тут Ганим испугался за себя и,
поспешив закрыть дверь, стал взбираться на  пальму,  и  влез  наверх,  и
спрятался в ее маковке.
   А свет все приближался к гробнице понемногу, понемногу,  пока  совсем
не приблизился к усыпальнице. Ганим присмотрелся и увидал  трех  негров:
двое несли сундук, а у третьего в руках был фонарь и топор.
   Когда они подошли к усыпальнице, один из негров, несших сундук, воск-
ликнул: "Что это, Сауаб!", а другой негр отвечал: "Что с  тобой,  о  Ка-
фур?" И первый сказал: "Разве не были мы здесь в вечернюю пору и не  ос-
тавили дверь открытой?" - "Да, эти слова правильны", - отвечал другой, и
первый сказал: "А вот она закрыта и заперта на засов!" И  тогда  третий,
который нес топор и свет (а звали его Бухейтом), сказал им: "Как мало  у
вас ума! Разве вы не знаете, что владельцы садов выходят  из  Багдада  и
гуляют здесь, и, когда их застанет вечер, они прячутся здесь и  запирают
за собой дверь, боясь, что черные, вроде  нас,  схватят  их,  изжарят  и
съедят?" И они ответили: "Ты прав; клянемся Аллахом, нет среди  нас  ум-
нее, чем ты". - "Вы мне не поверите, - сказал Бухейт, - пока мы не  пой-
дем в гробницу и не найдем там кого-нибудь. Я думаю, что когда он  заме-
тил свет и увидел нас, он убежал со страху и забрался на  верхушку  этой
пальмы".
   И когда Ганим услышал слова раба, он произнес  про  себя:  "О,  самый
проклятый из рабов! Да не защитит тебя Аллах за этот ум  и  за  все  это
знание! Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Что те-
перь освободит меня от этих негров?"
   А те, что несли сундук, сказали тому, у которого был топор: "Влезь на
стену и отвори нам дверь, о Бухейт, мы устали нести сундук на наших  ше-
ях. А когда ты откроешь нам дверь, тебе будет от нас один из  тех,  кого
мы схватим. Мы изжарим его тебе искусно своими руками, так что не пропа-
дет ни капли его жира!" - "Я боюсь одной вещи, о которой  я  подумал  по
малости моего ума, - отвечал Бухейт. - Перебросим сундук за стену - ведь
здесь наше сокровище". - "Если мы его бросим,  он  может  разбиться",  -
возразили они, но Бухейт сказал: "Я боюсь, что в гробнице прячутся  раз-
бойники, которые убивают людей и крадут вещи, потому что, когда наступа-
ет вечер, они укрываются в таких местах и делят добычу". - "О малоумный,
разве они могут войти сюда?" - сказали ему те двое,  что  несли  сундук.
Потом они понесли сундук и, взобравшись на стену, спустились  и  открыли
дверь, а третий негр, то есть Бухейт, стоял перед ними с фонарем,  топо-
ром и корзиной, в которой было немного цемента.
   А после этого они сели и заперли дверь, и  один  из  них  сказал:  "О
братья, мы устали идти и носить, ставить и открывать и запирать;  теперь
полночь, и у нас не осталось духу, чтобы  вскрыть  гробницу  и  закопать
сундук. Вот мы отдохнем три часа, а потом встанем и сделаем то, что  нам
нужно, и пусть каждый расскажет нам, почему его оскопили, и все,  что  с
ним случилось, с начала до конца, чтобы эта ночь скорее прошла, а мы от-
дохнули". И тогда первый, который нес фонарь (а имя  его  было  Бухейт),
сказал: "Я расскажу вам свою повесть"и ему ответили: "Говори!"

   РАССКАЗ ПЕРВОГО ЕВНУХА

   Братья, - начал он, - знайте, что, когда я был совсем маленький,  ра-
боторговец привез меня из моей страны, и мне было тогда только пять  лет
жизни. Он продал меня одному военному, у которого была дочь трех лет  от
роду. И я воспитывался вместе с нею, и ее  родные  смеялись  надо  мной,
когда я играл с девочкой, плясал и пел для нее. И мне  стало  двенадцать
лет, а она достигла десятилетнего возраста, но  мне  не  запрещали  быть
вместе с нею.
   И в один день из дней я вошел к ней, а она сидела в уединенном  месте
и как будто только вышла из бани, находившейся в доме, так как она  была
надушена благовониями и куреньями, а лицо ее походило на круг полной лу-
ны в четырнадцатую ночь. И девочка стала играть со мной, и я играл с нею
(а я в это время почти достиг зрелости), и она опрокинула меня на землю,
и я упал на спину, а девочка села верхом мне на грудь  и  стала  ко  мне
прижиматься. И она прикоснулась ко мне рукой и во мне взволновался  жар,
и я обнял ее, а девочка сплела руки вокруг моей шеи и прижалась  ко  мне
изо всех сил. И не успел я опомниться, как я прорвал ее одежду и уничто-
жил ее девственность. И, увидев это, я убежал к одному из  моих  товари-
щей. А к девочке вошла ее мать и, увидав, что с нею случилось,  потеряла
сознание, а потом она приняла предосторожности и скрыла и утаила от отца
ее состояние и выждала с нею два месяца, и они все это время звали  меня
и улещали, пока не схватили меня в том месте, где я  находился,  но  они
ничего не сказали ее отцу об этом деле из любви ко мне. А потом ее  мать
просватала ее за одного юношу-цирюльника, который брил отца  девушки,  и
дала за нее приданое от себя и обрядила ее для мужа, и при всем этом  ее
отец ничего не знал о ее положении, и они старались раздобыть ей  прида-
ное. И после этого они неожиданно схватили меня и оскопили, а  когда  ее
привели к жениху, меня сделали ее евнухом, и я шел впереди нее, куда она
ни отправлялась, все равно, шла ли она в баню, или в дом своего отца.  А
ее дело скрыли, и в ночь свадьбы над ее рубашкой зарезали птенца голубя,
и и провел у нее долгое время и наслаждался ее красотой и прелестью, це-
луясь и обнимаясь и лежа с нею, пока не умерли и она, и  ее  муж,  и  ее
мать, и ее отец, а затем меня забрали в казну, и я оказался в этом месте
и сделался вашим товарищем. Вот почему, о братья, у меня отрезали  член,
и конец".

   РАССКАЗ ВТОРОГО ЕВНУХА

   Второй негр сказал: "Знайте, о братья, что в начале моего дела, когда
мне было восемь лет, я каждый год один раз лгал работорговцам,  так  что
они между собой ссорились. И один работорговец впал из-за меня в  беспо-
койство и отдал меня в руки посредника и велел ему кричать:  "Кто  купит
этого негра с его пороком?" - "А в чем его порок?" - спросили его, и  он
сказал: "Он каждый год говорит одну ложь". И тогда один купец подошел  к
посреднику и спросил его: "Сколько давали за него денег с его  пороком?"
И посредник отвечал: "Давали шестьсот дирхемов". - "А тебе  будет  двад-
цать дирхемов", - сказал тогда купец, и посредник свел его с работоргов-
цем, и тот получил от него деньги, а посредник доставил меня в дом этого
купца и взял деньги за посредничество и ушел.
   И купец одел меня в подобающую мне одежду, и я прожил у  него,  служа
ему, весь остаток этого года, пока не начался, счастливо, новый  год.  А
год этот был благословенный, урожайный на злаки, и купцы стали ежедневно
устраивать пиры, так что каждый день собирались у одного из них, пока не
пришло время быть пиру у моего господина, в роще за городом.
   И он отправился с купцами в сад и взял все, что было им нужно из  еды
и прочего, и они сидели за едой, питьем и беседой до  полудня.  И  тогда
моему господину понадобилась одна вещь из дому, и  он  сказал  мне:  "Эй
раб, садись на мула, поезжай домой и привези от твоей  госпожи  такую-то
вещь и возвращайся скорей!" И я последовал его приказанию и отправился в
дом. И, приблизившись к дому, я принялся кричать и лить слезы, и  жители
улицы, большие и малые, собрались около меня. Жена моего господина и его
дочери услыхали мой крик, открыли ворота и спросили, в  чем  дело.  И  я
сказал им: "Мой господин сидел у старой стены со своими друзьями, и сте-
на упала на них, и когда я увидал, что с ними случилось, я сел на мула и
скорее приехал, чтобы вам рассказать".
   И, услышав это, его жена и дочери принялись кричать и рвать  на  себе
одежду и бить себя по лицу. И соседи сошлись к ним, а что до жены  моего
господина, то она опрокинула все вещи в доме, одну на другую, и  сломала
полки и разбила окна и решетки и вымазала стены грязью и индиго и сказа-
ла мне: "Горе тебе, Кафур, пойди сюда, помоги мне. Сломай  эти  шкафы  и
перебей посуду и фарфор и другое!"
   И я подошел к ней и стал с нею рушить полки в доме, со всем,  что  на
них было, и обошел крыши и все помещение, разрушая их, и  бил  фарфор  и
прочее, что было в доме, пока все не было поломано, и при этом я кричал:
"Увы, мой господин!"
   А потом моя госпожа вышла с открытым лицом, имея только покрывало  на
голове и ничего больше, и с нею вышли ее дочери и  сыновья,  и  они  мне
сказали: "Кафур, иди впереди нас и покажи нам то  место,  где  находится
твой господин, под стеною, мертвый, чтобы мы могли  извлечь  его  из-под
обломков и принести его в гробу и доставить в дом и сделать ему  хороший
вынос".
   И я пошел впереди них, крича: "Увы, мой господин!" и  они  шли  сзади
меня с открытым лицом и головой и кричали "Ах, ах!" об этом человеке.
   И на улице не осталось никого - ни мужчины, ни женщины,  ни  ребенка,
ни старухи, которая бы не шла с нами, и все они некоторое время били се-
бя вместе с нами по лицу, горько плача. И я прошел с ними весь город,  и
народ спрашивал, в чем дело, и они рассказывали, что услышали от меня, и
люди говорили: "Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха!" И  кто-то  сказал:
"Это не кто иной, как большой человек! Пойдемте к вали [71]  и  расскажем
ему". И когда они пришли к вали и рассказали ему..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
   Ночь, дополняющая до сорока

   Когда же настала ночь, дополняющая до сорока, она сказала: "Дошло  до
меня, о счастливый царь, что когда они пришли к вали  и  все  рассказали
ему, вали поднялся и сел верхом и взял с собою рабочих с лопатами и кор-
зинами, и они пошли, следуя за мной, и с ними множество народу.
   И я шел впереди них и бил себя по лицу и кричал, а моя госпожа  и  ее
дочери были сзади и вопили. И я побежал впереди них и опередил их, крича
и посыпая себе голову пылью и ударяя себя по лицу, и вбежал в тот сад, и
мой господин увидел меня, когда я бил себя по лицу и кричал:  "Увы,  моя
госпожа! Ах! Ах! Ах! Кто мне теперь остался, чтобы пожалеть меня,  после
моей госпожи! О, если бы я был за нее выкупом!"
   И, увидев меня, мой господин оторопел, и лицо  его  пожелтело,  и  он
воскликнул: "Что с тобою, Кафур, в чем дело?" И я ответил ему: "Когда ты
послал меня домой, я вошел и увидел, что стена, которая в комнате, упала
и свалилась на мою госпожу и ее детей". - "И твоя госпожа не уцелела?" -
спросил он меня. И я сказал: "Нет, клянусь Аллахом, о господин мой, ник-
то из них не остался цел, и первою умерла моя старшая госпожа". - "А це-
ла ли моя маленькая дочь?" - спросил он. И я отвечал: "Нет". И тогда  он
сказал: "А как поживает мул, на котором я езжу? Он уцелел?" - "Нет, кля-
нусь Аллахом, о господин мой, - отвечал я, - стены дома и  стены  стойла
упали на все, что там было, даже на овец, гусей и кур. Все они преврати-
лись в груду мяса, и их съели собаки, и никто из них не остался жив".  -
"И твой старший господин тоже не уцелел?" - спросил  мой  хозяин.  "Нет,
клянусь Аллахом, из них не уцелел никто, - сказал я, - в  ту  минуту  не
осталось ни дома, ни обитателей. Не осталось от них и следа.  А  что  до
овец, гусей и кур, то их съели кошки и собаки".
   И когда мой хозяин услышал мои слова, свет стал мраком перед его  ли-
цом, и он не мог владеть ни своей душой, ни своим умом, и не был в силах
стоять на ногах, - такая на него нашла слабость. И  его  спина  подломи-
лась, и он разорвал на себе одежду и выщипал себе бороду и скинул тюрбан
со своей головы и, не переставая, бил себя по лицу, пока на нем не пока-
залась кровь, и кричал: "А! О мои дети! Ах! О моя жена! Ах! Горе тому, с
кем случилось то, что случилось со мной!"
   И купцы, его товарищи, закричали из-за его крика и заплакали  с  ним,
сочувствуя его состоянию, и порвали на себе одежду. И мой господин вышел
из того сада, продолжая бить себя по лицу из-за беды, которая  его  пос-
тигла, и от сильных ударов он стал как пьяный. И когда он с купцами  вы-
ходил из ворот, они вдруг увидели большое облако пыли и услышали крики и
вопли и, посмотрев на тех, кто приближался,  увидали,  что  это  вали  и
стражники, и народ, и люди, которые смотрели,  а  родные  купца,  позади
них, кричали и вопили, горько и сильно плача.
   Первыми, кого встретил мой господин, были его жена и дети. Увидав их,
он оторопел и засмеялся и ободрился и сказал им: "Каково ваше состояние?
Что случилось с вами в нашем доме и что с вами произошло?" И, увидя его,
они воскликнули: "Слава Аллаху за твое спасение!" - бросились к нему,  а
его дети уцепились за него и кричали: "О наш отец! Слава Аллаху за  твое
спасение, о батюшка!"
   И жена его спросила: "Ты здоров? Слава Аллаху, который дал  нам  уви-
деть твое лицо благополучным!" Она была ошеломлена, и ее ум улетел, ког-
да она его увидала. "О господин, как случилось, что ты цел, ты и  купцы,
твои друзья?" - спросила она. А купец сказал: "Что случилось  с  вами  в
нашем доме?" И жена отвечала: "У нас все хорошо, мы в добром здоровье, и
наш дом не постигло никакое зло, но только твой раб Кафур приехал к  нам
с непокрытой головой, в разорванной одежде, крича: "Увы,  мой  господин!
Увы, мой господин!" И когда мы спросили его: "Что случилось,  Кафур?"  -
он сказал: "На моего господина и его друзей, торговцев,  упала  стена  в
саду, и они все умерли". - "Клянусь Аллахом, - воскликнул мой хозяин,  -
он сейчас пришел ко мне, крича: "О моя госпожа! О дети моей госпожи!"  -
и сказал: "Моя госпожа и ее дети - все умерли".
   И он посмотрел по сторонам и увидел меня с  разорванным  тюрбаном  на
голове, а я кричал и горько плакал и сыпал землю себе на голову, и тогда
он позвал меня, и я пошел к нему, и он воскликнул: "Горе тебе,  скверный
раб, сын развратницы, проклятый по породе! Что это за беды ты  натворил!
Но клянусь Аллахом, я непременно сдеру кожу с твоего мяса и отрежу  мясо
от твоих костей". - "Клянусь Аллахом, - отвечал я, - ты ничего не можешь
со мною сделать, так как ты купил меня, несмотря на мой порок, и с  этим
условием. Свидетели будут свидетельствовать против тебя.  Раз  ты  купил
меня, несмотря на мой порок, и знал о нем, а заключался он в том, что  я
каждый год говорю одну ложь. Это - половина лжи, а когда год завершится,
я скажу вторую половину, и будет целая ложь". - "О собака, сын собаки, о
самый проклятый из рабов, - закричал на меня хозяин, - разве все это по-
ловина лжи! Это большое бедствие! Уходи от меня, ты свободен  ради  лика
Аллаха!" [72] - "Клянусь Аллахом, - сказал я, - если ты  меня  освободил,
то я тебя не освобожу. Пока год не окончится, я не скажу остальной поло-
вины лжи. А когда я ее  закончу,  отведи  меня  на  рынок  и  продай  за
столько, за сколько ты меня купил, с моим пороком, но не освобождай  ме-
ня, так как нет ремесла, которым я мог бы прокормиться. А этот вопрос, о
котором я тебе сказал, относится к закону, и о нем упоминают  законоведы
в главе об освобождении раба".
   И пока мы разговаривали, подошел народ, люди и обитатели всей  улицы,
женщины и мужчины, чтобы высказать соболезнование, и пришел вали со сво-
ими людьми, и мой господин и купцы пошли к вали и рассказали ему о  про-
исшествии и о том, что это только половина лжи.
   И, услышав это от него, они нашли мою ложь  великой  и  до  крайности
удивились и стали проклинать и бранить меня, а я стоял и смеялся и гово-
рил: "Как мой господин убьет меня, когда он купил меня с этим пороком?"
   Придя в свой дом, мой господин нашел его разрушенным, и это было  де-
лом моих рук, ибо я перебил в нем вещи, стоящие много денег. И жена  его
тоже била их, но она сказала своему мужу: "Это  Кафур  разбил  посуду  и
фарфор".
   И гнев моего хозяина увеличился, и он ударил рукою об руку и  сказал:
"Клянусь Аллахом, я в жизни не видал сына прелюбодеяния, подобного этому
негру! Он говорит, что это половина лжи, так что же  будет,  если  будет
целая ложь? Он разрушит город или два города!"
   И потом, от сильного гнева, он подошел к вали, и  тот  Заставил  меня
претерпеть изрядную порку, так что я исчез из бытия и потерял  сознание,
а мой хозяин оставил меня в обмороке и привел ко мне цирюльника, который
оскопил меня и прижег мне рану, и, очнувшись, я увидел себя  евнухом.  А
мой господин сказал мне: "Как ты сжег мне сердце, лишив меня самых доро-
гих для меня вещей, так и я сжег твое сердце, лишив тебя самого дорогого
члена". И потом он взял меня и продал за самую дорогую цену, так  как  я
стал евнухом [73], и я не переставал вносить смуту в тех местах, куда ме-
ня продавали, и переходил от эмира к эмиру и от вельможи к вельможе. Ме-
ня продавали и покупали, пока я не вступил во дворец  повелителя  право-
верных, но моя душа разбита, и хитрости отказываются служить мне, ибо  я
лишился своих ядер".
   И, услышав его речи, оба негра засмеялись и сказали: "Ты дерьмо,  сын
дерьма и лжешь отвратительной ложью!" И потом они сказали третьему  нег-
ру: "Расскажи нам твою историю". И тот сказал: "О сыны моего дяди,  все,
что вы рассказывали, - пустое. Вот я расскажу вам, почему  мне  отрезали
ядра, хотя я заслуживал большего, чем это, так как я совершил блуд с мо-
ей госпожой и с сыном моего господина. По моя история длинная, и  теперь
не время ее рассказывать [74], так как утро, о сыны моего  дяди,  близко,
и, быть может, взойдет день, а с нами еще будет этот сундук, и  мы  ока-
жемся опозоренными, и пропадут наши души. Откройте-ка  дверь.  Когда  мы
отопрем ее и уйдем во дворец, я расскажу вам, почему мне отрезали ядра".
   И он взобрался наверх и спустился со стены и отпер дверь, и они вошли
и поставили свечу и стали рыть яму, по длине и ширине сундука, между че-
тырьмя могилами, и Кафур копал, а Сауаб относил землю в  корзинах,  пока
не вырыли яму в полчеловеческого роста, а потом они поставили в яму сун-
дук и снова засыпали ее землей и, выйдя из  гробницы,  закрыли  дверь  и
скрылись из глаз Ганима ибн Айюба.
   И когда все установилось и никого не осталось и Ганим  убедился,  что
находится там один, его сердце гонялось мыслью о том, что в сундуке,  он
сказал про себя: "Посмотрю-ка, что в этом сундуке!" По он  выждал,  пока
Засверкала и заблистала заря и стал виден ее свет, и тогда он  спустился
с пальмы и стал разгребать землю рукаст, пока не отрыл сундука и не  вы-
тащил его. А потом он взял большой камень и ударил им по замку и  разбил
его и, подняв крышку, посмотрел в сундук, и вдруг видит - там лежит  мо-
лодая женщина, одурманенная банджем [75], и дыхание ее поднимает и  опус-
кает ее грудь.
   Она была красива и прелестна, и на ней были украшения и драгоценности
из золота и ожерелья из дорогих камней, стоившие царства  султана,  цену
которых не покрыть деньгами. И, увидав ее, Ганим  ибн  Айюб  понял,  что
против этой девушки сговорились и одурманили ее банджем, и, убедившись в
этом, он старался до тех пор, пока не извлек девушку из сундука и не по-
ложил ее на спину.
   И когда она вдохнула дуновение ветра и воздух вошел ей в нос и в лег-
кие, она чихнула и подавилась и закашлялась, и у нее из горла выпал  ку-
сок критского банджа, да такой, что если бы его понюхал слон, он  навер-
ное проспал бы от ночи до ночи. И она открыла  глаза  и  обвела  воругом
взором и сказала нежными, ясными словами: "Горе тебе, ветер, нет в  тебе
утоления  для  жаждущего  и  развлечения  для  утолившего   жажду!   Где
Захр-аль-Бустан?" Ко никто не ответил ей, и она обернулась назад и крик-
нула: "Сабиха, Шеджерет-ад-дурр, Нур-аль-худа, Паджмат-ас-субх! Горе те-
бе! Шахва, Нузха, Хульва, Зарифа, говорите!" Но никто не ответил  ей,  и
тогда она повела глазами и воскликнула: "Горе мне! Ты  хоронишь  меня  в
могилах! О ты, который знает то, что в сердцах, и воздает в день воскре-
сения и оживления! Кто это принес меня из-за занавесей и покрывал и  по-
ложил между четырех могил?"
   А Ганим стоял при этом на ногах, и он сказал ей: "О госпожа,  нет  ни
покрывал, ни дворцов, ни могил, здесь только твой  раб,  похищенный  лю-
бовью, Ганим ибн Айюб, которого привел к тебе знающий сокровенное, чтобы
он спас тебя от этих горестей и добыл бы тебе все, до пределов  желаемо-
го". И он умолк, а девушка, убедившись, как обстоит  дело,  воскликнула:
"Свидетельствую, что нет бога, кроме Аллаха, и свидетельствую,  что  Му-
хаммед - посланник Аллаха!" А потом она обернулась к  Ганиму  и,  закрыв
руками лицо, спросила нежными словами: "О благословенный юноша, кто при-
нес меня в это место? Вот я уже очнулась". - "О госпожа, -  отвечал  Га-
ним, - пришли три негра, евнуха, и принесли этот сундук".
   И потом он рассказал ей обо всем, что с ним случилось, и как его зас-
тиг вечер и он стал причиной ее спасения, а иначе она бы умерла,  задох-
нувшись. А затем он спросил ее, какова ее история и в чем с нею дело,  и
она ответила: "О юноша, слава Аллаху, который послал мне подобного тебе!
Теперь вставай, положи меня в сундук и выйди на дорогу и,  если  найдешь
погонщика ослов или мулов, найми его свезти этот сундук, а меня ты  дос-
тавь к себе домой, и, когда я окажусь в твоем доме,  будет  добро,  и  я
расскажу тебе свою повесть и поведаю свою историю, и тебе достанется че-
рез меня благо".
   И Ганим обрадовался и вышел из гробницы (а день уже засиял, и  воздух
заблистал светом, и люди вышли и стали ходить) и нанял человека с  мулом
и привел его к гробнице и поднял сундук, положив в него сначала  девушку
(а любовь к ней запала в его сердце), и пошел с нею, радостный, так  как
это было девушка ценою в десять тысяч динаров и на ней были одежды и ук-
рашения, которые стоили больших денег. И Ганим не верил,  что  достигнет
своего дома, и внес сундук и открыл его..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Сорок первая ночь

   Когда же настала сорок первая ночь, она сказала: "Дошло  до  меня,  о
счастливый царь, что когда Ганим ибн Айюб достиг с сундуком своего дома,
он открыл его и вынул из него девушку, и она посмотрела и  увидала,  что
это прекрасное помещение, устланное коврами радующих цветов,  и  увидела
также материи, увязанные в тюки, и узлы, и прочее. И она поняла, что Га-
ним большой купец и имеет много денег, и открыла лицо, и  посмотрела  на
него, и вдруг видит - это красивый юноша. И, увидав его, девушка его по-
любила и сказала ему: "О господин, подай нам чего-нибудь поесть". И  Га-
ним отвечал ей: "На голове и на глазах!" [76] А потом он пошел на рынок и
купил жареного ягненка и блюдо сладостей и захватил с собой  сухих  пло-
дов, на закуску, и свечей, и прихватил еще вина и то, что было необходи-
мо из сосудов для напитков, и цветов и пришел домой со всеми  этими  по-
купками.
   И когда девушка увидела его, она засмеялась и поцеловала его и обняла
и принялась его ласкать, и его любовь увеличилась и обвилась вокруг  его
сердца. А потом они ели и пили, пока не подошла ночь.
   И каждый из них полюбил другого, так как они были одних лет и  одина-
ковой красоты. А когда наступила ночь, Ганим ибн Айюб, влюбленный, похи-
щенный любовью, поднялся и зажег свечи и светильники, и помещение  осве-
тилось. И он принес сосуды с вином и расставил зелень и сел с ней и стал
наливать и поить ее, а она наливала и поила его. И оба они играли и сме-
ялись и произносили стихи, и радость их увеличилась,  и  любовь  друг  к
другу при казалась к ним - да будет превознесен ют, кто соединяет  серд-
ца! И они поступали так, пока не приблизилось утро. И сон победил их,  и
каждый из них спал в своем месте, пока не настало утро.  И  тогда  Ганим
ибн Айюб встал и вышел на рынок и купил все нужное: еду, питье,  зелень,
мясо и вино и прочее - и принес это в дом и сел с нею есть.
   И они ели, пока не насытились, а после этого он принес  вино,  и  они
пили и играли друг с другом, пока их щеки не покраснели, а глаза не  по-
чернели. И в душе Ганима ибн Айюба появилось желание поцеловать  девушку
и проспать с нею, и он сказал ей: "О госпожа, разреши мне один поцелуй с
твоих уст, - может быть, он охладит огонь моею сердца". -  "О  Ганим,  -
сказала она, - потерпи, пока я напьюсь и исчезну из мира,  и  возьми  от
меня поцелуй тайно, чтобы я не узнала, что ты  поцеловал  меня".  И  она
поднялась на ноги и сняла часть своей одежды и осталась сидеть в  тонкой
рубашке и шелковом платке, и тогда страсть  Ганима  зашевелилась,  и  он
спросил: "О госпожа, не разрешишь ли ты мне то, о чем я тебя просил?"  -
"Клянусь Аллахом, - отвечала она, - тебе это не годится, так как на  пе-
ревязи моей одежды написаны тяжелые слова". И сердце  Ганима  ибн  Айюба
разбилось, и его страсть усилилась, когда желаемое стало трудно достижи-
мым, и он произнес:

   "Просил я ту, по ком болел,
   Одним лобзаньем боль унять.
   "Нет, нет, - сказала, - никогда!"
   Но я ответил ей: "Да, да!"
   Она: "Охотою возьми,
   Законным правом и смеясь".
   "Насильно?" - я спросил, она ж
   Сказала: "Нет, как щедрый дар".
   Не спрашивай, что было, ты!
   Аллах простит тебе, и все.
   О нас что хочешь думай ты, -
   Любовь от мыслей злых нежней,
   И нету дела мне потом,
   Открыл ли это враг, иль скрыл".
   И после этого его любовь увеличилась, и огни вспыхнули в его  сердце.
Вот! А она защищалась от него и говорила: "Нет тебе ко мне  доступа!"  И
они проводили время в любви и застольной беседе, и Ганим ибн Айюб  пото-
нул в море любовного безумия, она же стала еще  сильнее  упорствовать  и
чиниться, пока не пришла ночь с ее мраком и не опустила на них полы сна.
   И Ганим встал и зажег светильники и засветил свечи и обновил  трапезу
и зелень и, взяв ноги девушки, стал целовать их и нашел, что они подобны
свежему сливочному маслу. И он потерся о них лицом и сказал: "О  госпожа
моя, сжалься над пленником твоей любви, убитым твоими глазами! Мое серд-
це было бы невредимо, если бы не ты!" После этого он немного поплакал, и
она сказала ему: "О господин мой и свет моих глаз,  клянусь  Аллахом,  я
люблю тебя и доверяю тебе, но я знаю, что ты меня не достигнешь". - "А в
чем же препятствие?" - спросил он, и она сказала: "Сегодня ночью я расс-
кажу тебе мою историю, и ты примешь мои извинения".
   Потом она бросилась к нему и обвила его шею и поцеловала его и  стала
его уговаривать и обещала ему единение. И они до тех пор играли и  смея-
лись, пока любовь друг к другу не овладела ими. И они продолжали  пребы-
вать в таком положении и каждую ночь спали на одной постели,  но  всякий
раз, как Ганим требовал от нее единения, она сопротивлялась ему в  тече-
ние целого месяца.
   И сердцем каждого из них овладела любовь к другому, и у них не  оста-
лось терпения быть друг без друга, и когда наступила некая ночь  из  но-
чей, Ганим спал вместе с нею, и оба были опьянены. Он протянул руку к се
телу и погладил его, а затем он провел рукой по ее животу и спустился до
пупка, и тогда она пробудилась, и села прямо, и осмотрела  свои  одежды,
и, увидев, что они завязаны, снова заснула. И Ганим погладил ее рукой  и
спустился к ее шальварам и перевязи и потянул ее, и тогда девушка  прос-
нулась и села прямо, и Ганим сел рядом с ней, и она спросила его:  "Чего
это ты хочешь?" - "Я хочу с тобой поспать и чтобы мы насладились", - от-
вечал Ганим, и она сказала ему: "Теперь я объясню тебе мое  дело,  чтобы
ты знал мой сан и тебе открылась моя тайна и стали явными  мои  оправда-
ния". - "Хорошо", - отвечал Ганим. И тогда она разорвала подол своей ру-
башки и, протянув руку к перевязи, стягивавшей ее одежду,  сказала  ему:
"О господин, прочитай, что написано по краям  этой  перевязи".  И  Ганим
взял перевязь в руку и взглянул на нее и увидел, что на ней вышито золо-
том: "Я твоя, а ты мой, о потомок дяди пророка!" [77]
   И, прочтя это, он опустил руку и сказал девушке: "Открой мне твое де-
ло!" И она отвечала: "Хорошо! Знай, что я наложница повелителя правовер-
ных и мое имя Куталь-Кулуб. Повелитель правоверных воспитал меня в своем
дворце, и я выросла, и халиф увидал мои качества, и красоту, и прелесть,
которую даровал мне господь, и полюбил меня сильной любовью.
   И он взял меня и поселил в отдельном помещении и назначил десять  не-
вольниц прислуживать мне, и подарил мне эти украшения, которые ты видишь
на мне. И в один из дней халиф отправился в какую-то страну, и Ситт  Зу-
бейда [78] пришла к одной из невольниц, служивших мне, и сказала: "До те-
бя есть нужда". - "Л какая, о госпожа?" - спросила девушка, и  Ситт  Зу-
бейда сказала: "Когда твоя госпожа Кут-аль-Кулуб заснет,  по  ложи  этот
кусок банджа ей в ноздри или в ее питье и тебе будет от меня  достаточно
денег".
   И невольница отвечала ей: "С любовью и охотой!"  -  и  взяла  от  нее
бандж, радуясь обещанным деньгам. Она была сначала невольницей Ситт  Зу-
бейды, а затем пришла ко мне и положила бандж в мое питье. И когда  нас-
тала ночь, я выпила его, и, как только бандж утвердился во мне, я  упала
на землю, и моя голова оказалась у моих ног, и я не  успела  опомниться,
как уже оказалась в другом мире. А Ситт Зубейда, когда удалась  ее  хит-
рость, положила меня в этот сундук и, тайно призвав негров, подкупила их
так же, как и привратников, и отослала негров со мною в ту  ночь,  когда
ты спал на пальме. И они сделали со мною то, что ты видел, и мое  спасе-
ние пришло от тебя. Ты принес меня в это место и оказал мне крайнюю  ми-
лость. Вот моя повесть и мой рассказ, и я не знаю, что произошло с хали-
фом в мое отсутствие. Знай же мой сан и не объявляй о моем деле".
   И когда Ганим ибн Айюб услышал слова Кут-аль-Кулуб  и  убедился,  что
она наложница повелителя правоверных, он отодвинулся от нее, и его охва-
тило почтение к сану халифа, и он сидел один, упрекая себя и  раздумывая
о своем деле и призывая свое сердце к терпению. Я он пребывал  в  расте-
рянности, влюбленный в ту, до кого ему не  было  доступа,  и  плакал  от
сильной страсти, сетуя на пристрастие судьбы и ее враждебность. (Да  бу-
дет превознесен тот, кто занял сердце мыслью о любви и  любимой!)  И  он
произнес:
   "Знай - сердце влюбленного бранят за любимых,
   И ум похищен его их прелестью дивной.
   Спросили меня: "Каков вкус страсти?" - и молвил я"
   "Сладка хоть любовь, но в ней таится мученье".
   И тогда Кут-аль-Кулуб поднялась к нему и обняла его и  поцеловала,  и
любовь к нему овладела ее сердцем, и она открыла ему свою тайну,  какова
ее любовь к нему и обвила руками шею Ганима и целовала его, но он  защи-
щался от нее, боясь халифа. И они поговорили некоторое время,  утопая  в
море любви друг и другу, а когда взошел день,  Ганим  поднялся  и  надел
свои одежды и вышел, как обычно, на рынок. И он взял все, что было  нуж-
но, и вернулся домой и нашел Кут-аль-Кулуб плачущей, но, увидев его, она
перестала плакать, и улыбнулась, и сказала: "Ты заставил меня тосковать,
о возлюбленный моего сердца! Клянусь Аллахом, этот  час,  когда  ты  от-
сутствовал, был точно год из-за разлуки с тобой! Вот я  изъяснила  тебе,
каково мое состояние от сильной любви к тебе; подойди же теперь ко  мне,
оставь то, что было, и удовлетвори свое желание со мной". - "Прибегаю  к
защите Аллаха! - воскликнул Ганим, - этого не будет! Как  сидеть  собаке
на месте льва! То, что принадлежит господину, для раба запретно!"
   И он вырвался от нее и сел подальше, на циновку, а она еще больше по-
любила его из-за его сопротивления. А потом она села с ним рядом и стала
пить и играть с ним, и он опьянел, и девушка обезумела от  желания  при-
надлежать ему. И она запела и произнесла:
   "Душа того, кто пленен любовью, терзается,
   Так доколе будешь вдали держаться, доколе же?
   О ты, кто лик отвращаешь свои, хоть невинна я,
   Ведь газель посмотрит всегда назад, убегая вдаль.
   Отдаление и всегда разлука и вечно даль -
   Ведь снести все это не может сразу юноша".
   И Ганим ибн Айюб заплакал, и она заплакала из-за его плача, и они  не
переставали пить до ночи, а потом Ганим поднялся и постелил две постели,
каждую в отдельном месте.
   И Кут-аль-Кулуб спросила его: "Для кого эта вторая постель?" И он от-
вечал ей: "Эта - для меня, а другая - для тебя. С  сегодняшней  ночи  мы
будем спать только таким образом, ибо то, что принадлежит господину, для
раба запретно". - "О господин, - сказала она, - избавь нас от этого; все
течет по решению и предопределению". Но Ганим отказался, и огонь  вспых-
нул в сердце Кут-аль-Кулуб, и ее страсть увеличилась, и она уцепилась за
него и воскликнула: "Клянусь Аллахом, мы будем спать только вместе!"  Но
он отвечал: "Сохрани Аллах!" И одержал над ней верх и  проспал  один  до
утра, а Кут-аль-Кулуб испытывала великую любовь, и ее страсть,  влечение
и влюбленность усилились.
   И так они провели три долгих месяца, и всякий раз, как она  приближа-
лась к нему, он сопротивлялся ей и говорил: "То, что принадлежит  госпо-
дину, для раба запретно!" Так продолжались для нее эти отсрочки с  Гани-
мом, влюбленным, похищенным любовью, и ее горести и печали  увеличились,
она произнесла, утомленная дутою, такие стихи:
   "Надолго ль, чудо прелести, жестокость?
   Кто побудил тебя лик отвратить свой?
   Все свойства прелести в себе собрал ты
   И все виды красот себе присвоил.
   Направил страсть ко всякому ты сердцу,
   Но веки ты вручил ночному бденью.
   Я знаю, плод с ветвей срывали прежде,
   Но вижу, ветвь арака [79] нас сорвешь ты.
   Ловил обычно я газелей юных,
   Но вижу, сам ты щитоносцев ловишь.
   Всего страннее, - о, тебе скажу я, -
   Что очарован я, а ты не знаешь.
   Не будь же щедр на близость: я ревную
   Тебя к тебе же, а к себе - тем паче.
   И не скажу, покуда жив, тебе я:
   "Надолго ль, чудо прелести, жестокость?"

   И они провели некоторое время в таком положении,  и  страх  удерживал
Ганима от девушки, и вот что было с Гатимом ибн Айюбом, влюбленным,  по-
хищенным любовью.
   Что же касается Ситт Зубейды, то она, сделав с  Кут-аль-Кулуб  в  от-
сутствие халифа такое дело, впала в смущение и стала  говорить:  "Что  я
скажу халифу, когда он приедет и спросит о ней, и каков будет мой  ответ
ему?" И она позвала старуху, бывшую у нее, и посвятила ее в свою тайну и
спросила ее: "Что мне делать, раз с Кут-аль-Кулуб  была  допущена  край-
ность?" И старуха, поняв положение, ответила ей: "Знай, о  госпожа,  что
приезд халифа близок, но пошли за плотником и вели ему сделать для  тебя
изображение мертвой из дерева, и мы выроем могилу посреди дворца и похо-
роним ее. А ты построй над могилой часовню, где мы зажжем свечи  и  све-
тильники, и прикажем всем, кто есть во дворце, одеться в черное. И  вели
твоим невольницам и евнухам, чтобы они, когда узнают, что халиф вернулся
из путешествия, разостлали в проходах солому, а  когда  халиф  войдет  и
спросит, в чем дело, ему скажут: "Кут-аль-Кулуб умерла,  -  да  увеличит
Аллах воздаяние тебе за нее, - и она так дорога ее госпоже, что та похо-
ронила ее в своем дворце". И, услышав это, халиф заплачет, и ему  станет
тяжело, и он устроит по ней чтения и будет не спать ночей у ее могилы, а
если он подумает: "Дочь моего дяди,  Зубейда,  из  ревности  постаралась
сгубить Кут-аль-Кулуб", или им овладеет страсть, и он велит вынуть ее из
могилы, не пугайся этого: когда могилу разроют и обнаружат это изображе-
ние, подобное человеку, халиф увидит ее, завернутую в роскошные  пелены,
но если он захочет снять с нее эти пелены, чтобы  посмотреть  на  нее  -
удержи его от этого, и другие тоже будут его удерживать и  скажут:  "Ви-
деть ее срамоту запретно!" И тогда халиф поверит, что она умерла, и  по-
ложит ее обратно, и отблагодарит тебя за твой  поступок,  и  ты  освобо-
дишься, если захочет Аллах великий, из этой западни".
   И, услышав слова старухи, Ситт Зубейда нашла их правильными и  награ-
дила старуху одеждой и велела ей так и сделать, дав ей сначала много де-
нег. И старуха тотчас же принялась за дело и велела плотнику  изготовить
такое изображение, как мы упомянули. И когда  изображение  было  готово,
она принесла его Ситт Зубейде, и та завернула его в саван и похоронила и
зажгла свечи и светильники и разостлала ковры вокруг могилы и оделась  в
черное и приказала рабыням также надеть черные одежды, и во дворце расп-
ространилась весть, что Кут-аль-Кулуб умерла.
   А через некоторое время халиф вернулся и вошел во дворец, и ему ни до
чего не было дела, кроме Кут-аль-Кулуб. И он увидал, что слуги, евнухи и
невольницы одеты в черное, и сердце халифа задрожало. А войдя во дворец,
к Ситт Зубейде, он увидел, что и она одета в черное, и тогда халиф спро-
сил, в чем дело, и ему рассказали о смерти Кут-аль-Кулуб, и он упал, по-
теряв сознание. А очнувшись, он спросил, где ее могила, и  Ситт  Зубейда
сказала ему: "Знай, повелитель правоверных, она была мне так дорога, что
я похоронила ее во дворце". И тогда халиф, в дорожной  одежде,  пошел  к
могиле Кут-альКулуб, чтобы навестить ее, и увидал, что разостланы  ковры
и горят свечи и светильники. И, увидев это, он поблагодарил Ситт Зубейду
за ее поступок, но не знал, что думать об этом деле, и то верил,  то  не
верил. А когда беспокойство овладело им, он приказал раскопать могилу  и
извлек оттуда погребенную. И, увидав саван,  оп  хотел  его  развернуть,
чтобы посмотреть на нее, но побоялся Аллаха великого, и старуха сказала:
"Положите ее на место!" И после этого халиф сейчас же велел привести за-
коноведов и чтецов и устроил над ее могилой чтения и сидел подле  могилы
плача, пока не лишился чувств. И он сидел у ее могилы целый месяц...
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Сорок вторая ночь

   Когда же настала сорок вторая ночь, она сказала: "Дошло  до  меня,  о
счастливый царь, что халиф не переставал приходить к  могиле  в  течение
месяца. И случилось так, что халиф вошел в гарем, когда эмиры  и  везири
разошлись по домам, и проспал немного, и у него  в  головах  сидела  не-
вольница и обмахивала его опахалом, а другая невольница, у его ног, рас-
тирала их. И халиф спал и проснулся и открыл глаза и зажмурил их и услы-
шал, как та невольница, что сидела в головах, сказал невольнице,  бывшей
у ног: "Послушай-ка, Хайзуран!" И та ответила:  "Да,  Кадыб-аль-Бан!"  И
первая сказала: "Наш господин не ведает, что случилось, он не спит, про-
водя ночи у гроба, где ничего нет, кроме обструганной деревяшки, которую
сделал плотник". - "А Кут-аль-Кулуб, что же с ней случилось?" - спросила
другая. И первая девушка сказала ей: "Знай, что Ситт Зубейда  послала  с
невольницей кусок банджа и одурманила Кут-аль-Кулуб. Когда бандж овладел
ею, Ситт Зубейда положила ее в сундук и велела Сауабу и  Кафуру  вынести
его  из  гробницы".  И  вторая  невольница  спросила:   "Послушай,   Ка-
дыб-аль-Бан, разве госпожа Кут-аль-Кулуб не умерла?" - "Нет, клянусь Ал-
лахом, - да сохранит он ее юность от смерти! - отвечала невольница. -  Я
слышала, как Ситт Зубейда говорила, что Кут-аль-Кулуб  у  одного  юноши,
купца, по имени Ганим ибн Айюб Дамасский, и что с сегодняшним днем она у
него четыре месяца. А наш господин плачет и не спит ночей над гробом,  в
котором ничего нет".
   И они еще долго говорили об этом, и халиф  слушал  их,  а  когда  не-
вольницы окончили разговор, халиф узнал  все:  и  то,  что  могила  под-
дельная, не настоящая, и то, что Кут-аль-Кулуб уже четыре месяца у Гани-
ма ибн Айюба.
   И халиф разгневался великим гневом и поднялся и вошел к эмирам своего
царства, и тогда Джафар Бармакид приблизился к нему  и  поцеловал  перед
ним землю, а халиф с гневом сказал ему: "Джафар, ступай с людьми и спро-
си, где дом Ганима ибн Айюба. Обыщите его дом и приведите ко мне мою не-
вольницу Кут-аль-Кулуб. Я непременно подвергну его пытке!" И Джафар  от-
вечал вниманием и повиновением. И тогда Джафар отправился с толпою наро-
да, и вали вместе с ним, и они шли до тех пор, пока не пришли к дому Га-
нима.
   Ганим в это время выходил, чтобы принести котелок  мяса,  и  протянул
руку, чтобы съесть мясо вместе с Куталь-Кулуб, но девушка бросила взгляд
и увидела, что беда окружила их дом со всех сторон. Везирь, вали, страж-
ники и невольники с обнаженными мечами, вынутыми из ножен, окружили его,
как белое в глазу окружает черное. И тогда она поняла, что весть  о  ней
дошла до халифа, ее господина, и убедилась в своей гибели, и лицо ее по-
желтело, и прелести ее изменились, и она посмотрела на Ганима и  сказала
ему: "О мой любимый, спасай свою душу!" - "Как мне поступить  и  куда  я
пойду, когда мое имущество и достаток в этом доме?" - отвечал  Ганим;  и
она сказала: "Не медли, чтобы ты не погиб и не пропали твои  деньги".  -
"О возлюбленная, о свет моего глаза, - отвечал Ганим, - как мне сделать,
чтобы выйти, когда дом окружен?" И Кут-аль-Кулуб сказала ему:  "Не  бой-
ся!" И, сняв с него платье, надела на него поношенную одежду и,  принеся
котелок, где было мясо, положила туда кусок хлеба и чашку с  кушаньем  и
все это сложила в корзину, которую поставила Ганиму на голову, и сказала
ему: "Выйди с помощью этой хитрости и не бойся за  меня.  Я  знаю,  нас-
колько халиф у меняв руках". И, услышав слова Кут-аль-Кулуб  и  то,  что
она ему посоветовала, Ганим прошел среди людей, неся корзину и  то,  что
было г ней. И покровитель покрыл его, и он спасся от козней и  бедствий,
охраняемый своими чистыми намерениями.
   А везирь Джафар, прибыв к дому, сошел с коня и вошел в дом и взглянул
на Кут-аль-Кулуб, которая уже украсилась  и  разубралась  и  приготовила
сундук золота, украшений, самоцветов и редкостей из того, что легко  ве-
сом, но дорого по цене. И когда Джафар вошел к ней и увидал ее, она под-
нялась на ноги и поцеловала землю меж его рук и сказала ему: "О господин
мой, издревле начертал калам то, что судил Аллах". И, увидев это, Джафар
сказал ей: "Клянусь Аллахом, о госпожа, он поручил мне лишь схватить Га-
нима ибн Айюба". - "О господин, - отвечала она, - он собрал товары и от-
правился с ними в Дамаск, и я не имею о нем вестей.  Я  хочу,  чтобы  ты
сохранил мне этот сундук; отвези его и отдай мне во  дворце  халифа".  И
Джафар отвечал: "Слушаю и повинуюсь". И он взял сундук и приказал отнес-
ти его. Кут-аль-Кулуб отправилась с ними во  дворец  халифа,  окруженная
уважением и почетом, и это было после того, как разграбили дом Ганима.
   И Джафар рассказал халифу обо всем, что случилось, и  халиф  приказал
отвести Кут-аль-Кулуб в темное помещение и поселил ее там,  приставив  к
ней одну старуху, чтобы исполнять ее нужды, так как он думал, что  Ганим
развратничал с нею и делил с ней ложе. А потом халиф написал  эмиру  Му-
хаммеду ибн Сулейману аз-Зейни (а он был наместником в  Дамаске)  приказ
такого содержания: "В час прибытия этого приказа ты схватишь Ганима  ибн
Айюба и пришлешь его ко мне". И когда приказ прибыл к эмиру, тот поцело-
вал его и приложил к своей голове, а затем он велел кричать  на  рынках:
"Кто хочет пограбить, пусть отправляется к дому Ганима ибн Айюба!" И лю-
ди пошли к дому и увидели, что мать Ганима и его сестра сделали ему  мо-
гилу посреди дома и сидят возле нее, плача о нем. И их схватили и  разг-
рабили дом, а женщины не знали, в чем дело. И когда их привели к  султа-
ну, тот спросил их о Ганиме, и они ответили: "Уже год или больше, как мы
не можем ничего узнать о нем". И султан вернул их на прежнее место.  Вот
что было с ними.
   Что же касается Ганима ибн Айюба, порабощенного, похищенного, то ког-
да его имущество было разграблено, он осмотрел свое  состояние  и  начал
оплакивать себя так, что его сердце чуть не разорвалось от горя. Он  вы-
шел и шел наугад до конца дня (а его голод усилился и  ходьба  утомила).
Достигши какого-то селения, Ганим вошел в него и направился в мечеть  и,
сев на циновку, прислонился спиною к стене и откинулся, будучи до  край-
ности голоден и утомлен. И он пребывал так до утра, а сердце его еле би-
лось от голода, и вши бегали по его потному телу. И от него стало  дурно
пахнуть, и его состояние ухудшилось.
   Утром жители этого селения пришли совершить молитву и  нашли  Ганима,
который лежал слабый и похудевший от голода, но на нем были явные  следы
былого богатства. И когда люди помолились и подошли к нему, они увидели,
что он холодный и голодный, и дали ему старую одежду, у которой  обноси-
лись рукава, и сказали: "О чужеземец, откуда ты будешь  родом  и  какова
причина твоей болезни?" И Ганим открыл глаза и заплакал, но  не  ответил
им. И один из них ушел (он понял, что Ганим голоден) и принес ему  чашку
меду и пару лепешек, и Ганим немного поел, а люди посидели у него,  пока
не взошло солнце, и ушли по своим делам. И он пребывал в таком положении
месяц, оставаясь у них, и его слабость и  болезнь  увеличились,  и  люди
плакали о нем и жалели его, и, посоветовавшись между собой, они  сошлись
на том, чтобы доставить его в больницу, которая в Багдаде.  И  пока  это
было так, вдруг подошли к Ганиму две женщины, нищенки (а  это  были  его
мать и сестра), и, увидав их, он отдал им хлеб,  лежавший  у  его  изго-
ловья, и они проспали подле него эту ночь, а он так и не узнал их.
   А когда наступил следующий день, жители селения пришли к нему и  при-
вели для него верблюда и сказали верблюжатнику: "Свези этого больного на
верблюде, а когда достигнешь Багдада, положи  его  в  воротах  больницы:
быть может, он исцелится и выздоровеет, а тебе достанется небесная  наг-
рада".
   И верблюжатник отвечал: "Внимание и повиновение!" И после этого Гани-
ма ибн Айюба вынесли из мечети вместе с циновкой, на которой он лежал, и
положили на верблюда. И его мать и сестра пришли посмотреть  на  него  в
числе прочих людей, не узнавая его, но потом они  взглянули  на  него  и
всмотрелись внимательно и сказали: "Он похож  на  Ганима,  нашего  сына.
Посмотреть бы, он ли этот больной, или нет".
   А что до Ганима, так он очнулся только  тогда,  когда  его  везли  на
верблюде, привязанным веревкой, и стал плакать и  жаловаться,  а  жители
селения смотрели на его мать и сестру, которые плакали о нем, не узнавая
его. Мать и сестра Ганима продолжали свой путь  и  достигли  Багдада,  а
верблюжатник вез его до тех пор, пока не положил у ворот больницы, а по-
том он взял своего верблюда и уехал. И Ганим лежал у ворот до самого ут-
ра. И когда народ начал ходить по дороге, его увидели (а он стал  тонок,
как зубочистка), и люди смотрели на него.  И  пришел  староста  рынка  и
отстранил от него людей и сказал: "Я стяжаю рай благодаря этому бедняге,
ведь когда его снесут в больницу, его убьют в один день".
   И он велел своим молодцам отнести Ганима, и его снесли в его  дом,  и
староста постлал ему новую постель и положил новую подушку и сказал сво-
ей жене: "Ходи за ним хорошенько!" И она отвечала: "Хорошо,  слушаю!"  А
затем она подобрала полы своей одежды, и согрела воды и вымыла Ганима  и
надела на него рубаху из рубах ее невольниц  и  дала  ему  выпить  чашку
питья и брызнула на него розовой водой, и тогда Га ним очнулся и жалобно
застонал - он вспомнил свою возлюбленную Куталь-Кулуб, - и  его  горести
увеличились. Вот что было с ним. Что же касается Кут-аль-Кулуб, то когда
халиф разгневался на нее..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Сорок третья ночь

   Когда же настала сорок третья она сказала: "Дошло  до  меня,  о  ночь
счастливый царь, что Кут-аль-Кулуб, когда халиф разгневался на нее и по-
селил ее в темном месте, провела в таком положении восемьдесят  дней.  И
случилось так, что в какой-то день халиф проходил мимо этого помещения и
услышал, как Кут-аль-Кулуб произносит стихи, а окончив свое  стихотворе-
ние, она сказала: "О мой любимый, о Ганим, как ты прекрасен и  как  воз-
держна твоя душа. Ты поступил хорошо с тем, кто был злодеем,  и  охранял
честь того, кто погубил твою честь. Ты охранял его гарем, а он  захватил
тебя и захватил твоих близких, но неизбежно и тебе и  повелителю  право-
верных встать перед праведным судьей, и тебе будет оказана  против  него
справедливость в тот день, когда будет судьею владыка, - величие и слава
ему, - а свидетелями будут ангелы".
   И когда халиф услышал ее слова и уразумел ее сетованья, он понял, что
Кут-аль-Кулуб обижена, и вошел в свой дворец и послал  за  нею  Масрура,
евнуха, и она явилась перед ним, понурив голову, с плачущим оком  и  пе-
чальным сердцем. И халиф сказал ей: "О Кут-аль-Кулуб, я вижу,  ты  жалу-
ешься на меня и приписываешь мне несправедливость и утверждаешь,  что  я
дурно поступил с тем, что хорошо поступил со мною. Кто же тот, кто охра-
нил мою честь, а и подверг его честь позору, я кто охранил мой гарем,  а
я его гарем похитил?" - "Это Ганим ибн Айюб, он не приблизился ко мне  с
мерзостью или злом, клянусь тебе, о повелитель правоверных", -  отвечала
она. И халиф воскликнул: "Нет мощи и силы, кроме как у  Аллаха!  Пожелай
от меня, Кут-аль-Кулуб, и ты получишь!" - "Я желаю от тебя моего любимо-
го, Ганима ибн Айюба", - сказала Кут-аль-Кулуб.
   И халиф подчинился ее желанию, а она добавила: "И когда он явится,  о
повелитель правоверных, подари ему меня". - "Если он явится, я  дам  ему
тебя в подарок от благородного, который не берет обратно дары", -  отве-
чал халиф; и девушка сказала: "О повелитель правоверных, позволь мне по-
искать его, быть может, Аллах соединит меня с ним". И  халиф  промолвил:
"Делай, что вздумаешь!" И Кут-аль-Кулуб обрадовалась и вышла, захватив с
собою тысячу динаров золотом, и посетила шейхов и раздала за Ганима  ми-
лостыню, а на второй день она пошла на рынок купцов и осведомила старос-
ту рынка и дала ему денег, сказав: "Раздай их чужеземцам!" - и ушла.
   А в следующую пятницу она пошла на рынок, взяв с собою  тысячу  дина-
ров, и, придя на рынок золотых дел мастеров и торговцев драгоценностями,
она позвала старосту и, когда тот явился, дала ему тысячу динаров и ска-
зала: "Раздай их чужеземцам".
   И надзиратель, то есть староста рынка, посмотрел на нее и спросил: "О
госпожа, не согласишься ли ты пойти со мною в мой дом  и  посмотреть  на
того чужеземцаюношу, как он прекрасен и совершенен?" (А  это  был  Ганим
ибн Айюб, влюбленный, похищенный любовью, но надзиратель не знал  его  и
думал, что это бедный человек, имеющий долги, чье  богатство  расхищено,
или влюбленный, расставшийся с любимыми.)
   И когда Кут-аль-Кулуб услыхала его слова, ее  сердце  затрепетало,  и
все внутри у нее заволновалось, и она сказала: "Пошли со  мною  кого-ни-
будь, кто бы доставил меня к твоему дому". И староста послал с  нею  ма-
ленького мальчика, который привел ее к тому  дому,  где  был  чужеземец,
гость старосты. И Кут-аль-Кулуб поблагодарила его за это и, придя к  до-
му, вошла в него и поздоровалась с женой старосты, и жена старосты  под-
нялась и поцеловала перед нею землю, так как она узнала ее.
   И Кут-аль-Кулуб спросила: "Где больной, который у  тебя?"  И  женщина
заплакала и сказала: "Вот он, о госпожа! Клянусь Аллахом, он сын родови-
тых людей и на нем следы благосостояния; вот  он,  на  постели".  И  Ку-
таль-Кулуб повернулась и взглянула на него и увидела, что это как  будто
он самый, но она увидала, что он совершенно изменился и сильно похудел и
отощал, так что сделался, как зубочистка.
   И ее охватило сомнение насчет него, и она не была  уверена,  что  это
он, но ее взяла жалость к нему, и она Заплакала  и  сказала:  "Поистине,
чужеземцы несчастны, даже если они были эмирами в своей  стране!"  И  ей
стало тяжело из-за него; хотя она не знала, что  это  Ганим,  сердце  ее
из-за него болело. Она приготовила больному питье и лекарство и посидела
немного у его изголовья, а потом она уехала и отправилась во дворец.
   И она стала ездить по всем рынкам, ища Ганима, а потом староста  при-
вел его мать и сестру Фитну и вошел с ними к Кут-аль-Кулуб и сказал:  "О
госпожа благодетельниц, в ваш город пришли в сегодняшний день одна  жен-
щина и ее дочь; их лица прекрасны, и на них следы благосостояния, и  бы-
лое счастье их ясно видно, но только они одеты в волосяную одежду,  и  у
каждой из них висит на шее мешок, и глаза их плачут,  и  их  сердца  пе-
чальны. И вот я привел их к тебе, чтобы ты их приютила и охранила от ни-
щеты, так как они не достойны нищенства. И мы, если захочет Аллах,  вой-
дем из-за них в рай". - "Клянусь Аллахом, господин мой,  ты  внушил  мне
желание увидеть их. Где же они? - спросила Кут-аль-Кулуб. Ко мне их!"  -
сказала она старосте, и тот велел евнуху ввести женщин. И тогда Фитна  и
ее мать вошли к Кут-аль-Кулуб.
   И, увидев их (а они были прекрасны),  она  заплакала  и  воскликнула:
"Клянусь Аллахом, это дети благосостояния, на них ясно видны  следы  бо-
гатства!"
   И тут жена старосты сказала: "О госпожа, мы любим бедных и несчастных
ради небесной награды, а этих, может быть, обидели стражники и  отобрали
их богатство и разрушили их жилище". И  несчастные  разразились  сильным
плачем и подумали о том, как они были богаты и как  стали  бедны  и  пе-
чальны, и вспомнили Ганима ибн Айюба, влюбленного, похищенного  любовью,
и, когда они Заплакали, Кут-аль-Кулуб заплакала вместе  с  ними.  И  они
сказали: "Просим Аллаха, чтобы он нас свел с тем, с кем  мы  хотим,  это
мой сын, чье имя Ганим ибн Айюб". И, услышав  эти  слова,  Кут-аль-Кулуб
поняла, что эта женщина - мать ее возлюбленного, а другая - его  сестра.
И она заплакала так, что лишилась чувств, а очнувшись, она обратилась  к
женщинам и сказала: "С вами не будет беды! Сегодняшний день - начало ва-
шего счастья и конец вашего несчастья, - не печальтесь же..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Сорок четвертая ночь

   Когда же настала сорок четвертая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о
Сорок четвертая счастливый царь, что Кут-аль-Кулуб ночь сказал  им:  "Не
печальтесь!", а потом она велела старосте взять их к себе в дом  и  ска-
зать жене, чтобы она свела их в баню и одела в хорошую одежду и  заботи-
лась о них и почитала их крайним почетом. И дала ему немного денег. А на
другой день Кут-аль-Кулуб села и поехала к дому старосты и вошла  к  его
жене, а та поднялась и поцеловала ей руки и поблагодарила ее за милость.
И Кут-аль-Кулуб увидела, что жена старост  сводила  мать  Ганима  и  его
сестру в баню и переменила бывшую на них одежду, и следы  благосостояния
стали видны на них.
   И она посидела, разговаривая с ними, некоторое время, а потом спроси-
ла жену старосты о больном, который у нее, и когда та  ответила:  "Он  в
том же положении", Кут-аль-Кулуб сказала: "Пойдемте посмотрим на него  и
навестим его".
   И она с женой старосты и мать с сестрой Ганима вошли к  нему  и  сели
подле него. И когда Ганим ибн Айюб, влюбленный, похищенный, услышал, что
они упоминают о Кут-аль-Кулуб (а его тело стало худым и кости  его  раз-
мякли), дух вернулся к нему, и он поднял голову с подушки и  позвал:  "О
Кут-аль-Кулуб!" И она посмотрела на него и вгляделась  и  узнала  его  и
вскрикнула: "Да, о мой любимый!" И Ганим сказал ей: "Приблизься ко мне",
а она спросила: "Быть может, ты Ганим ибн Айюб,  порабощенный,  похищен-
ный?" И Ганим отвечал ей: "Да, это я", и тут она упала в обморок, а ког-
да его сестра Фитна и его мать услышали их слова, они вскричали: "О  ра-
дость!" - и упали без чувств.
   А потом они очнулись, и Кут-аль-Кулуб сказала: "Слава Аллаху, который
свел нас с тобой и с твоей матерью и сестрой!" -  и  подошла  к  нему  и
рассказала обо всем, что случилось у нее с халифом.
   "Я открыла правду повелителю правоверных, и он поверил моим словам  и
простил тебя, и в сегодняшний день он желает тебя видеть, - сказала  она
и добавила: - Он подарил меня тебе". И Ганим  до  крайности  обрадовался
этому. И Кут-аль-Кулуб сказала им: "Не двигайтесь, пока я не приду", - и
тотчас же, в ту же минуту, поднялась и отправилась во дворец и  привезла
сундук, который она взяла из дома Ганима, и, вынув оттуда несколько  ди-
наров, дала их старосте и сказала: "Возьми эти деньги и купи для каждого
из этих людей по четыре полных одежды из лучшей материи и двадцать плат-
ков и прочее, что им нужно". А потом она отвела их и Ганима в баню и ве-
лела их вымыть и приготовила им отвары и сок калгана  и  яблочной  воды,
когда они вышли из бани и надели одежды. И она провела у  них  три  дня,
кормя их куриным мясом с отварами и поя их водою с очищенным сахаром,  а
через три дня душа вернулась к ним, и она свела их в  баню  вторично  и,
когда они вышли, переменила на них одежду и оставила их в доме старосты,
а сама уехала во дворец.
   И она попросила у халифа разрешения войти, и халиф  позволил  ей,  и,
войдя, она поцеловала перед ним землю и осведомила его об этом деле и  о
том, что появился ее господин, Ганим ибн Айюб, влюбленный, похищенный, и
его мать и сестра тоже явились.
   И, услышав слова Кут-аль-Кулуб, халиф сказал евнухам: "Ко мне с Гани-
мом!" И Джафар отправился к нему, а Кут-аль-Кулуб опередила его и, войдя
к Ганиму, сказала ему: "Халиф послал к тебе и  требует  тебя  пред  лицо
свое". И она научила его быть красноречивым в речах и укрепить свою душу
и говорить мягко, и одела его в роскошное платье и дала  ему  динары  во
множестве и сказала: "Будь очень щедр к приближенным халифа,  когда  бу-
дешь входить к нему".
   И вдруг Джафар приблизился к нему на своем нубийском  муле,  и  Ганим
поднялся и встретил его и приветствовал и поцеловал перед ним  землю,  и
звезда его счастья появилась и засияла. И Джафар взял его, и  они  долго
ехали, он и Джафар, пока не вошли к повелителю правоверных. И когда  они
предстали перед ним, Ганим взглянул на везирей, эмиров" придворных,  на-
местников, вельмож правления и обладателей могущества и высказался нежно
и красноречиво, а затем он взглянул на халифа и, склонив голову к земле,
произнес такие стихи:
   "Да будешь жив, о владыка высший саном,
   Чьих подарков ряд и даров течет чредою!
   Не хотят они никого другого из кесарей
   Видеть в месте сем, ни владык дворца Хосроев [80],
   И цари слагают в пыли порогов палат его,
   При приветствии, драгоценные короны,
   А когда посмотрят они глазами в лицо ему,
   Припадают в страхе к земле они брадою.
   И приносят им заодно с прощеньем хоромы те,
   И высокий чин, и султана сан преславный.
   Для войск твоих тесны пустыни и мир людей -
   Так разбей же лагерь в высотах ты Сатурна.
   Да хранит тебя повелитель всех своей силою -
   Ты душою тверд и в делах своих расчетлив.
   И всю гладь земли ты покрыл справедливостью,
   И равняешь ею и дальних ты и близких".
   И когда он окончил свои стихи, халиф возвеселился, и ему  понравилось
красноречие языка Ганима и нежность его выражений..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Сорок пятая ночь

   Когда же настала сорок пятая ночь, она сказала:  "Дошло  до  меня,  о
счастливый царь, что халифу понравилось красноречие и стихи  и  нежность
выражений Ганима, и он сказал ему: "Приблизься ко мне!"  И  когда  Ганим
приблизился, халиф молвил: "Изъясни мне твою историю и осведоми  меня  о
твоем деле". И Ганим сел и рассказал халифу о том, что случилось с ним в
Багдаде; как он спал в гробнице и взял сундук у негров, когда они  ушли,
и поведал ему обо всем, что случилось, с начала до конца, - а в повторе-
нии нет пользы.
   Халиф, узнавши, что Ганим говорит правду, наградил его и приблизил  к
себе и сказал: "Очисти меня от ответственности!" И Ганим снял с него от-
ветственность и сказал: "О владыка султан, поистине раб и то, чем владею
г его руки, принадлежат господину его". И халиф возрадовался. А потом он
велел отвести Ганиму дворец и назначил ему выдачи  и  жалованья  и  дары
многие, и затем перевел его туда и перевел его сестру и  мать.  И  халиф
прослышал о сестре его, Фитне, что она по красоте - искушение, и  посва-
тал ее у Ганима, а Ганим сказал ему: "Она твоя служанка, а я твой  раб".
И халиф поблагодарил его и дал ему сто тысяч динаров. И он вызвал свиде-
телей и судью, и обе записи написали в один день, то есть запись  халифа
и Фитны и запись Ганима ибн Айюба с Кут-аль-Кулуб.  И  халиф  с  Ганимом
вошли к своим женам в одну и ту же ночь. А наутро халиф приказал занести
в летопись все, что случилось с Ганимом по его  рассказу,  с  начала  до
конца, и на вечные времена сохранить в казне, чтобы читал тот, кто  при-
дет после него, и изумлялся бы превратностям судеб,  и  вручил  бы  дела
свои творцу ночи и дня.
   Но это нисколько не удивительнее повести о царе Омаре ибн ан-Нумане и
его сыне Шарр-Кане, и другом его сыне, Дау-аль-Макане, и о случившихся с
ними чудесах и диковинах".

   Повесть о царе Омане ибн ан-Нумане и его сыне Шарр-Кане, и другом сы-
не Дау-аль-Макане, и о случившихся с ними чудесах и диковинах.

   А какова их повесть?" - спросил царь.
   И Шахразада сказала: "Дошло до меня, о счастливый царь, что был в го-
роде Мира [81], в славное халифство Абдаль-Мелика ибн Мервана, царь,  ко-
торого звали Омар ибн ан-Нуман. Он был из великих властителей и  покорил
царей - Хосроев и кесарей [82], и нельзя было греться у его огня  [83].  И
не гонялся с ним никто на ристалище, и когда он был гневен,  из  ноздрей
его вылетали искры. Он овладел всеми землями, и Аллах подчинил ему  всех
рабов своих, и веления его исполнялись во всех  городах,  а  войска  его
достигли отдаленнейших краев. И вошли под власть его и восток и запад  и
то, что меж ними, - и Хинд, и Синд, и Китай; и земля аль-Хиджаз и страна
аль-Пемен; и острова Индии и Китая; и страны севера; Диар-Бекр  и  земля
Мерных и острова морей, и все, какие есть на земле, знаменитые  реки,  -
Сейхун и Джейхун [84], Нил и Евфрат.
   И он послал своих послов в отдаленнейшие города, чтобы  они  принесли
ему верные сведения, и они вернулись и рассказали о том, что  там  спра-
ведливость, повиновение и безопасность, и люди молятся за султана  Омара
ибн ан-Нумана. Вот! А Омар ибн ан-Нуман, о царь времени, обладал великою
знатностью, и к нему везли дары и редкости и подать изо всех мест.
   И был у него сын, которого он назвал Шарр-Каном, и был он более  всех
людей похож на него, и вырос он как бедствие из бедствий судьбы, и поко-
рял доблестных и уничтожал соперников. И отец полюбил  его  великою  лю-
бовью, больше которой не бывает, и поручил ему царствовать после себя. И
Шарр-Кан рос и достиг возраста мужей, и стало ему двадцать лет жизни,  и
Аллах подчинил ему всех рабов - такова была сила его ярости и суровости.
А у отца его Омара ибн ан-Нумана было четыре жены, согласно Книге и  ус-
тановлениям [85], но только ему не было дано от них сына, кроме  Шарр-Ка-
на, который был от одной из них, а остальные были бесплодны, и ни от од-
ной из них он не имел ребенка.
   А вместе с этим у него было триста шестьдесят наложниц, по числу дней
в году у коптов [86], и эти наложницы были из всех народов, и он  устроил
для каждой из них комнату (а эти комнаты были внутри дворца), и выстроил
двенадцать дворцов, по числу месяцев в году, и сделал  в  каждом  дворце
тридцать комнат, так что всех комнат стало триста шестьдесят. И он посе-
лил этих невольниц в тех комнатах и назначил  каждой  из  наложниц  одну
ночь, которую он проводил у нее, и он приходил к ней только через  целый
год, и так он провел некоторое время.
   И его сын Шарр-Кан прославился во всех странах, и отец его  радовался
ему, и сила его увеличилась, и он преступил границы и возгордился и  за-
воевал крепости и земли. И по предопределенному велению  было  так,  что
одна невольница из невольниц Омара ибн ан-Нумана понесла.  И  тягота  ее
стала известна, и царь узнал об этом и обрадовался  великою  радостью  и
сказал: "Быть может, будут все мои дети и мое потомство мужским!"  И  он
отметил время, когда она понесла, и стал ей оказывать благоволение.
   И Шарр-Кан узнал об этом и сделался озабочен, и ему показалось  вели-
ким это дело, и он сказал: "Явится  тот,  то  будет  оспаривать  у  меня
царство! Если эта невольница родит дитя мужского пола, я убью  его".  Но
мысли эти он скрыл в своей душе. Вот что было с Шарр-Каном.
   Что же касается невольницы, то это была румийка [87], и ее  прислал  в
подарок царь румов, властитель Кайсарки [88], и прислал вместе с нею ред-
кости во множестве. А имя ее было Суфия, и была она прекраснее всех  не-
вольниц и красивее их лицом, и она лучше их всех соблюдала свою честь  и
обладала в избытке умом и блестящею прелестью. И она прислуживала царю в
ту ночь, которую он проводил у нее, и говорила ему: "О царь, я желала бы
от господа небес, чтобы он тебя наделил от меня ребенком мужского  пола,
и я могла бы хорошо воспитать его и старательно образовать и уберечь".
   А царь радовался, и ее слова нравились ему. И она поступала так, пока
не исполнились ее месяцы, и тогда она села на седалище родов, а во время
беременности она была праведна и хорошо соблюдала благочестие  и  молила
Аллаха, чтобы он наделил ее здоровым ребенком и облегчил ей роды, и  Ал-
лах принял ее молитву. А царь поручил евнуху сообщить ему, кого она  ро-
дит: дитя мужского пола или женского. И сын его  Шарр-Кан  также  послал
кого-то, чтобы осведомить его об этом.
   И когда Суфия родила, повитухи осмотрели новорожденного, и оказалось,
что эта девочка с лицом яснее месяца. И они сообщили о ней  присутствую-
щим, и посланец царя воротился и рассказал ему, и посланец Шарр-Кана то-
же рассказал ему об этом, и тот обрадовался великою  радостью.  А  когда
евнухи ушли, Суфия сказала повитухам:  "Подождите  со  мною  немного,  я
чувствую во внутренностях еще что-то другое!" И она  застонала,  и  роды
пришли к ней вторично, но Аллах помог ей, и она родила второго младенца,
и, когда повитухи осмотрели его, они увидали, что это дитя мужского  по-
ла, похожее на луну, с сияющим лбом и румяными, розовыми щеками.
   И невольница, и слуги, и челядь обрадовались ему, а также и все,  кто
присутствовал при этом, и Суфия выкинула послед, а во дворце уже  подня-
лись крики радости, и остальные невольницы услыхали и позавидовали ей.
   И эта весть дошла до Омара ибн ан-Нумана, и он возвеселился и обрадо-
вался и, поднявшись, вышел и поцеловал Суфию в голову и посмотрел на но-
ворожденного, а затем он склонился над ним и поцеловал его. А невольницы
забили в бубны и заиграли на инструментах, и царь повелел,  чтобы  ново-
рожденного назвали Дау-альМакан, а сестру его - Нузхат-аз-Заман.  И  его
приказанию последовали и ответили вниманием и повиновением, и царь  наз-
начил младенцам, чтобы ходить за ними, кормилиц, и слуг, и челядь, и ня-
нек и установил им выдачи сахара, напитков, масел и прочего, что описать
бессилен язык.
   И жители Багдада услышали о том, какими наделил Аллах паря детьми,  и
город украсился, и стали бить в литавры,  и  эмиры,  везири  и  вельможи
царства пришли и поздравили царя Омара ибн ан-Нумана с сыном Дау-аль-Ма-
каном и дочерью Нузхат-аз-Заман. И царь благодарил их за это и  наградил
их и умножил им свои милости,  одаряя  их,  и  облагодетельствовал  при-
сутствующих, приближенных и простых. И в таком  положении  он  пребывал,
пока не прошло четыре года, и через каждые несколько дней он спрашивал о
Суфии и ее детях, а после четырех лет он приказал перенести к  ней  мно-
жество драгоценностей, одежд и украшений и денег и поручил ей  воспитать
детей и хорошо обучить их.
   И при всем этом царевич Шарр-Кан не знал,  что  его  отцу  Омару  ибн
ан-Нуману было дано дитя мужского пола, и не ведал, что у его отца  есть
ребенок,  кроме  Нузхат-аз-Заман,  и  от  него   скрывали   сведения   о
Дау-аль-Макане, пока не прошли года и дни, а  он  был  занят  битвами  с
храбрецами и поединками с витязями. И вот в один из дней царь  Омар  ибн
ан-Нуман сидит, и к нему входят придворные и, целуя землю меж  его  рук,
говорят ему: "О царь, к нам пришли послы от царя румов, властителя  Кус-
тантынии великой [89], и они желают войти к тебе и  предстать  меж  твоих
рук. И если царь разрешит им войти, мы введем их, а иначе - нет возраже-
ния его приказу".
   И царь разрешил им сойти, и когда они вошли, склонился к ним и встре-
тил их и спросил, кто они и какова причина их прибытия, и гонцы  поцело-
вали землю меж его рук и сказали: "О великий царь, щедрый на руку, Знай,
что нас послал к тебе царь Афридун, властитель стран греческих  и  войск
христианских, пребывающий в царстве аль-Кустантынии. Он  извещает  тебя,
что ныне он ведет жестокую войну с упорным гордецом - властителем Кайса-
рии, и причина этому в том, что одному из царей арабов случилось в древ-
ние времена, в один из своих походов, найти  клад  времен  аль-Искандера
[90], и он перевез оттуда богатства неисчислимые, и среди  того,  что  он
нашел, было три круглых драгоценных камня, величиною с яйцо  страуса,  и
были они из россыпи белых, чистых камней, которым не найти равных. И  на
каждом камне были вырезаны греческими письменами дела тайные и им прису-
щи многие полезные свойства и особенности, и одно из  этих  свойств  то,
что всякого младенца, на чью шею повесят один из этих камней, не поразит
болезнь, пока этот камень будет висеть на нем, и не застонет он,  и  его
не залихорадит.
   И когда он нашел их и наложил на них руку и узнал, какие были  в  них
тайны, он послал царю Афридуну в подарок некоторые редкости и деньги  и,
между прочим, эти три камня. И снарядил два корабля, на одном из которых
были деньги, а на другом - люди, чтобы охранять эти подарки от случайных
встреч в море. Но он знал, что никто не властен задержать  его  корабли,
так как он царь арабов, и в особенности потому, что  путь  кораблей,  на
которых подарки, пролегает по морю, входящему в царство царя аль-Кустан-
тынии, и эти корабли направляются к нему, а на побережье этого моря  нет
никого, кроме подданных великого царя Афридуна.
   И когда корабли были снаряжены, они поплыли и  приблизились  к  нашим
странам, и к ним вышли какие-то разбойники из этой земли,  и  среди  них
были войска от властителя Кайсарии. И они взяли все бывшие  на  кораблях
редкости, и деньги, и сокровища, и три драгоценных камня, и перебили лю-
дей, и об этом узнал наш царь и послал на них  войска,  но  они  сломили
его, и тогда он послал на них второе войско, сильнее первого, но  и  его
также они обратили в бегство, и царь разгневался и поклялся, что  непре-
менно выйдет на них сам со всеми своими войсками и не вернется  от  них,
пока не превратит Кайсарию армян в развалины и не оставит их землю и все
страны, которыми правит их царь, разрушенными.
   И желаем мы от владыки века и  времени,  царя  Омара  ибн  ан-Нумана,
властителя Багдада и Хорасана, чтобы он поддержал нас своим войском, да-
бы досталась ему слава, и наш царь прислал тебе с нами  подарки  всякого
рода и просит, чтобы царь сделал ему милость, приняв их, и оказал бы ему
милостивую помощь. И потом посланцы облобызали землю меж его рук..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Сорок шестая ночь

   Когда же настала сорок шестая ночь, она сказала: "Дошло  до  меня,  о
счастливый царь, что войска и посланцы, прибывшие от царя  аль-Кустанты-
нии, облобызали землю меж рук царя Омара ибн  ан-Нумана,  рассказав  ему
обо всем, и выложили ему подарки. А подарками были: пятьдесят  невольниц
из лучших земель румов и пятьдесят невольников, на которых были парчовые
кафтаны с поясами из золота и серебра. И у каждого невольника в ухе было
золотое кольцо с жемчужиной, ценою в тысячу мискалей [91] золота, и у не-
вольниц также и на них были одежды, которые  стоили  больших  денег.  И,
увидав их, царь принял их и обрадовался и велел оказать почет посланцам.
   И он обратился к своим везирям и посоветовался с ними о том, что  ему
делать, и из среды их поднялся один везирь, - а это был дряхлый  старец,
по имени Дандан, - и поцеловал землю меж рук царя Омара ибн ан-Нумана  и
сказал: "О царь, самое лучшее в этом деле,  чтобы  ты  снарядил  большое
войско, и поставил во главе его твоего сына Шарр-Кана, а мы будем  перед
ним слугами. И так поступить, по-моему, всего лучше  по  двум  причинам:
вопервых, царь румов прибег к твоей защите и прислал тебе подарки, кото-
рые ты принял. А вторая причина та, что враг не отважится вторгнуться  в
наши земли, и, если твое войско защитит царя румов и  будет  разбит  его
враг, это дело припишут тебе, и оно станет известно  во  всех  землях  и
странах, и в особенности, когда весть об этом дойдет до морских островов
и об этом прослышат жители Магриба [92], они понесут тебе дары,  редкости
и деньги".
   Услышав это, царь остался доволен речами своего  везиря  и  нашел  их
правильными и наградил его и сказал: "С подобными тебе советуются  цари,
и должно тебе быть в передовых войсках, а моему сыну Шарр-Кану в  задних
рядах войск!" И потом он велел призвать своего сына  Шарр-Кана,  и  тот,
явившись, поцеловал землю меж рук своего отца и сел,  и  царь  рассказал
ему об этом деле и поведал, что сказали посланцы и что  высказал  везирь
Дандан. И он приказал ему приготовиться и снарядиться в путь и не  пере-
чить везирю Дандану в том, что тот будет делать, и велел ему выбрать  из
своих войск десять тысяч всадников в полном вооружении, стойких в боях и
тяготах. И Шарр-Кан последовал тому, что сказал ему отец Омар ибн ан-Ну-
ман, и тотчас же поднялся и выбрал из своих войск десять  тысяч  всадни-
ков. А потом он пошел в свой дворец и сделал смотр войскам и  роздал  им
деньги и сказал: "Срок вам три дня", и они поцеловали землю меж его рук,
покорные его приказу, и ушли от него и  принялись  готовиться  и  снаря-
жаться.
   А Шарр-Кан вошел в кладовые с оружием и взял вес, что было ему  нужно
из доспехов и вооружения, после чего направился в конюшни и  выбрал  ко-
ней, меченых и других. Так они проводи три дня, и потом войска  вступили
в окрестности города Багдада. И Омар ибн анНуман вышел, чтобы проститься
со своим сыном ШаррКаном, и тот поцеловал перед ним землю, и царь  пода-
рил ему семь мешков денег. И, обратившись к везирю Дандану,  он  поручил
ему войска своего сына Шарр-Кана, и везирь поцеловал землю меж его рук и
ответил ему вниманием и повиновением. И царь  обратился  к  своему  сыну
Шарр-Кану и велел ему советоваться с везирем обо всех делах, и  Шарр-Кан
согласился на это, а его отец вернулся и вошел в город.
   И после этого Шарр-Кан велел начальникам сделать смотр, и они выстро-
или войска, а числом было их десять тысяч всадников, кроме тех, что сле-
довали за ними. И потом войска тронулись и забили барабаны, и  зазвучали
трубы, и развернулись знамена и стяги. И царевич ШаррКан поехал,  и  ве-
зирь Дандан был рядом с ним, а знамена трепетали над их головами. И  они
двигались без остановки, предшествуемые послами, пока день  не  повернул
на закат и не приблизилась ночь. И тогда они  спешились  и  отдохнули  и
провели эту ночь, а когда Аллах засветил утро, они сели на коней и  пое-
хали, ускоряя ход, в течение двадцати дней, а послы указывали им дорогу.
А на двадцать первый день они подошли к  долине,  распространившейся  во
все стороны, обильной деревьями и растениями и обширно раскинувшейся.  И
прибытие их в эту долину случилось ночью. И Шарр-Кан  приказал  им  спе-
шиться и оставаться в этой долине три дня, и войска спешились и  разбили
палатки, и воины рассеялись направо и налево. Везирь  Дандан,  а  с  ним
послы Афридуна, властителя аль-Кустантынии, расположился среди этой  до-
липы. А что до царя Шарр-Кана, то он, когда войско прибыло, постоял  не-
которое время, пока все не спешились и не рассеялись по долине. А  потом
он отпустил поводья своего коня и хотел осмотреть эту долину и нести ох-
рану сам, следуя наставлениям отца, - они ведь подошли к стране румов, к
земле врага. И он отправился один, приказав сначала своим невольникам  и
приближенным расположиться подле везиря Дандана, и ехал на своем коне по
краю долины, пока не прошло четверти ночи.
   И Шарр-Кан устал, и сон одолел его, и он был не в силах даже понукать
своего коня, а у него была привычка спать на коне. И когда  сон  налетел
на него, он уснул, и конь нес его, не останавливаясь, до полуночи и  во-
шел о какую-то рощу, а в этой роще было много деревьев.  И  Шарр-Кан  не
проснулся, пока его конь не ударил копыюм о землю. Только тогда Шарр-Кан
пробудился и увидел себя среди деревьев, и месяц взошел над ним и  осве-
тил оба края неба. И Шарр-Кан пришел в недоумение, увидав  себя  в  этом
месте, и произнес слова, говорящий которые не смутится,  то  есть:  "Нет
мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого!" И пока он пребывал
в таком состоянии, страшась диких зверей, вдруг лунный свет  распростра-
нился над лугом, подобным одному из лугов рая, и он  услышал  прекрасные
речи и громкий шум и смех, пленяющий умы мужей.
   И царь Шарр-Кан сошел со своего коня и привязал его в деревьях и шел,
пока не приблизился к струящемуся потоку воды. И тут  он  услышал  слова
женщины, говорившей по-арабски: "Клянись мессией, нехорошо это  от  вас!
Всякую, кто произнесет одно слово, я повалю и  скручу  поясом!  Вот!"  А
Шарр-Кан шел на голоса и дошел до конца этого места и вдруг видит: течет
река, порхают птицы, носятся лани и играют звери. А птицы на разных язы-
ках изъясняют свойства счастья. И это место было оплетено разными расте-
ниями, как сказал о нем кто-то из описывающих его в таком двустишии:
   Тогда лишь прекрасен мир, когда вся земля цветет
   И воды поверх нее текут безудержно.
   Творение господа, великого, властного,
   Дары нам дающего и всякую милость.
   И Шарр-Кан взглянул на это место и видит: там монастырь, а в монасты-
ре - крепость, возвышающаяся в воздухе, в  сиянии  месяца,  а  посредине
крепости - река, из которой вода течет в эти сады, и тут же - женщина, а
перед нею десять невольниц, подобных месяцам, одетых: ь одежды и украше-
ния, ошеломляющие взор. И все они были такие, как сказано о них в  таких
стихах:
   Луг сияет - так там много
   Дев прекрасных, белоснежных.
   Он красивей и прекрасней
   От невиданных красавиц.
   Все невинные коварны,
   Полны неги и жеманства,
   Распускают вольно кудри,
   Что кистям лозы подобны.
   И чаруют всех очами,
   Что кидают метко стрелы.
   Горделивы, смертоносны
   Для мужей они могучих.
   И Шарр-Кан посмотрел на этих десять девушек и увидел среди них краса-
вицу, подобную полной луне, с черными волосами, блестящим лбом, большими
глазами и вьющимися кудрями, совершенную по существу и по свойствам, как
сказал о ней поэт в таких стихах:
   Сияет нам она чарующим взором
   И станом стыдит своим самхарские копья [93].
   Она появляется с лицом нежно-розовым,
   И прелесть красот ее во всем разнородна.
   И кажется, будто прядь волос над челом ее -
   Мрак ночи, спустившийся на день наслажденья.
   И Шарр-Кан услышал, как она говорила невольницам: "Подойдите, чтобы я
поборолась с вами, раньше чем скроется месяц и придет утро". И каждая из
них подходила к девушке, и та сразу же повергала ее на землю, и  скручи-
вала ей руки поясом. И она до тех пор боролась с ними и валила их,  пока
не поборола всех.
   И тогда к девушке обратилась старуха, стоявшая перед ней, и эта  ста-
руха сказала ей, как бы гневаясь на нее: "О  развратница,  ты  радуешься
тому, что поборола девушек, я вот старуха, а повалила их сорок раз. Чего
же ты чванишься? По если у тебя есть сила, чтобы побороться со мной, по-
борись, и я встану и положу твою голову между твоими ногами". И  девушка
с виду улыбнулась, хотя внутренне исполнилась гнева на нее, и  встала  и
сказала: "О госпожа моя, Зат-ад-Давахи, заклинаю тебя мессией, будешь ли
ты бороться вправду, или ты шутишь со мной?" И она ответила: "Да..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Сорок седьмая ночь

   Когда же настала сорок седьмая ночь, она сказала: "Дошло до  меня,  о
счастливый царь, что когда девушка спросила Зат-ад-Давахи: "Заклинаю те-
бя мессией, будешь ли ты бороться вправду, иди ты шутишь со мной?" -  та
ответила: "Напротив, я буду с тобой бороться вправду", а Шарр-Кан  смот-
рел на них.
   "Вставай бороться, если у тебя есть сила", - сказала девушка. И когда
старуха услышала это, она разгневалась сильным гневом, и  волосы  на  ее
теле поднялись, точно иглы ежа, а потом она вскочила, и  девушка  подня-
лась к ней, и старуха воскликнула: "Клянусь мессией, я буду с тобой  бо-
роться только обнаженной, о развратница!"
   А затем старуха взяла шелковый платок, развязала свою одежду и, сунув
руки под платье, сняла его со своего тела, после чего она скрутила  пла-
ток и обвязала его вокруг пояса и стала похожа на плешивую  ифритку  [94]
или пятнистую змею. И она обратилась к девушке и  сказала:  "Сделай  так
же, как я сделала!" И при всем этом ШаррКан смотрел на них, и вглядывал-
ся в уродливый образ старухи и смеялся.
   И когда старуха сделала это, девушка, не торопясь, поднялась и,  взял
йеменский платок, дважды обвязалась им и засучила свои шальвары, так что
стала видна пара ног из мрамора и над ними хрустальный  холм,  мягкий  и
блестящий, и живот, как бы усеянный анемонами, из складок которого веяло
мускусом, и груди с сосками, подобные паре плодов граната.
   И старуха склонилась к  ней,  и  они  схватились  друг  с  другом.  И
Шарр-Кан поднял голову к небу и стал молиться Аллаху, чтобы девушка  по-
бедила старуху. И девушка забралась под старуху и, взяв ее  левой  рукой
за перевязь на поясе, а правой рукой за шею и горло, подняла ее  на  ру-
ках, и старуха стала вырываться из ее рук, желая освободиться,  и  упала
на спину, и ее ноги поднялись вверх, так что при свете луны стали  видны
ее волосы. И она пустила два ветра, один из которых зарылся в  землю,  а
другой дымом поднялся к небу. И Шарр-Кан стал так смеяться над нею,  что
упал на землю, а затем он встал, обнажил меч и повернулся направо и  на-
лево, но не увидал никого, кроме старухи, брошенной на спину.
   И Шарр-Кан  подумал  про  себя:  "Не  солгал  тот,  кто  назвал  тебя
Зат-ад-Давахи! Это случилось, хотя ты знала, какова со сила с  другими".
А затем он приблизился к ней, чтобы послушать, что произойдет между  ни-
ми.
   И девушка подошла к старухе и накинула на нее тонкий шелковый плащ  и
одела ее в ее платье и извинилась перед  ней,  говоря:  "О  госпожа  моя
Зат-ад-Давахи, я хотела только повалить тебя и не хотела всего того, что
с то Зою случилось, но ты выскользнула у меня из рук. Да будет же  слава
Аллаху за спасение!" Но старуха не дала ей ответа и  встала  и  ушла  от
стыда, и шла до тех пор, пока не скрылась с глаз, и невольницы остались,
брошенные, связанные, а девушка стояла одна.
   И Шарр-Кан проговорил про себя: "Всякому уделу есть причина. На  меня
напал сон, и конь привел меня в это место только  из-за  моего  счастья.
Быть может, эта девушка и те, что с нею, будут мне добычей". И он напра-
вился к коню и сел на него и ударил его ногою, и копь  помчался  с  ним,
как стрела, когда она слетела о лука, и в руках Шарр-Кана был  его  меч,
вынутый из ножен, и юноша кричал: "Аллах велик!"
   И когда девушка увидала его, она поднялась на ноги и стала  на  берег
потока (а шириной он был в шесть локтей, по мерке рабочим локтем [95]), и
прыгнула и оказалась на другом берету. И она поднялась и крикнула,  воз-
высив голос: "Кто ты, о человек? Ты прервал нашу радость,  и,  когда  ты
обнажил свой меч, ты словно ринулся на целое войско. Откуда  ты  и  куда
направляешься? Будь правдив в речах, ибо правдивость для тебя  полезней,
и не лги: лживость - качество скверных. Нет сомнения, что  ты  сбился  в
эту ночь с дороги и приехал в это моею, и спустись отсюда  -  величайшая
для тебя удача. Ты сейчас находишься на лугу, и,  если  бы  мы  крикнули
здесь один раз, к нам наверное пришли бы четыре  тысячи  патрициев  [96].
Скажи же нам, чего ты хочешь: если ты желаешь, чтобы мы тебя  вывели  на
дорогу, мы выведем тебя, а если ты хочешь подарка, мы тебя одарим".
   И, услышав ее слова, Шарр-Кан ответил: "Я  чужеземец,  из  мусульман;
сегодня ночью я отправился один в поисках добычи и не нашел добычи лучше
этих десяти девушек в эту лунную ночь. Я возьму и приведу их к моим  то-
варищам". - "Знай, - ответила ему девушка, - что до этой добычи тебе  не
добраться. Эти девушки, клянись богом, тебе не добыча! Не говорила ли  я
тебе, что ложь отвратительна?" - "Умен тот,  кто  поучается  на  примере
другого", - отвечал Шарр-Кан. И она воскликнула: "Клянусь мессией,  если
б я не боялась, что от моих рук случится твоя гибель, я бы наверное зак-
ричала криком, от которого луг наполнился бы конными и пешими, по я  жа-
лею чужеземца. И если ты хочешь добычи, то я требую от тебя: сойди с ко-
ня и поклянись мне твоей верой, что ты не приблизишься ко мне ни с каким
оружием. Мы с тобой поборемся, и если ты меня повалишь,  клади  меня  на
твоего коня и бери нас всех, как добычу. Если же повалю тебя я,  ты  бу-
дешь в моей власти. Поклянись же мне в этом, я  боюсь  от  тебя  обмана;
ведь говорится в преданиях: раз вероломство врожденно, верить всякому  -
слабость. Если ты поклянешься мне, я перейду на другую сторону и приду и
подойду к тебе".
   И Шарр-Кан, которому хотелось ее захватить, сказал про себя: "Она  не
знает, что я витязь среди витязей". И затем он крикнул ей и сказал: "Бе-
ри с меня клятву, чем хочешь и тем, чему доверяешь, что я не пойду к те-
бе ни с чем дурным, пока ты не приготовишься и не  скажешь  мне:  "Приб-
лизься, чтобы мне побороться с тобой". И тогда я пойду, и если ты  пова-
лишь меня, то у меня есть деньги, чтобы себя выкупить, а если повалю те-
бя я, то это будет величайшая добыча!"
   И девушка отвечала: "Я согласна на это". И ШаррКан, смутившись, воск-
ликнул: "Клянусь пророком, - да благословит его Аллах и да приветствует,
- я тоже согласен". И тогда девушка сказала: "Поклянись же тем" кто вло-
жил души в тела и дал людям законы, что ты мне не сделаешь никакого  зла
и только поборешься, а иначе ты умрешь вне веры ислама". - "Клянусь  Ал-
лахом, - воскликнул Шарр-Кан, - если бы меня приводил к клятве кадий, то
будь он даже кадием кадиев [97], он не взял бы с меня таких клятв!"  -  и
он поклялся всем, чем она хотела, и привязал своего коня среди деревьев,
будучи по гружен в море размышлений, и воскликнул: "Слава тому, кто сот-
ворил ее из ничтожной воды!" А затем ШаррКан укрепился и приготовился  к
единоборству и сказал девушке: "Переходи и переправься через реку!",  но
она ответила ему: "Нет мне к тебе переправы! Если хочешь, переправься ты
ко мне". - "Я не могу этого сделать", - отвечал Шарр-Кан, и девушка ска-
зала: "О юноша, я приду к тебе".
   И затем она подобрала полы и прыгнула и оказалась подле него, на дру-
гом берегу реки. И Шарр-Кан приблизился к ней и склонился и  захлопал  в
ладоши, но он был ошеломлен ее красотой и прелестью, и видел образ,  ко-
торый выдубила листьями джиннов рука всемогущества и воспитала рука выш-
ней заботливости, и обвевали его ветры счастья, и встретило при рождении
счастливое сочетание звезд.
   И девушка подошла к нему и крикнула: "Эй, мусульманин,  выступай  бо-
роться, прежде чем взойдет заря!" и она обнажила руку, похожую на свежий
сыр, и местность осветилась от нее. Вот! А Шарр-Кан впал  в  смущение  и
нагнулся и захлопал в ладоши, и она тоже захлопала в ладоши и  влепилась
в него, и он вцепился в нее. И они обнялись и  схватились  и  стали  бо-
роться, и он положил руку на ее худощавый бок, и его пальцы  погрузились
в складки ее живота, и члены его расслабли, и он оказался у места  жела-
ний, и ей стало ясно, что Шарр-Кан ослаб, и он задрожал, как  персидский
тростник при порывистом ветре, и тогда девушка подняла его и ударила  об
землю и села ему на грудь задом, подобным песчаному  холму,  и  Шарр-Кан
перестал владеть своим умом. И девушка сказала ему: "О мусульманин, уби-
ение христиан у вас дозволено, но что ты скажешь о том, чтобы  быть  ли-
шенным жизни?" И Шарр-Кан отвечал: "О госпожа моя, что до твоих  слов  о
лишении меня жизни, то оно, наверное, запретно, так как наш  пророк  Му-
хаммед, - да благословит его Аллах и да приветствует! - запретил убивать
женщин, детей, старцев и монахов". - "Если  вашему  пророку  было  такое
откровение, - отвечала девушка, - то нам должно вознаградить его за это.
Вставай же, я дарю тебе твою душу, ибо не пропадает  милость,  оказанная
человеку". И она поднялась с груди Шарр-Кана, и тот  встал,  отряхая  со
своей головы пыль от одной из обладательниц кривого ребра, а она  накло-
нилась к нему и сказала: "Не смущайся! Как же так, что у того, кто всту-
пает в землю румов, желая добычи, и помогает царям против царей, нет си-
лы, чтобы защититься от обладательницы кривого ребра?" - "Это не от моей
слабости, - отвечал Шарр-Кан, - и ты повалила меня не своей  силой.  Это
красота твоя повергла меня. Если ты соблаговолишь еще на  одну  схватку,
это будет для меня милостью". И девушка засмеялась и сказала: "Я соглас-
на на это, но невольницам уже наскучило быть связанными и устали их руки
и бока. Лучше будет, если я развяжу их. Может быть, борьба с тобою в эту
схватку Затянется".
   И она подошла к невольницам и развязала им плечи и сказала им на язы-
ке румов: "Уйдите в такое место, где БЫ будете в безопасности,  пока  не
пройдет у этого мусульманина охота до вас". И невольницы ушли. И ШаррКан
смотрел на них, а они глядели на обоих оставшихся. А затем оба  они  по-
дошли друг к другу, и Шарр-Кан приложил свой живот к ее животу, и  когда
его живот оказался на ее животе и девушка почувствовала это, она подняла
его на руках быстрее разящей молнии и кинула на землю, и он упал на спи-
ну, а девушка сказала ему: "Встань, я дарю тебе твою душу во второй раз.
В первый раз я оказала тебе милости ради твоего пророка, ибо он  объявил
недозволенным убивать женщин, а во второй раз - ради  твоей  слабости  и
твоих юных лет и потому, что ты чужеземец. Но я  дам  тебе  наставление:
если есть в войске мусульман, пришедшем от Омара ибн ан-Омана и прислан-
ном им царю аль-Кустантынии, кто-нибудь сильнее тебя, пришли его ко  мне
и скажи ему обо мне, ибо борьба бывает разных родов и степеней и  спосо-
бов, например притворный способ, а также обгонки, и спешивание, и хвата-
ние за ноги, и кусанье за бедра, и рукопашный бой, и переплетенье  ног".
- "Клянусь Аллахом, о госпожа моя, - ответил Шарр-Кан (а его гнев на нее
еще усилился), - будь я мастер ас-Сафади, или  мастер  Мухаммед  Кималь,
или ибн ас-Садди в его лучшее время, я бы не запомнил всех  этих  спосо-
бов, которые ты упомянула! Клянусь Аллахом, о госпожа моя,  ты  повалила
меня не своей силой, но когда ты соблазнила меня своим задом (а мы,  жи-
тели Ирака, любим крутые бедра), у меня не осталось ни ума, ни зоркости.
Если ты хочешь со мной побороться так, чтобы мой ум был при мне, остает-
ся еще лишь одна схватка по правилам этого ремесла, ибо моя живость вер-
нулась ко мне в эту минуту".
   И, услышав его слова, она  сказала:  "Чего  ты  хочешь  достичь  этой
борьбой, о побежденный? Иди сюда и знай, что этой схватки будет уже  до-
вольно".
   И затем она нагнулась и призвала его на борьбу, и Шарр-Кан тоже  наг-
нулся над нею и взялся уже не на шутку, остерегаясь ослабеть. И они  по-
боролись немного, и девушка нашла в нем силу, которой она не знала в нем
прежде, и сказала ему: "О мусульманин, ты решил быть осторожным?" - "Да,
- отвечал Шарр-Кан, - ты ведь знаешь, что мне осталась  с  тобою  только
эта схватка, а после каждый из нас уйдет своей дорогой". И  она  засмея-
лась, и Шарр-Кан тоже засмеялся ей в лицо, а когда это случилось, девуш-
ка быстро схватила его за бедро, неожиданно для него, и бросила  его  на
землю, так что он упал на спину. И тогда она стала над  ним  смеяться  и
сказала: "Ты ешь отруби? Или ты, как бедуинский колпак [98], валишься  от
толчка, или как надувной мячик падаешь от ветра?  Горе  тебе,  злополуч-
ный!" Потом она сказала: "Иди к войску мусульман и пришли  нам  другого,
так как ты мало стоек, и кричи о нас среди арабов и персов, турок и дей-
лемитов: пусть всякий, у кого есть сила, придет к нам". И она прыгнула и
оказалась на другой стороне потока и, смеясь,  сказала  Шарр-Кану:  "Мне
тяжело расставаться с тобой, о мой владыка! Уходи к твоим  товарищам  до
утра, чтобы не пришли к тебе витязи и не взяли тебя на зубцы копий. А ты
- у тебя нет силы защититься от женщины, так как  же  ты  защитишься  от
доблестных мужей?"
   И Шарр-Кан пришел в смущение и сказал ей (а она повернулась, уходя от
него, и направилась к монастырю): "О госпожа, уйдешь ли ты и оставишь ли
влюбленного чужеземца несчастным с разбитым сердцем?" И она обернулась к
нему, смеясь, и сказала: "Что тебе нужно? Я согласна на твою просьбу". -
"Как могу я, вступив на твою землю и насладившись сладостью твоей милос-
ти, вернуться, не поев твоей пищи и твоих кушаний? Ведь я стал одним  из
твоих слуг", - сказал Шарр-Кан, и девушка ответила: "В милости отказыва-
ет только дурной! Пожалуй, во имя бога, на голове и на глазах! Садись на
твоего коня и поезжай по берегу потока, напротив меня - ты у меня в гос-
тях".
   И Шарр-Кан обрадовался и поспешил к своему коню и сел и, не  останав-
ливаясь, ехал напротив нее (а она шла напротив  него),  пока  не  достиг
моста, сделанного из тополевых бревен, и там были блоки, подвешенные  на
железных цепях с замками на крючьях. И Шарр-Кан посмотрел на этот мост и
вдруг видит: те невольницы, которые были с девушкой и боролись, стоят  и
ждут ее. И, подойдя к ним, девушка заговорила с одной из  них  на  языке
румов и сказала: "Пойди к нему, возьми его коня за узду и переведи его к
монастырю"" И Шарр-Кан двинулся (а девушка перед ним) и переправился че-
рез мост, и его ум был ошеломлен тем, что он увидел, и он говорил  себе:
"О, если бы я это знал и если бы везирь Дандан был со мной в этом месте,
чтобы могли его глаза посмотреть на эти красивые лица!"
   И он обернулся к той девушке и сказал ей: "О диковина  прелести,  те-
перь у меня на тебя двойное право: право дружбы и право того, кто пришел
в твое жилище и принял твое гостеприимство. Я под твоей властью и  руко-
водством. Что, если бы ты соблаговолила поехать со мной в страну ислама,
чтобы посмотреть на всех храбрых владык и узнать, кто я?" И девушка, ус-
лышав его слова, разгневалась на него и  сказала:  "Клянусь  мессией,  я
считала тебя обладателем здравого ума, а теперь узнала, насколько испор-
чено твое сердце! Как может быть для тебя допустимо сказать слово,  вос-
ходящее к обману, и как я могу это сделать, зная, что, когда я окажусь у
вашего царя Омара ибн ан-Нумана, я уже но вырвусь от пего? Ведь  за  его
стенами и в его дворцах: нет подобной мне, хотя  бы  он  был  владетелем
Багдада и Хорасана [99], у которого двенадцать дворцов, и в каждом дворце
невольницы, по числу дней в году, а дворцов числом  столько,  сколько  в
году месяцев. И если я окажусь у него, он меня по устрашится, так как по
вашей вере мы вам дозволены, как сказано в ваших книгах,  которые  гово-
рят: то, чем завладели ваши десницы... Так как же ты говоришь мне  такие
слова! А что до твоих слов: "Ты посмотришь на доблестных мусульман", то,
клянусь мессией, ты сказал слово неверное! Я видела ваше  войско,  когда
вы приближались к нашей земле два дня тому назад. Когда  вы  подошли,  я
увидала, что вы построились не так, как строятся цари, и что вы просто -
набранные шайки. Что же до твоих слов: "И ты и знаешь, кто я", то я сде-
лаю тебе милость не ради твоего высокого сана, а поступлю так ради  сла-
вы. Подобный тебе  не  говорит  этого  подобной  мне,  хотя  бы  ты  был
Шарр-Кан, сын Омара ибн ан-Нумана, который появился здесь в это  время".
- "А ты знаешь Шарр-Кана?" - спросил он ее, и она сказала: "Да, и я Зна-
ла о его прибытии с войсками, число которых десять  тысяч  всадников,  и
это потому, что его отец Омар ибн ан-Нуман послал с ним его войско, что-
бы поддержать царя  аль-Кустантынии  ".  -  "О  госпожа  моя,  -  сказал
Шарр-Кан, - заклинаю тебя тем, что ты исповедуешь из твоей веры, расска-
жи мне о причине этого, чтобы мне стала ясна правда во лжи и то, на  ком
лежит вина за это".
   И девушка ответила: "Клянусь твоей верой, если бы я не  боялась,  что
распространится весть о том, что я из дочерей румов, я бы наверное  под-
вергла себя опасности и вступила бы в единоборство  с  десятью  тысячами
всадников и убила бы их предводителя, везиря Дандана, и Захватила бы  их
вождя Шарр-Кана, и в этом не было бы позора для меня, но только я читала
книги и изучила правила вежества по речениям арабов; я не буду хвалиться
перед тобою доблестью, хотя ты видел мое знание, и искусство, и силу,  и
превосходство в борьбе. И если бы явился Шарр-Кан вместо тебя этой ночью
и ему бы сказали: "Перескочи этот поток!" - он бы не мог этого  сделать,
и я бы хотела, чтобы мессия бросил его ко мне в этот монастырь, и  я  бы
вышла к нему в виде мужа и взяла бы его в плен и заковала бы в  цепи..."
И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Сорок восьмая ночь

   Когда же настала сорок восьмая ночь, она сказала: "Дошло до  меня,  о
счастливый царь, что христианская девушка сказала Шарр-Кану  эти  слова,
которые он услышал, а именно: "Если Шарр-Кан попадется  мне  в  руки,  я
выйду к нему в виде мужа и закую его в цепи  и  оковы,  после  того  как
возьму его в плен в седле". И когда Шарр-Кан услышал эти слова, его взя-
ла гордость и гнев и ревность витязей, и ему захотелось  объявить  ей  о
себе и броситься на нее, но ее красота оттолкнула его от нее, и он  про-
изнес:
   "И когда свершит молодой красавец единый грех,
   Приведут красоты ходатаев ему тысячу".
   И девушка пошла, и Шарр-Кан за ней следом, и он  посмотрел  на  спину
девушки и видал ее ягодицы, которые бились друг о  друга,  как  волны  в
содрогающемся море, и произнес такие стихи:
   "Защитник в чертах ее стирает все это ее,
   Сердца с ним считаются, когда бы вступился  очи  Вглядевшись  в  нее,
вскричал я вдруг в удивлении:
   "Явилась луна в ту ночь, когда в полноте она.
   И если б боролся с ней царицы Билкис ифрит [100],
   Хоть славен он силою, в минуту сражен бы был".
   И они шли, не останавливаясь, пока не достигли сводчатых ворот, своды
которых были из мрамора, и девушка открыла ворота и вошла, и Шарр-Кан  с
нею, и они пошли по длинному проходу, со сводчатым потолком в виде деся-
ти арок, и под каждой аркой был светильник из  хрусталя,  горевший,  как
луч огня. И невольницы встретили девушку " конце прохода с  благовонными
свечами, и на головах их были повязки, вышитые драгоценными камнями все-
возможных родов. И она пошла, предшествуемая  невольницами,  а  Шарр-Кан
шел сзади, пока они не достигли монастыря, и Шарр-Кан увидел, что в этом
монастыре кругом стоят ложа, одно против другого, и над ними опущены за-
навеси, окаймленные золотым шитьем, а пол монастыря выстлан пестрым мра-
мором разных сортов, и посредине его водоем с водою, в котором  двадцать
четыре золотых фонтана, и из них бьет вода, подобная серебру.
   А на возвышении Шарр-Кан увидел ложе, устланное царским шелком, и де-
вушка сказала ему: "Взойди, о мой владыка, на это ложе".
   И Шарр-Кан взошел на ложе, а девушка удалилась и некоторое время  от-
сутствовала, и Шарр-Кан спросил о ней кого-то из слуг,  и  ему  сказали:
"Она ушла в свою опочивальню, а мы будем прислуживать тебе, как она  нам
велела". Потом они подали ему диковинные кушанья, и он ел, пока не насы-
тился, а после этого ему принесли золотой таз и кувшин из серебра, и  он
помыл руки, а душа его была с его войском, так как он не знал, что  слу-
чилось с ним после него, и ему вспомнилось также, что он забыл наставле-
ния своего отца. И он находился в неведении и  раскаивался  в  том,  что
сделал, пока не взошла заря и не явился день. И тогда он стал вздыхать и
печалиться о своих поступках и погрузился в море дум, и произнес:
   "Рассудка не лишен был я, - ныне же
   В смущенье я. Что делать мне, как мне быть?
   Когда б любовь совлек с меня кто-нибудь,
   Я б сам силен и властен был здравым стать,
   Душа моя от страсти с пути сошла, -
   Люблю! В беде Аллах лишь поможет мне".
   И когда он окончил свои стихи, вдруг показалось большое шествие. Пос-
мотрев, он увидал больше чем двадцать невольниц, подобных месяцам, окру-
жавших ту девушку, а она среди них была как луна меж звезд. И они засло-
няли эту девушку, на которой была царская парча, а стан ее  был  повязан
затканным поясом, шитым разными драгоценными камнями, и этот пояс сжимал
ее бока, и выставлял ее ягодицы, так что они были подобны холму из хрус-
таля под веткой из серебра, а груди ее походили на пару плодов  граната.
И когда Шарр-Кан увидал это, его ум едва не улетел от радости,  и  забыл
он свое войско и своего везиря. И он всмотрелся в ее голову, и увидал на
ней сетку из жемчужин, перемежающихся с разными драгоценными камнями,  и
невольницы справа и слева от нее принимали ее полы, а она кичливо  пока-
чивалась. И тут Шарр-Кан вскочил на ноги, увидя ее красоту и прелесть, и
закричал: "Берегись, берегись этого пояса!" А затем  оп  произнес  такие
стихи:
   "О, гибкая, с тяжелыми бедрами,
   Гибка она, и грудь ее нежна.
   Таит она любовь спою тщательно, -
   но чувств своих таить я не буду.
   Ряд слуг ее идет, за ней следуя:
   Жемчужины на нити и порознь".
   И девушка долгое время смотрела на него, и  вновь  и  вновь  на  пего
взглядывала, пока не удостоверилась, кто он, и не узнала  его,  и  тогда
она сказала, после того как подошла к нему: "Это место озарено и освяще-
но тобой, о Шарр-Кан! Какова была твоя ночь, о богатырь, после того, как
мы ушли и оставили тебя? Ложь для царей недостаток и порок, в особеннос-
ти для царей великих, - продолжала она. - Ты Шарр-Кан,  сын  царя  Омара
ибн ан-Нумана, не скрывай же твоей тайны и твоего положения и но Застав-
ляй меня после этого ничего слушать, кроме правды,  ибо  ложь  порождает
ненависть и вражду. Стрела судьбы пронзила тебя, и тебе  надлежит  поко-
риться и быть довольным".
   И когда она сказала это, Шарр-Кан не мог отрицать и подтвердил  прав-
дивость ее слов и сказал: "Я Шарр-Кан, сын Омара ибн ан-Нумана, которого
подвергла пытке судьба и закинула в это моею; делай же  теперь  что  хо-
чешь".
   И девушка опустила голову к земле на долгое время, а потом обратилась
к Шарр-Кану и сказала: "Успокой свою душу и прохлади свои глаза, ты  мой
гость, и между тобою и нами есть хлеб и соль. Ты под моей защитой и пок-
ровительством, будь же спокоен! Клянусь мессией, если бы обитатели земли
пожелали повредить тебе, они бы наверное не достигли до тебя раньше, чем
изошел бы из-за тебя мой дух! Ты под охраной мессии и моей охраной".
   И она села возле него и стала с ним забавляться, пока  его  страх  не
рассеялся и он не понял, что если бы у нее было желание убить  его,  она
бы наверное это сделала прошлой ночью. А потом она заговорила с одной из
невольниц на языке румов, и та на некоторое время скрылась и потом приш-
ла к ней, и с ней была чаша и столик с  кушаньями.  По  Шарр-Кан  медлил
есть и подумал про себя: "Быть может, она что-нибудь положила в это  ку-
шанье". И девушка поняла его тайные мысли и сказала:  "Клянусь  мессией,
это не так, и в этом кушанье нет ничего из того, что ты подозреваешь!  И
если бы у меня было желание тебя убить, я бы уже убила тебя к этому вре-
мени". И она подошла к столику и съела от  каждого  кушанья  кусочек,  и
тогда Шарр-Кан стал есть, и девушка обрадовалась и ела с ним,  пока  они
не насытились. И они вымыли руки, а вымыв руки, девушка поднялась и  ве-
лела невольнице принести цветы и сосуды для питья, - золотые, серебряные
и хрустальные, - и чтобы питье было всевозможных и разнообразных видов и
качеств, и невольница принесла ей все, что она  потребовала.  И  девушка
наполнила первый кубок и выпила его раньше ШаррКана, так сделала и с ку-
шаньем, а затем она наполнила кубок вторично и подала Шарр-Кану, который
его выпит, и сказала ему: "О мусульманин, посмотри, каково тебе в прият-
нейшей и сладостнейшей жизни". И она до тех пор пила с ним и поила  его,
пока его разумение не исчезло..." И Шахразаду застигло утро, и она прек-
ратила дозволенные речи.


   Сорок девятая ночь

   Когда же настала сорок девятая ночь, она сказала: "Дошло до  меня,  о
счастливый царь, что девушка до тех пор пила и поила Шарр-Кана, пока его
разумение не исчезло от вина и от опьянения любовью к ней, а  потом  она
сказала невольнице: "Марджана, подай нам какиенибудь музыкальные инстру-
менты". И невольница отвечала: "Слушаю и повинуюсь!" - и,  скрывшись  на
мгновение, принесла дамасскую лютню, персидскую арфу, татарскую флейту и
египетский канун [101]. И девушка взяла лютню, настроила ее и, натяну  шли
струны, запела под псе нежным голосом, мягче ветерка и слаще вод Таснима
[102], идущим от здравого сердца, и произнесла такие стихи:
   "Аллах да простит очам твоим! Сколько пролили
   Они крови любящих и сколько метнули стрел!
   Я чту тех возлюбленных, что злы были с любящим, -
   Запретно жалеть его и быть сострадательным.
   Да будет здоров глаз тех, кто ночь по тебе не спал,
   И счастливо сердце тех, кто страстью к тебе пленен!
   Судил ты убить меня - ведь ты повелитель мой, -
   И жизнью я выкуплю судью и властителям.
   И потом каждая из невольниц поднялась со своим инструментом  и  стала
говорить под него стихи на языке румов. И Шарр-Кан возликовал.  А  после
этого девушка, их госпожа, тоже запела и спросила его:  "О  мусульманин,
разве ты понял, что я говорю?" - и Шарр-Кан ответил: "Нет, по я пришел в
восторг лишь из-за красоты твоих пальцев", а девушка засмеялась и сказа-
ла: "Если я спою тебе по-арабски, что ты станешь делать?" - "Я  не  буду
владеть моим умом!" - воскликнул Шарр-Кан, и она взяла лютню и,  изменив
напев, произнесла:
   "Вкусить разлуку так горько,
   И будет ли тут терпенье?
   Представилось мне три горя:
   Разлука, даль, отдаленье!
   Красавца люблю - пленен я
   Красой, и горька разлука"
   А окончив свои стихи, она посмотрела  на  Шарр-Кана  и  увидела,  что
Шарр-Кан исчез из бытия, и он некоторое гремя лежал между ними брошенный
и вытянутый во всю длину, а потом очнулся и вспомнил о пенни и склонился
от восторга. И они стали пить и играли и веселились  до  тех  пор,  пока
день не повернул к закату и ночь не распустила крылья. И тогда она  под-
нялась в свою опочивальню, и Шарр-Кан спросил о ней, и ему сказали: "Она
ушла в опочивальню", а он воскликнул: "Храпи и оберегай ее Аллах!"
   А когда наступило утро, невольница пришла к нему и сказала: "Моя гос-
пожа зовет тебя к себе". И Шарр-Кан поднялся и пошел за нею, и когда  он
приблизился к помещению девушки, невольницы ввели его с бубнами и свире-
лями, и он дошел до большой двери из слоновой кости, выложенной жемчугом
и драгоценными камнями. И они вошли туда и увидели другое обширное поме-
щение, в возвышенной части которого был большой портик, устланный всяки-
ми шелками, а вокруг портика шли открытые окна, выходившие на деревья  и
каналы, и в помещении были статуи, в которые входил воздух и  внутри  их
двигались инструменты, так что смотрящему казалось, что они  говорят.  И
девушка сидела и смотрела на них и, увидя Шарр-Кана, поднялась  на  ноги
ему навстречу и, взяв его за руку, посадила его с собою рядом и  спроси-
ла, как он провел ночь, и Шарр-Кан поблагодарил ее.
   И они сидели разговаривая, и девушка  спросила  его:  "Знаешь  ли  ты
что-нибудь, относящееся к влюбленным, порабощенным любовью?"  -  "Да,  я
знаю некоторые стихи", - ответил Шарр-Кан, и девушка сказала:  "Дай  мне
их послушать". И тогда Шарр-Кан произнес:
   "Во здравье да будет Азза [103], хвори не знает пусть!
   Все с честью моей она считает дозволенным!
   Аллахом клянусь, едва я близко, - бежит она,
   И много когда прошу я, мало дает она.
   В любви и тоске моей по Аззе, когда смогу
   Помехи я устранить и Азза одна со мной,
   Подобен я ищущим прикрытья под облаком:
   Как только заснут они, - рассеется облако".
   И девушка, услышав это, сказала: "Кусейир был явно красноречив и  це-
ломудрен. Он превосходно восхвалил Аззу, когда сказал:
   "И когда бы Азза тягалась с солнцем во прелести
   Пред судьей третейским, решил бы дело ей в пользу он.
   По немало женщин с хулой на Аззу бегут ко мне -
   Пусть не сделает бог ланиты их ее обувью".
   И говорят, что Азза была до крайности красива и прелестна, - добавила
она и потом молвила: - О царевич, если ты  Знаешь  что-нибудь  из  речей
Джамиля Бусейны [104], скажи нам".
   И Шарр-Кан отвечал: "Да, я знаю их лучше всех, - и произнес из стихов
Джамиля такие стихи:
   Они говорят. "Джамиль, за веру сразись в бою"
   К каким же бойцам стремлюсь я, кроме красавиц?
   Ведь всякая речь меж них звучит так приветливо,
   И, ими поверженный, как мученик гибнет.
   И если спрошу: "О, что, Бусейна, убийца мой,
   С любовью моей?" - она ответит: "Все крепнет!"
   А если скажу: "Отдай рассудка мне часть, чтобы мог
   Я жить!" - то услышу я в ответ: "Он далеко!"
   Ты хочешь убить меня, лишь этого хочешь ты,
   А я лишь к тебе стремлюсь, к единственной цели".
   Услышав это, девушка воскликнула: "Ты отличился, царевич, и отличился
Джамиль! Что хотела сделать с Джамилем Бусейна, когда он сказал это  по-
лустишие:
   "Ты хочешь убить меня,
   Лишь этого хочешь ты?"
   "О госпожа, - отвечал Шарр-Кан, - она хотела сделать с ним то же, что
ты хочешь сделать со мной, хотя даже и это тебя не удовлетворяет". И она
засмеялась, когда Шарр-Кан сказал ей эти слова, и  они,  не  переставая,
пили, пока день не повернул к закату и не приблизилась мрачная  ночь.  И
тогда девушка встала и ушла в свою опочивальню  и  заснула,  и  Шарр-Кан
проспал в своем месте, пока не настало утро. А когда он очнулся, к нему,
как обычно, пришли невольницы с бубнами и музыкальным я инструментами  и
поцеловали землю меж его рук и сказали: "Во имя  Аллаха!  Пожалуй,  наша
госпожа призывает тебя явиться к ней".
   И Шарр-Кан пошел, окруженный невольницами, бившими в бубны и игравши-
ми. И он вышел из этого покоя и вошел в другой покой, больший, чем  пер-
вый, и в нем были изображения и рисунки птиц и зверей, которых  по  опи-
сать.
   И Шарр-Кан удивился, как искусно отделано это помещение, и произнес:
   "Мои соперник рвет из плодов ее ожерелий
   Жемчуга груди, что оправлены чистым золотом.
   О поток воды, на серебряных слитках льющийся.
   О румянец щек, на топазе лиц расцветающий!
   И мне кажется, что фиалки цвет здесь напомнил нам
   Синеву очей, что охвачены сурьмы кольцами".
   И при виде Шарр-Кана девушка встала и, взяв его под руку, посадила  с
собою рядом и сказала: "Искусен ли ты, о сын царя Омара ибн ан-Нумана, в
игре в шахматы?" И Шарр-Кан сказал: "Да, но не будь ты такова, как  ска-
зал поэт:
   Скажу я, а страсть меня то скрутит, то пустит вновь,
   И меда любви глоток смягчает мне жажду.
   Любимой я шахматы принес, и играл со мной
   То белых, то черных ряд, по я недоволен.
   И кажется, что король на месте ладьи стоит,
   "И хочет как будто он с ферзями сразиться.
   А если прочту когда я смысл взгляда глаз ее,
   Жеманство очей се, друзья, меня губит".
   Затем она пододвинула ему шахматы и стала с ним играть.  И  Шарр-Кан,
всякий раз, как он хотел посмотреть, как она ходит, смотрел на ее лицо и
ставил коня на место слона, а слона на место коня. И  она  засмеялась  и
сказала: "Если ты играешь так, то ты ничего не умоешь", а Шарр-Кан отве-
чал: "Это первая игра, не считай ее!"
   И когда она его обыграла, он снова расставил фигуры и стал с ней  иг-
рать, и она обыграла его во второй раз и в третий раз, и в четвертый,  и
в пятый, и повернулась к ному И сказала: "Ты во  всем  побежден!"  -  "О
господа, - отвечал Шарр-Кан, - тому, кто играет с тобой, как не быть по-
бежденным?" А затем она велела принести кушанье, и они  поели  и  вымыли
руки, и им подали вино, и они выпили, и после этого она взяла  канун  (а
она была умелой в игре на кануне) и произнесла такие стихи:
   "Судьба то отпустит пас, то снова пас скрутит
   И как бы влечет к себе и вновь отгоняет.
   Так пей же, пока судьба прекрасна, коль можешь ты
   Со мной не расстаться вновь, и пей безудержно!"
   И они продолжали так поступать, пока не подошла ночь, и в  этот  день
было лучше, чем в первый день, а когда ночь приблизилась, девушка ушла в
свою опочивальню. И возле Шарр-Кана остались  только  невольницы,  и  он
бросился на землю и проспал до утра.
   И невольницы, по обычаю, пришли  к  нему  с  бубнами  и  музыкальными
инструментами, и, увидав их, Шарр-Кан поднялся и сел. А невольницы взяли
его и пошли с ним и привели его к девушке. И при виде его она  поднялась
на ноги, взяла его за руку и посадила с собою рядом  и  спросила  его  о
том, как он провел ночь, и Шарр-Кан пожелал ей долгой жизни, а она взяла
лютню и произнесла:
   "Оставь стремленье к разлуке ты -
   Горька ведь вкусом всегда она.
   И солнца луч в предзакатный час
   От мук разлуки желтеет весь".
   И когда они были в таком состоянии, они вдруг услышали шум и  увидели
мужей, теснившихся друг к другу, и патрициев, в руках  которых  блестели
обнаженные мечи, и все говорили на языке румов: "Ты попался нам, о Шарр-
Кан, будь же уверен в своей гибели!" И, услышав эти слова, Шарр-Кан  по-
думал: "Клянусь Аллахом, эта девушка устроила хитрость и дала  мне  отс-
рочку до тех пор, пока пришли ее люди, те витязи, которыми она меня уст-
рашала. Но я сам ввергнул себя в гибель!"
   И он обернулся к девушке, чтобы упрекнуть ее, и увидел, что  ее  лицо
изменилось и побледнело, и она вскочила на ноги и крикнула им: "Кто вы?"
И патриций, предводительствовавший ими, ответил ей: "О благородная цари-
ца и единственная жемчужина, разве не знаешь ты, кто подле тебя?" И  де-
вушка сказала: "Я не знаю его. Кто же он, этот человек?" - "Это разруши-
тель городов и господин витязей, это Шарр-Кан, сын царя Омара ибн  анНу-
мана. Это тот, кто завоевал крепости и завладел всеми неприступными мес-
тами, - отвечал предводитель. - Сведение о нем дошло  до  царя  Хардуба,
твоего отца, от старухи госпожи Зат-ад-Давахи. И царь, твой  отец,  убе-
дился потом из рассказа старухи. И вот ты помогла войску румов, захватив
этого зловещего льва!"
   И, услышав слова патриция, девушка посмотрела  на  него  и  спросила:
"Как твое имя?" И он отвечал: "Мое имя Масура, сын твоего  раба  Маусуры
ибн Кашарда, патриция среди патрициев". - "Как же ты вошел ко  мне  Грез
позволения?" - спросила она. "О госпожа, - отвечал предводитель, - когда
я достиг дверей, меня не задержали ни придворный, ни привратник,  напро-
тив - все привратники поднялись и пошли впереди нас, как это обычно  бы-
вает; когда же приходит кто-нибудь не из нас, они оставляют его стоять у
дверей, пока не испросят ему разрешения войти. Но теперь не время  затя-
гивать разговор. Царь ждет нашего возвращения с этим  царем,  в  котором
сила войск ислама, чтобы убить его, и тогда его войска уйдут в то место,
откуда они пришли, и нам не придется утомляться, сражаясь с пичи".
   И, услышав эти слова, девушка воскликнула: "Поистине, эти речи  нехо-
роши, но солгала госпожа Зат-ад-Давахи и сказала ложные  слова.  Она  не
знает о нем истины! Я клянусь мессией, что тот, кто у меня, не  Шарр-Кан
и не пленный, но это человек, который к нам пришел и явился  и  попросил
нашего гостеприимства, и мы приняли его, как гостя. И если бы мы удосто-
верились, что это подлинно Шарр-Кан и твердо убедились бы, что это имен-
но он без сомнения, то ему, но его благородству, не подобает мое  покро-
вительство. Не заставляйте же меня обманывать моего гостя и не  позорьте
меня среди людей. Но ты пойди к царю, моему отцу,  облобызай  перед  ним
землю и расскажи ему, что дело не таково, как говорила госпожа 3атад-Да-
вахи". - "О Абриза, я не могу вернуться к царю иначе, как с его соперни-
ком, - отвечал патриций Масура, и девушка сказала ему гневно: "Горе  те-
бе, вернись к нему с ответом, на тебе не будет упрека!" Но Масура  отве-
чал: "Я вернусь только с ним". И тогда цвет лица Абризы изменился, и она
сказала ему: "Не будь многоречив и болтлив! Этот человек  вошел  к  нам,
полагаясь на себя в том, что он может напасть один на сто  всадников,  и
если бы я сказала ему: "Ты Шарр-Кан, сын царя Омара ибн ан-Нумана", - он
ответил бы: "Да!" Но я не дам нам напасть на него; если же  вы  на  него
нападете, он не отойдет от вас, не перебив всех, кто есть в этом  месте.
Вот он у меня, и вот я приведу ею к вам с его мечом и щитом".
   И патриций Масура ответил ей: "Если я в безопасности от твоего гнева,
то я не в безопасности от гнева твоего отца. И когда я увижу  Шарр-Кана,
я дам знак витязям, и они возьмут его в плен, и мы его отведем  к  царю,
униженного!" - "Не будет этого, - вскричала Абриза, - это  образец  глу-
пости. Этот человек один, а вас сто. Если вы хотите схватиться с ним, то
выходите на него один за другим, чтобы царю стало ясно,  кто  среди  вас
храбрец..."
   И Шахразаду застигло утро, и сна
   О прекратила дозволенные речи.


   Ночь, дополняющая до пятидесяти

   Когда же настала ночь, дополняющая до пятидесяти, она сказала: "Дошло
до меня, о счастливый царь, что царевна Абриза сказала  патрицию:  "Этот
человек один, а вас сотня, и если вы хотите схватиться с ним, то показы-
вайтесь ему один за одним, чтобы царю стало ясно, кто  среди  вас  храб-
рец". - "Клянусь мессией, - воскликнул патриций Масура, - ты сказала ис-
тину! Но никто не выйдет на него первым, кроме меня!" - "Подожди, - ска-
зала Абриза, - пока я пойду к нему и осведомлю его о ваших речах и  пос-
мотрю, каков будет его ответ. Если он согласится, это хорошо, а если от-
кажется, то нет для вас к нему пут. И я, и мои девушки, и те, кто в  мо-
настыре, будут за него выкупом".
   И она пришла к Шарр-Кану и рассказала ему, что было, и он  улыбнулся,
поняв, что она никому не говорила о его деле и что весть о нем распрост-
ранилась и дошла до царя не по ее желанию. И он снова начал упрекать се-
бя и подумал: "Как это я выкинул свою душу в страну румов!"
   И, услышав слова девушки, он сказал ей: "Выходить на меня один за од-
ним им непосильно. Отчего бы им не выйти на меня десяток за десятком?" -
"Такая ловкость была бы обидой, - отвечала девушка, - пусть один выходит
на одного". И когда Шарр-Кан услышал это, он вскочил на ноги и  пошел  к
ним, и с ним были его меч и военные доспехи.
   И тут патриций вскочил и бросился на него, и  ШаррКан  встретил  его,
как лев, и ударил его в плечо, так что меч вышел, сверкая, из его  спины
и кишок. И когда девушка увидела это, значение Шарр-Кана  увеличилось  в
ее глазах, и она поняла, что, когда она его свалила, он был повергнут не
ее силой, а ее прелестью и красотой. И девушка  подошла  к  патрициям  и
сказала: "Отомстите за вашего товарища!" И тогда к Шарр-Кану вышел  брат
убитого, - а это был упорный великан, - и Шарр-Кан, не  дав  ему  сроку,
ударил его мечом в плечо, и меч вышел, сверкая, из его кишок. И  девушка
крикнула: "О рабы мессии, отомстите за вашего товарища!"
   И они до тех пор выходили, один за другим, а  ШаррКан  играл  с  ними
своим мечом, пока он не убил пятьдесят патрициев, а девушка смотрела  на
них. И Аллах закинул страх в душу тех из них, кто остался, и они  отсту-
пили перед поединком и не дерзали выходить на Шарр-Кана, но бросились на
него все сразу, и он тоже бросился на них с сердцем крепче камня и  смо-
лол их, как мелет молотилка, и похитил их умы и души. И девушка закрича-
ла своим невольницам и спросила их: "Кто еще остался в монастыре?" И они
ответили: "Не осталось никого,  кроме  привратников".  И  царевна  пошла
навстречу Шарр-Кану и взяла его в объятия, и Шарр-Кан отправился  с  нею
во дворец после тою, как окончил схватку. А из патрициев немногие уцеле-
ли, спрятавшись в кельях монастыря. И когда девушка увидела этих  немно-
гих, она поднялась и ушла от Шарр-Кана,  а  затем  вернулась,  одетая  в
кольчугу из узких колец, с острым индийским мечом в  руках,  и  сказала:
"Клянусь мессией, я не пожалею самой себя для моего гостя и  не  оставлю
его, даже если буду опорочена из-за этого в странах румов".
   И, вглядевшись внимательно в витязей, она увидела, что Шарр-Кан  убил
из них восемьдесят, а убежало двадцать. Увидав, что он сделал с  людьми,
она воскликнула: "Подобным тебе похваляются витязи! Ты достоин Аллаха, о
Шарр-Кан!" А он после этого встал и, вытирая с меча кровь убитых, произ-
нес такие стихи:
   "Как много войск в сраженье я рассеял
   И витязей львам отдал на съеденье!
   О том, как встарь они со мной сражались,
   В день жарких битв, спросите вы всех тварей"
   Их львов в Сою поверг я и оставил
   В пыли земной на тех полях широких".
   И когда он окончил свои стихи, девушка подошла, улыбаясь, и поцелова-
ла ему руку и сняла кольчугу, бывшую на ней, а Шарр-Кан спросил  ее:  "О
госпожа моя, зачем ты надела эту кольчугу и обнажила свой меч?" - "Чтобы
защитить тебя от этих злодеев", - ответила девушка. А затем она  позвала
привратников и спросила их: "Как вы дали приближенным царя войти  в  мое
жилище без позволения?" - "О царевна, - ответили привратники,  -  обычно
нам по нужно было спрашивать у тебя разрешения для послов царя,  в  осо-
бенности для великого патриция". А она отвечала:  "Я  думаю,  вы  хотели
лишь опозорить меня и убить моего гостя!"
   И она велела Шарр-Кану отрубить им головы, и он отрубил им головы,  и
тогда она сказала остальным своим слугам, что они заслуживают  большего,
чем это.
   А затем она обратилась к Шарр-Кану и сказала ему: "Теперь тебе  стало
ясно то, что было скрыто. Сейчас я осведомлю тебя о моей истории.  Знай,
что я дочь царя румов Хардуба, и имя мое Абриза. А старуха, которую  зо-
вут Зат-ад-Давахи, - моя бабка, мать моего отца. Это она осведомила мое-
го отца о тебе, и она непременно придумает хитрость, чтоб погубить меня,
тем более что ты убил витязей моего отца, а про меня стало известно, что
я отделилась и присоединилась к мусульманам. Правильней будет мне поско-
рей уехать отсюда, пока Зат-адДавахи не настигла меня. Но я хочу,  чтобы
ты мне оказал такую же милость, какую я оказала тебе: вражда между  мною
и моим отцом возникла из-за тебя, не пропусти же ничего  из  моих  слов:
все это произошло только из-за тебя".
   И когда Шарр-Кан услышал эти слова, его ум улетел от радости,  и  его
грудь расправилась, и он развеселился и  воскликнул:  "Клянусь  Аллахом,
никто до тебя не доберется, пока в моей груди есть дух! Но можешь ли  ты
вытерпеть разлуку с отцом и с родными?" - "Да", - отвечала она.
   И Шарр-Кан поклялся ей, и они дали обещание друг другу, и  тогда  она
сказала: "Теперь мое сердце успокоилось, но для тебя осталось  еще  одно
условие". - "А какое?" - спросил он, и она  ответила:  "Ты  вернешься  с
войском в твою страну". И Шарр-Кан воскликнул: "О госпожа, мой отец Омар
ибн ан-Нуман послал меня сражаться с твоим отцом из-за тех богатств, ко-
торые он захватил, а в числе их были три больших камня с многими благос-
ловенными свойствами". - "Успокой свою душу и прохлади глаза, -  сказала
девушка. - Я расскажу тебе эту историю и осведомлю тебя о причине  пашей
вражды с царем аль-Кустантыни. У нас бывает каждый год праздник, называ-
емый праздником монастыря. Тогда здесь собираются со всех краев  цари  и
дочери вельмож и купцов и их жены и живут здесь семь дней. И я  приезжаю
в числе их. А когда между нами возникла вражда, мой  отец  запретил  мне
бывать на этом празднике в течение семи лет. И случилось так, что в  ка-
ком-то году дочери вельмож всех стран приехали из своих дворцов и монас-
тырь на этот праздник, следуя обычаю. И среди прибывших на праздник была
дочь аль-Кустантынии, прекрасная девушка по имени Суфия. И они провели в
монастыре шесть дней, а на седьмой день все уехали. И Суфия сказала:  "Я
вернусь в аль-Кустантынию только морем!" И ей снарядили корабль,  и  она
взошла на него со своими приближенными, и распустили паруса и поплыли. И
когда они плыли, вдруг поднялся ветер и сбил корабль с пути.  А  в  этом
месте, по предопределению судьбы, был корабль христиан с Камфарного ост-
рова, и на нем пятьсот вооруженных франков [105], и они уже  находились  в
морс некоторое время. И когда христианам блеснули  паруса  корабля,  где
находилась Суфия и девушки, бывшие с ней, они поспешно бросились к нему.
Не прошло и часу, как они подплыли к кораблю, накинули на него крючья  и
повлекли его, и, распустив паруса, направились к своему острову. Но  они
удалились не на много, и вдруг ветер изменился, и обернулся  на  них,  и
понес их на мель. И ветер разорвал их паруса и  насильно  привлек  их  к
нам. И мы вышли на них и сочли их своей добычей и захватили их и переби-
ли. Мы взяли все сокровища и редкости и сорок девушек, среди которых бы-
ла Суфия, дочь царя. И мы захватили их и доставили девушек  моему  отцу,
не зная, что среди них находится дочь паря Афридуня, царя  аль-Кустанты-
нии. И мой отец выбрал из них десять девушек и в числе их  царевну,  ос-
тальных раздал своим приближенным. Потом он отобрал пять девушек  и  меж
ними царевну и послал их в подарок твоему отцу, Омару ибн ан-Нуману, и с
ними немного сукна, шерстяных одежд и шелковых румских материй.  И  отец
твой принял подарки и выбрал из пяти невольниц Суфию, дочь царя  Африду-
на. И когда наступило начало этого года, отец Суфии написал письмо моему
отцу словами, которых не подобает упоминать, и угрожал и бранил его, го-
воря: "Два года тому назад вы захватили у меня корабль,  который  был  в
руках разбойников и воров из одного франкского отряда и на корабле  была
моя дочь Суфия, и с нею около шестидесяти невольниц. И вы не  осведомили
меня и никого не прислали известить меня об этом. А я не  могу  объявить
об этом деле, так как боюсь, что позор моей чести  будет  известен  всем
царям, ибо моя дочь обесчещена, и я скрывал это до сего года. Я  написал
некоторым разбойникам-франкам и спросил их, на островах какого паря  она
находится. И они ответили мне: "Клянемся богом, мы не увозили ее из тво-
ей страны, но мы слышали, что ее вырвал из рук каких-то разбойников царь
Хардуб". И они рассказали ему все дело. И Афридун говорил в письме,  ко-
торое он написал моему отцу: "Если вы не хотите со мной враждовать и  не
намерены меня опозорить и обесчестить мою дочь, то в час прибытия  моего
письма к вам пришлите мою дочь ко мне!  Если  же  вы  пренебрежете  моим
письмом и ослушаетесь моего повеления, я неминуемо воздам  вам  за  ваши
скверные поступки и Злые деяния".
   И это письмо пришло к моему отцу, и, когда он его прочитал и понял, в
чем дело, ему стало тяжело. И он раскаялся, что по незнанию держал у се-
бя Суфию, дочь царя Афридуна, среди тех девушек и не вернул ее  отцу.  И
он не знал, как ему поступить, так  как  он  уже  не  МОР  после  такого
большого срока послать к царю Омару ибн ан-Нуману и потребовать  у  него
девушку, тем более что мы услышали, малое время тому назад, что царь был
наделен детьми от своей невольницы, которую зовут Суфия, дочь царя Афри-
дуна.
   И, поразмыслив, мы поняли, что это письмо есть великая беда,  и  отец
не мог ничего придумать кроме того, чтоб написать ответ  царю  Афридуну,
извиняясь и принося ему клятвы, так как он не знал, что его дочь находи-
лась среди девушек, бывших на том корабле. А затем он объяснил ему,  что
она послана царю Омару ибн ан-Нуману, которому достались от нее дети.
   И когда послание моего отца дошло до Афридуна, царя  аль-Кустантынии,
он стал вставать и садиться, и ревел и пускал пену и кричал: "Как это он
захватил мою дочь и она сделалась подобна невольнице и переходила из рук
в руки и оказалась у царей, которые познали ее без брачной записи!  Кля-
нусь мессией и истинной верой, я не отступлюсь, пока не отомщу и не сни-
му с себя позор. Поистине, я совершу дело, о котором будут  рассказывать
после меня рассказчики!"
   И царь Афридун выжидал до тех пор, пока не  придумал  хитрость  и  не
расставил великие козни: он послал послов к твоему отцу Омару ибн ан-Ну-
ману и передал ему те речи, что ты сейчас слышал, с тем, чтобы твой отец
снарядил тебя и войска, которые с тобою, и послал бы к нему, и он мог бы
схватить тебя с твоими войсками. А что до трех камней, о которых он  го-
ворил твоему отцу в своем послании, то в этом нет правды: они были у Су-
фии, его дочери, и мой отец отобрал их у нее, когда она оказалась в  его
власти вместе с другими девушками, что были с ней, и подарил их  мне,  и
сейчас они у меня. Отправляйся же к своим войскам и  поверни  их  назад,
прежде чем они углубятся и зайдут далеко в земли франков и  румов!  Если
вы углубитесь в их страны, ваши пути станут тесны и вы не найдете  осво-
божденья из их рук до дня воздаяния и возмездия. Я знаю, что войска твои
стоят на месте так, как ты приказал им стоять три дня  назад,  хотя  они
потеряли тебя в это время и не знают, что им делать".
   И, услышав эти слова, Шарр-Кан на некоторое время исчез из мира, раз-
мышляя, а затем он поцеловал руку царевны Абризы  и  воскликнул:  "Слава
Аллаху, который послал мне тебя и сделал тебя причиной моего спасенья  и
спасенья тех, кто со мной! Но мне тяжело расстаться с тобой. Я не  знаю,
что с тобою случится, если я оставлю тебя". - "Отправляйся теперь к сво-
ему войску и возвращайся с ним назад, - сказала Абриза, - и если послы с
войском, схвати их, пока дело выяснится. Вы вблизи от  ваших  земель,  а
через три дня я нагоню вас, и вы вступите в Багдад, и тогда мы все будем
вместе".
   И затем, когда Шарр-Кан хотел удалиться, она сказала  ему:  "И  обет,
который между нами, - не забудь ею", - и она встала, чтобы проститься  с
ним и обняться и погасить пламя тоски. И она просилась с  ним  и  обняла
его и заплакала сильным плачем и произнесла такие стихи:
   "Я прощался в ней и утер рукою правою,
   И прижал ее рукою левою, обнимая.
   Она молвила: "Иль позор не страшен?" Ответил я:
   "В день прощания для влюбленного нет позора".
   А затем Шарр-Кан расстался с царевной Абризой и вышел из монастыря, и
ему подвели его копя, и он сел и выехал, направляясь к мосту. И, достиг-
нув его, он проехал по мосту и въехал в рощу, а когда он  миновал  ее  и
проехал луг, он вдруг увидал трех всадников. И он насторожился, и  обна-
жил меч, и осторожно стал продвигаться, но когда всадники приблизились к
нему и они посмотрели друг на друга, они узнали Шарр-Кана, а он взглянул
на них и вдруг видит: один из них - везирь Дандан и с ним два  эмира.  И
когда они увидели ШаррКана и узнали его, они спешились и  приветствовали
его. И везирь спросил его о причине его отсутствия. Тогда Шарр-Кан расс-
казал им обо всем, что у него случилось с царевной Абризой с  начала  до
конца, прославляя при этом Аллаха великого.
   А после этого Шарр-Кан сказал: "Удалимся из этих стран; послы,  кото-
рые прибыли с нами, ушли от нас сообщить своему царю о  пашем  прибытии.
Быть может, за ними уже гонятся и сейчас схватят нас".
   И Шарр-Кан велел прокричать среди войск об отъезде, и все  тронулись,
и двигались, не переставая, и ускоряли ход, пока не миновали  долину.  А
послы отправились к своему царю и рассказали ему о прибытии Шарр-Кана. И
царь снарядил войско, чтобы схватить его и тех, кто был с ним.  Вот  что
было с послами и царем.
   Что же касается до Шарр-Кана, везиря Дандана и двух  эмиров,  то  эти
четверо подъехали к войску  и  закричали:  "Трогайтесь,  трогайтесь!"  И
войска тотчас же тронулись и ехали день и второй день и  третий  день  и
двигались, не переставая, пять дней, а затем расположились в долине, по-
росшей лесом, и отдыхали некоторое время, и после этого двинулись дальше
и ехали в течение двадцати пяти дней, пока не приблизились к своим  зем-
лям. И, достигнув этих мест, они стали спокойны за свои  души  и  спеши-
лись, чтобы отдохнуть. И к ним вышли жители тех  земель  с  угощением  и
кормом для животных и запасами. И войска простояли два дня  и  двинулись
дальше в свои земли. Но Шарр-Кан остался с сотней  всадников.  А  везиря
Дандана он сделал эмиром, и войска отравились с ним. И  когда  после  их
отъезда прошел день, Шарр-Кан решил двинуться в путь и сел  на  коня,  и
его сто всадников сели тоже, и они проехали два фарсаха [106]  и  достигли
узкого места между двумя горами и вдруг увидали перед собой облака  пыли
и праха. И они сдерживали своих копей в течение часа, пока пыль не  рас-
сеялась и не показалось сто всадников - хмурые львы, залитые в железо  и
кольчуги. И, приблизившись к Шарр-Кану и к тем, кто был с ним, они  зак-
ричали: "Клянемся Юханной и Мариам [107], мы достигли того, к чему стреми-
лись! Мы спешили за вами ночью и днем и прибыли в это место раньше  вас!
Сходите с ваших коней, отдайте нам ваше оружие и вручите нам ваши  души,
чтобы мы подарили вам ваши жизни!"
   И когда Шарр-Кан услышал эти слова, глаза вылезли у него на темя, его
щеки покраснели, и он воскликнул: "О христианские собаки, вы  осмелились
прийти в наши страну и пройти по нашей земле? Но вам недостаточно этого,
и вы подвергаете себя опасности и обращаетесь к нам с этой речью! Или вы
думаете, что вырветесь из наших рук и возвратитесь в ваши земли?"  И  он
крикнул ста всадникам, которые были с ним, и сказал: "Вот вам эти  соба-
ки, их столько же числом, сколько вас!" И, обнажив меч, бросился на них.
   И сто всадников бросились вместе с ним, и франки встретили их с серд-
цами крепче камня, и люди столкнулись с людьми,  и  храбрецы  напали  на
храбрецов, и завязался тесный бой и жестокая стычка, и велик был ужас, и
прекратились слова и разговоры.
   И они бились и сражались и разили мечами, пока день  не  повернул  на
закат и не приблизилась темная ночь. И тогда они отошли друг от друга. И
Шарр-Кан встретился со своими товарищами и увидел,  что  только  четверо
получили раны, но они оказались благополучными.  И  ШаррКан  сказал  им:
"Клянусь Аллахом, я всю жизнь погружаюсь в ревущее море боя и сражаюсь с
мужами, но не видал никого более стойких в единоборстве при  встречах  с
бойцами, чем эти храбрецы!" И ему ответили: "Знай, о царь, что среди них
есть один франкский воин, их предводитель, который доблестен  и  глубоко
разит копьем, но он, клянемся Аллахом, не коснулся нас, ни  больших,  ни
малых, и всякого, кто оказывался перед ним, он как будто не замечал и не
сражался с ним. Но клянемся Аллахом, если бы он захотел  нас  убить,  он
убил бы нас всех!"
   И Шарр-Кан растерялся, узнав о таких делах и услышав такие слова  ви-
тязей. "Завтрашний день, - сказал он, - мы построимся и сразимся с  ними
поодиночке: нас ведь сотня и их сотня, и мы попросим помощи против них у
господа небес". И они провели эту ночь, согласившись на этом.
   Что же до франков, то они собрались вокруг своего предводителя и ска-
зали ему: "Сегодня мы не добились желаемого с этими людьми". -  "Завтра,
- ответил предводитель, - мы выстроимся и сразимся с ними  один  за  од-
ним". И они провели ночь, согласившись на этом.
   И оба войска стояли на страже, пока Аллах великий не засветил утра. И
царь Шарр-Кан сел на коня, и его сто всадников тоже сели, и все  явились
на поле и увидели, что франки уже выстроились для боя. И Шарр-Кан сказал
своим товарищам: "Наши враги задумали  прежнее.  Вот  они,  выезжайте  к
ним!" Но тут глашатай франков закричал: "Наш бой сегодняшний день  будет
таким: пусть храбрец из вас выступит на храбреца из нас!" И  тогда  один
витязь из товарищей Шарр-Кана выехал и погнал коня между рядами и  крик-
нул: "Нет ли бойца, нет ли противника? Пусть не выходит против меня  ле-
нивый и слабый!" И еще не закончил он своих слов, как на него уже  выле-
тел витязь из франков, залитый в доспехи, и одежды его были  золотые,  и
сидел он на пепельном коне, и на  щеках  этого  франка  не  было  расти-
тельности. И он погнал своего коня и остановился посреди поля и  вступил
с противником в бой мечом и копьем. И не прошло часу, как франк уже уда-
рил его копьем, скинул его с коня и взял в плен и увел его,  униженного.
И его люди обрадовались этому и не дали ему выйти на  поле  и  выставили
другого. И к нему вышел другой боец из мусульман, брат пленного, и  стал
против него на поле, и оба кидались друг на друга недолгое время, а  за-
тем франк напал на мусульманина и, обманув его, ударил его задним концом
копья, сбросил с коня и взял в плен.
   И мусульмане не переставали выходить, один за другим, а франк брал их
в плен, пока день не повернул "а закат и не наступила мрачная  ночь,  из
мусульман попало в плен двадцать витязей. И когда Шарр-Кан  увидел  это,
ему стало тяжело, и он собрал своих товарищей и сказал им: "Что  это  за
напасть постигла нас! Я выйду завтрашний день на поле и потреблю поедин-
ка с предводителем франков. Я посмотрю, что было причиной его вступления
в наши земли, и остерегу его от сражения с нами.  И  если  он  отвергнет
эго, мы сразимся с ним, а если заключит мир, мы помиримся с ним".
   И они провели ночь в этом положении. А когда Аллах  великий  засветил
утро, оба войска сели на коней, и оба отряда выстроились, и Шарр-Кан хо-
тел выйти на поле, как вдруг видит, что из франков больше половины  спе-
шились перед одним из витязей, и они шли перед ним,  пока  не  оказались
среди поля. И Шарр-Кан всмотрелся в этого витязя и вдруг видит, что  ви-
тязь, их предводитель, одет в голубой атласный кафтан и лицо его подобно
луне, когда она засияет, а поверх  кафтана  у  него  кольчуга  с  узкими
кольцами и в руке его отточенный меч, а сидит он на вороном коне с белым
пятном во лбу, величиной с дирхем, и у этого франка  нет  растительности
на щеках. И витязь ударил своего коня пяткой и выехал на середину поля и
сделал мусульманам знак, говоря на чистом арабском языке:  "О  Шарр-Кан,
сын царя Омара ибн анНумана! О ты, что овладел крепостями и разрушил го-
рода, выступай на бой и сражение и выходи к тому, кто равен тебе на  по-
ле. Ты господин своего племени, и я господин своего племени. И  тому  из
нас, кто победит своего противника, будут повиноваться люди  побежденно-
го".
   И он не закончил еще своих слов, как Шарр-Кан выступил к нему с серд-
цем, полным гнева, и, погнав своего коня, он приблизился к франку и  на-
кинулся на него, как разъяренный лев. И франк встретил  его  на  поле  с
опытностью и уменьем и схватился с ним, как схватываются витязи,  и  они
стали сражаться и биться копьями и убегали и снова нападали и  схватыва-
лись и отражали, подобные двум столкнувшимся горам или двум бьющимся мо-
рям. И сражение продолжалось, пока день не повернул на закат и не насту-
пила мрачная ночь. И тогда каждый из них расстался со своим  противником
и вернулся к своим товарищам. И Шарр-Кан, возвратившись к своим:  людям,
сказал им: "Я никогда не встречал подобного этому всаднику, по только  я
заметил в нем одно свойство, которого не видал ни у  кого,  кроме  него:
когда он увидит на своем противнике место для  убийственного  удара,  он
поворачивает копье и ударяет задним концом. Я не знаю, что у нас будет с
ним, по я желал бы, чтобы в пашем войске были подобные ому и его товари-
щам".
   И Шарр-Кан проспал ночь, а когда наступило утро, франк вышел к нему и
спешился посреди поля, а ШаррКан подошел к нему, и они принялись  биться
и погрузились в сражение и бой, и шеи всех протянулись к ним, и они сра-
жались и бились и разили копьями, пока день не повернул на  закат  и  не
наступила мрачная ночь. И тогда они разошлись и вернулись к своим людям.
И каждый из ник стал рассказывать товарищам, что он  перенес  от  своего
противника. И франк сказал своим войнам: "Завтра решится дело!"
   И они проспали эту ночь до утра, а затем оба витязя сели на  коней  и
бросились друг на друга и сражались до полудня, а потом франк исхитрился
и, ударив коня пяткой, потянул за повод, и  конь  споткнулся  и  сбросил
его. И Шарр-Кан наклонился над своим соперником и хотел ударить его  ме-
чом, боясь, что дело с ним затянется. Но франк закричал ему и сказал: "О
Шарр-Кан, не таковы бывают витязи! Так поступает побежденный женщинами!"
И когда Шарр-Кан услышал от витязя эти слова, он поднял  глаза  и  прис-
тально посмотрел на него и увидел, что это царевна Абриза, с  которой  у
него случилось в монастыре то, что случилось. И, узнав ее,  он  выпустил
меч из руки и, поцеловав перед ней землю, спросил: "Что побудило тебя на
эти поступки?" И Абриза ответила: "Я хотела испытать тебя на поле и пос-
мотреть, крепок ли ты в бою и сражении, а все те, кто со мной, - мои де-
вушки" и все они невинные девы, но они одолели твоих  витязей  Б  жарком
бою. Если б мой конь подо мной не споткнулся, ты увидел бы  мою  силу  и
стойкость".
   И Шарр-Кан улыбнулся ее словам и сказал ей: "Слава Аллаху за спасение
и за то, что мы встретились с тобой, о царица времени!" И потом  царевна
Абриза крикнула своим девушкам и велела им спешиться,  отпустив  сначала
их двадцать пленников из людей Шарр-Кана, которых они взяли.  И  девушки
последовали ее приказанию и облобызали землю перед  обоими.  И  Шарр-Кан
сказал: "Подобных вам цари приберегают на случай беды". А затем он  сде-
лал знак своим людям, чтоб они приветствовали ее, и они все спешились  и
поцеловали землю меж рук царевны Абризы (а они уже поняли, в чем  дело).
А потом двести всадников сели на коней и ехали ночью и  днем  в  течение
шести дней, пока не приблизились к своей стране. И Шарр-Кан приказал ца-
ревне Абризе и ее девушкам снять бывшие на них одежды франков..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Пятьдесят первая ночь

   Когда же настала пятьдесят первая ночь, она сказала: "Дошло до  меня,
о счастливый царь, что Шарр-Кан приказал царевне Абризе  и  ее  девушкам
снять бывшие на них одежды и одеться в платья румских девушек. И они это
сделали, а затем он послал отряд своих людей в Багдад оповестить  своего
отца Омара ибн ан-Нумана о своем прибытии и сообщить ему, что с ним  ца-
ревна Абриза, дочь царя Хардуба, царя румов, чтоб он  послал  ее  встре-
тить.
   А затем они тотчас же и в ту же минуту спешились на том самом  месте,
куда прибыли, и Шарр-Кан тоже спешился, и они проспали до утра. А  когда
Аллах великий засветил утро, Шарр-Кан сел на коня вместе с теми, кто был
с ними, и царевна Абриза со своим войском тоже села на копей, и они нап-
равились к городу. И вдруг приблизился везирь  Дандан  во  главе  тысячи
всадников, чтобы встретить царевну Абризу с Шарр-Каном (а они  вышли  им
навстречу по приказанию царя Омара ибн ан-Нумана).
   И, приблизившись, они направились к ним и поцеловали перед ним землю,
а затем оба сели на коней, и воины тоже сели и поехали, сопровождая  их,
и вступили в юрод и отправились во дворец. И Шарр-Кан вошел к своему от-
цу, а тот поднялся и обнял его, и спросил его о происшедшем.
   И Шарр-Кан рассказал ему, что говорила царевна Абриза и что произошло
у него с нею и как она оставила свое царство и рассталась со  своим  от-
цом.
   "Она предпочла отправиться с нами и жить у пас, -  говорил  он,  -  и
царь аль-Кустантынии хотел устроить с нами хитрость из-за  своей  дочери
Суфии, так как царь румов сообщил ему ее историю и почему она была пода-
рена тебе, а царь румов не  знал,  что  она  дочь  царя  Афридуна,  царя
аль-Кустантынии. И если бы он это знал, он бы не подарил  ее  тебе,  но,
напротив, возвратил бы ее отцу. И мы спаслись от  этих  дел,  -  говорил
Шарр-Кан своему отцу, - только из-за этой девушки, Абризы, и я не  видал
никого доблестней ее".
   И он начал рассказывать своему отцу о том, что у него  с  нею  случи-
лось, от начала до конца, и о борьбе, и о поединке.  И  когда  Омар  ибн
ан-Нуман услыхал это от своего сына Шарр-Кана, Абриза  стала  великой  в
его глазах, и ему захотелось увидать ее. И он потребовал  Абризу,  чтобы
расспросить ее, и Шарр-Кан пошел к ней и сказал: "Царь зовет  тебя!",  и
она ответила вниманием и повиновением. И тогда Шарр-Кан взял ее и привел
к отцу, а царь сидел на своем престоле. И он велел выйти всем,  кто  был
возле него из вельмож царства, и около него остались  только  евнухи,  и
тогда дева Абриза вошла и поцеловала землю меж рук царя Омара ибн ан-Ну-
мана и изъяснилась прекрасными словами. И царь удивился ее красноречию и
поблагодарил ее за то, что она сделала его сыну Шарр-Кану. И он приказал
ей сесть, и она села и открыла лицо. И когда царь увидал ее, ум улетел у
пего из головы; а затем он велел ей подойти и приблизил ее к себе и  от-
вел особый дворец для нее и ее невольниц, и назначил ей  и  ее  девушкам
выдачи.
   И он стал расспрашивать ее о трех драгоценных камнях, о которых  было
упомянуто прежде. И Абриза сказала: "Вот, они со мной, о царь  времени!"
И, поднявшись, она отправилась в свое помещение и развязала своп пожитки
и достала ларчик, из которого она вынула золотую коробку и,  открыв  ее,
вынула оттуда три драгоценных камня и поцеловала их и отдала царю, и уш-
ла и взяла с собой его сердце.
   А после ее ухода царь послал за своим сыном ШаррКаном.  И  когда  тот
явился, дал ему один камень из трех камней, и  Шарр-Кан  спросил  его  о
двух других, и царь ответил: "О дитя мое, я дал один камень твоему брату
Дау-аль-Макану, а другой я отдал Нузхат-аз-Заман твоей сестре". И, услы-
шав, что у него есть брат по имени Дау-аль-Макан (а  он  знал  только  о
своей сестре Нузхатаз-Заман, Шарр-Кан обратился к своему отцу и спросил:
   "О царь, разве у тебя есть сын, кроме меня?"  -  "Да,  и  ему  теперь
шесть лет от роду", - отвечал царь. И он рассказал  Шарр-Кану,  что  его
брата зовут Дау-аль-Макан, а сестру - Нузхат-аз-Заман и что они  рождены
в один раз, и Шарр-Кану было тяжело это слышать, но он сохранил  горесть
в тайне и сказал отцу своему: "По благословению Аллаха великого!"  И  он
бросил камень из рук и отряс свои одежды. И его отец спросил  его:  "Что
это я вижу, ты расстроился, услышав об этом? Ведь ты же  будешь  владеть
царством после меня, и я заставил свои войска поклясться тебе, и  эмиров
моего правления я привел к присяге. А этот камень из трех камней принад-
лежит тебе".
   И Шарр-Кан опустил голову к земле и устыдился спорить со своим отцом,
а затем он принял от нею камень и поднялся, не зная,  как  поступить  от
сильного гнева. К он шел до тех пор, пока не вошел во дворец царевны Аб-
ризы, и когда он приблизился, она поднялась перед  ним  и  поблагодарила
его за его поступки и призвала благословение на него и на  его  отца.  И
она села и посадила его рядом с собой, и когда он уселся, царевна увиде-
ла на его лице гнев и начала расспрашивать его, и он рассказал ей, что у
его отца родились от Суфии  двое  детей  мужского  и  женского  пола,  и
мальчика он назвал Дау-аль-Макан, а девочку - Нузхат-аз-Заман он дал  им
два камня, а мне он дал один, - говорил Шарр-Кан, - и я оставил этот ка-
мень. И я узнал о споем брате и сестре только теперь, а им, оказывается,
уже шесть лет. И когда я узнал об этом, меня охватил гнев. И вот я расс-
казал тебе а причине моего гнева и не скрыл от тебя ничего. Теперь я бо-
юсь, что он женится на тебе, так как он тебя полюбил, и я увидел  в  нем
признаки желания взять тебя. Что ты скажешь, если он этого  захочет?"  -
"Знай, о ШаррКан, - отвечала царевна, - что твой отец не имеет надо мной
власти и не может взять меня без моего согласия, а если он возьмет  меня
насильно, я убью себя. А что касается до трех камней, то мне  не  пришло
на ум, что он пожалует хоть один из них кому-нибудь из  своих  детей,  я
думала, что он их положит в свою казну вместе с сокровищами. Но  я  хочу
от тебя милости: подари мне тот камешек, который твой отец дал тебе, ес-
ли он у тебя".
   И Шарр-Кан отвечал вниманием и повиновением и отдал ей камень. И  ца-
ревна сказала ему: "Не бойся!" - и поговорила с ним некоторое время.  "Я
боюсь, - сказала она, - что мой отец услышит, что я у вас, и  не  станет
медлить и будет стремиться найти меня. И он сговорится с царем Афридуном
из-за его дочери Суфии, и они придут к вам с войсками, и  будет  великая
тревога". - "О госпожа! - сказал Шарр-Кан, услышав это. - Если  ты  сог-
ласна остаться у нас, не думай о них, даже если бы собрались против  нас
все, кто есть на суше и на море". - "В этом будет только одно  добро,  -
отвечала она; - если вы будете ко мне милостивы, я останусь у вас, а ес-
ли будете злы, покину вас".
   И затем она приказала невольницам принести  коекакой  еды,  и  подали
столик, и Шарр-Кан поел немного, а потом он отправился  в  свое  жилище,
озабоченный и огорченный. Вот что было с Шарр-Каном.
   Что же касается до его отца, Омара ибн ан-Нумана, то, когда  его  сын
ушел от него, он встал и вошел к своей невольнице Суфии, неся с собой те
два камешка. И, увидав его, она встала и стояла на  ногах,  пока  он  не
сел. И к нему подошли его дети - Дау-аль-Макан и Нузхатаз-Заман.  Увидев
их, он поцеловал их и повесил на шею каждого из них один камень; и  дети
обрадовались и поцеловали ему руки и подошли к своей матери, и она  тоже
обрадовалась и пожелала царю долгой жизни. И царь спросил ее: "А  почему
ты за все время не сказала мне, что ты дочь царя Афридуна, царя аль-Кус-
тантынии. Я увеличил бы свои милости к тебе и умножил бы твое  благосос-
тояние и возвысил бы твое место". И,  услышав  это,  Суфия  сказала:  "О
царь, а чего бы мне хотеть больше и выше, чем мое место у тебя? Я  засы-
пана твоими милостями и благами, и Аллах  наделил  меня  от  тебя  двумя
детьми мужского и женского пола". И царю Омару ибн ан-Нуману понравились
ее слова. И потом он ушел от нее и отвел ей с детьми диковинный дворец и
приставил к ней челядь и слуг, и законников, и мудрецов, и  звездочетов,
и врачей, и костоправов и велел служить ей, и оказал им большое уважение
и проявил к ним крайнюю милость. А потом он отправился во  дворец  своей
власти, где творил суд между людьми. Вот что было у него с Суфией  и  ее
детьми.
   Что же касается до царя Омара ибн ан-Нумана и его дел с царевной  Аб-
ризой, то его охватила любовь к ней, и он был влюблен в нее  и  ночью  и
днем. И каждый вечер он ходил к ней и беседовал с нею и намекал ей  сло-
вами, по она не давала ему ответа и говорила: "О царь времени,  мне  нет
сейчас охоты до мужчин". И когда он увидел ее сопротивление, его страсть
усилилась и любовь и тоска увеличились. И, истомленный этим, он  призвал
своего везиря Дандана и сообщил ему, как велика в его  сердце  любовь  к
царевне Абризе, дочери царя Хардуба, и рассказал ему, что она не  оказы-
вает ему повиновения и что любовь к ней убила его, но он ничего  от  нее
не получил.
   И, услышав это, везирь  Дандан  сказал  царю:  "С  наступлением  ночи
возьми с собой кусочек банджа весом в мискаль, войди к ней и выпей с ней
немного вина, и когда придет время кончать застольную  беседу  и  питье,
дай ей последний кубок и положи туда этот бандж и заставь ее выпить его.
Поистине, она не дойдет до своего ложа раньше, чем бандж возьмет над ней
власть. И тогда ты войдешь к ней и соединишься с ней и достигнешь  твоей
цели. Вот каково мое мнение". - "Прекрасно то, что ты мне  посоветовал!"
- ответил царь.
   И затем он направился в свою кладовую и взял кусок очищенного банджа,
да такой, что если бы его понюхал слон, он бы проспал от года до года. И
он положил бандж за пазуху и, выждав, пока прошла малая часть ночи,  во-
шел к царевне Абризе в ее дворец, и, увидав его, она встала перед ним на
ноги, но царь приказал ей сесть. И она села, а царь сел подле нее и стал
с ней разговаривать про вино. И она разостлала скатерть с вином и  расс-
тавила перед ним сосуды и зажгла свечи и приказала подать закуски и сла-
дости, и плоды, и все, в чем они нуждались. И они стали пить, и царь бе-
седовал с нею, пока опьянение не проникло в голову царевны Абризы. Когда
царь это понял, он вынул кусок банджа из-за пазухи и, положив его  между
пальцами, наполнил своей рукой кубок и выпил его, а потом налил его вто-
рой раз и сказал царевне Абризе: "За твою  дружбу!"  -  и  бросил  кусок
банджа в кубок, а она не знала этого. И царевна Абриза взяла кубок и вы-
пила его. Не прошло и часа, как царь понял, что бандж овладел ею и похи-
тил ее разумение. И он подошел к ней и увидел, что она лежит на спине (а
она сняла с ног шальвары) и подол ее рубахи приподнят. И когда царь уви-
дел ее в таком состоянии (а он нашел у нее в головах свечу и  у  ее  ног
свечу, освещавшую то, что у нее между бедер), преграда встала между  ним
и его умом, и сатана нашептывал ему, так что он не мог владеть собою  и,
снявши шальвары, упал на девушку и уничтожил ее девственность.  А  потом
он поднялся с нее и вошел к одной из ее невольниц, которую звали Марджа-
на, и сказал ей: "Войди к твоей госпоже, поговори с нею".
   И девушка вошла к своей госпоже и увидела, что у той течет  по  ногам
кровь и что она брошена на спину, и тогда она взяла в руку платок из  ее
платков и прибрала свою госпожу, вытерши с нее  кровь,  и  проспала  эту
ночь подле нее. А когда Аллах великий засветил утро, невольница Марджана
вымыла лицо своей госпожи и ее руки и ноги,  и,  принеся  розовой  воды,
омыла ею лицо Абризы и ее рот, и тогда царевна Абриза чихнула и  зевнула
и извергнула бандж, и кусок банджа выпал из нее, как шарик. И затем  Аб-
риза омыла лицо и рот и спросила Марджану: "Скажи мне, что со  мной  бы-
ло?" И невольница рассказала ей о том, что с ней произошло. И тогда  Аб-
риза поняла, что царь Омар ибн ан-Нуман лежал С нею и познал  ее  и  что
его хитрость с нею удалась. И она сильно огорчилась из-за этого и затво-
рилась от всех и сказала своим невольницам: "Не пускайте никого, кто за-
хочет ко мне войти, и говорите: "Она больна", а я посмотрю, что  сделает
со мною Аллах великий".
   До везиря Омар ибн ан-Нумана дошла весть о том,  что  царевна  Абриза
больна, и он послал ей питья и сахар и мази, и  царевна  провела  многие
месяцы, затворившись. А потом огонь царя охладел, и ее тоска по ней  по-
гасла, и он воздерживался от нее, а Абриза понесла от него, и месяца  ее
тягости проходили, и беременность ее стала явной, и живот ее увеличился,
и мир стал для нее тесен.  И  она  сказала  своей  невольнице  Марджане:
"Знай, что не люди меня обидели; это я навлекла на себя  беду,  расстав-
шись с моим отцом, матерью и царством. Мне отвратительна  жизнь,  и  мой
дух сломлен, и у меня не осталось больше бодрости и силы. Раньше,  когда
я садилась на моего копя, я справлялась с ним, а теперь я не могу  сесть
на коня, и если я рожу у вас, я буду опозорена пред моими  невольницами,
и все, кто есть во дворце, узнают, что он взял мою невинность прелюбоде-
янием. И когда я вернусь к моему отцу, то с каким лицом я его встречу  и
ворочусь к нему? Как прекрасны слова поэта:
   О, чем развлекусь, коль нет ни близких, ни родины,
   Ни чащи, ни дома нет и нет сотоварища"
   И Марджана ответила: "Повеление принадлежит тебе, и  я  тебе  повину-
юсь!" И тогда Абриза сказала: "Я хочу сейчас же выйти, тайно, чтобы ник-
то не знал обо мне, "хроме тебя, и вернуться к отцу и матери. Ведь когда
мясо мертвого начинает вонять, подле него остался только близкие, и  Ал-
лах сделает со мной то, что хочет". - "Прекрасно то, что ты  делаешь,  о
царевна!" - сказала Марлям ша. И Абриза собралась, скрывая свою тайну, и
выждала несколько дней, пока царь не выехал на охоту и ловлю, а его  сын
Шарр-Кан не отправился в крепости, чтобы пробыть там некоторое время.  И
тогда она обратилась к своей невольнице Марджане и сказала ей:  "Я  хочу
выехать сегодня ночью, но что мне делать против судьбы? Я чувствую,  что
подходит разрешение и роды; если я останусь еще пять дней или четыре, то
рожу здесь и не смогу отправиться в мои земли, но что  было  написано  у
меня на лбу". И она подумала немного и сказала Марджане: "Присмотри  нам
человека, с которым мы бы поехали и он бы служил нам в пути. У меня  нет
силы носить оружие". - "Клянусь Аллахом, госпожа, - ответила Марджана, -
я не знаю никого, кроме черного раба, которого зовут  альГадбан.  Он  из
рабов царя Омара ибн ан-Нумана, и он храбрец и приставлен к воротам  на-
шего дворца, и царь велел ему прислуживать нам, и мы осыпали ею милостя-
ми. Вот я выйду и поговорю с ним об этом деле и обещаю ему денег и скажу
ему: "Если ты захочешь остаться у нас, мы женим тебя на ком  пожелаешь".
Он раньше мне говорил, что был разбойником на дороге, и если он нас пос-
лушается, мы достигнем желаемого и прибудем в наши земли". - "Позови его
ко мне, я поговорю с ним", - сказала царевна, и Марджана вошла и  позва-
ла: "О Гадбан, Аллах даст тебе счастье, если ты согласишься на  то,  что
скажет тебе моя госпожа". И она взяла ею за руку я подвела к  Абризе.  И
аль-Гадбан, увидав ее, поцеловал си руки, а когда Абриза увидела ею,  ее
сердце устремилось от него, но она сказала себе: "У  необходимости  свои
законы!" И обратившись к аль-Гадбану, она  заговорила  с  ним,  хотя  ее
сердце устремлялось от него, и сказал: "О Гадбан, будет ли нам  от  тебя
помощь против коварства судьбы? Если я открою тебе мое дело,  будешь  ли
ты скрывать его?" А когда раб взглянул на Абризу, она задела  его  серд-
цем, и он сейчас же полюбил ее и мог лишь сказать: "О госпожа,  если  ты
мне что-нибудь прикажешь, я не отступлюсь от этого". - "Я хочу, - сказа-
ла Абриза, - чтобы ты сейчас взял меня и вот эту мою невольницу и  осед-
лал бы нам вьючных верблюдов и пару голов коней из коней царя и  положил
бы на каждого коня мешок денег и немного пищи. Ты поедешь с нами в  нашу
страну, и если ты останешься с нами, я женю тебя на той, кого  ты  выбе-
решь из моих невольниц, а если пожелаешь возвратиться в твою страну,  мы
тебя женим и отдадим в твою землю, кто тебе полюбится, а кроме того,  ты
получишь достаточно денег".
   И, услышав эти слова, аль-Гадбан обрадовался сильной радостью и воск-
ликнул: "О госпожа, я буду служить вам своими глазами и поеду с  вами  и
оседлаю вам коней!" И он пошел, радостный, и сказал себе: "Я достиг  то-
го, чего желал от них, а если они мне не подчинятся, я убью их и  возьму
деньги, которые будут с ними". И он затаил это в своей душе, а потом  он
ушел и вернулся, и с ним было два навьюченных верблюда да три головы ко-
ней, и он сидел (па одном из них. И он подошел к царевне Абризе и подвел
к ней коня, а она села на одного из них и на другого посадила  Марджану,
а сама она мучилась от родов и не могла владеть собою от сильной боли. И
аль-Гадбан, не переставая, ехал с ними в ущельях гор, днем и ночью, пока
между ними и ее страною не остался один день пути. И тогда к ней подошли
роды, и она не могла задержать их и сказала аль-Гадбану: "Спусти меня на
землю: роды подошли!" И она крикнула Марджане: "Сойди, сядь подо мной  и
помоги мне родить!" И тогда Марджана сошла с коня,  и  аль-Гадбан  также
сошел с коня и привязал поводья обоих коней. И царевна Абриза спустилась
со своего коня, исчезая из  мира  от  сильной  боли  в  родах.  И  когда
аль-Гадбан увидел, что она сошла на землю, сатана встал перед лицом его,
и он обнажил меч перед Абризой и сказал: "О госпожа, пожалей меня и  дай
мне близость с тобою!" И Абриза, услышав его слова, обернулась к нему  и
воскликнула:
   "Мне остаются только черные рабы, после того как я не соглашалась  па
царей и вождей..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

   Пятьдесят вторая ночь

   Когда же настала пятьдесят вторая ночь, она сказала: "Дошло до  меня,
о счастливый царь, что царевна Абриза сказала рабу аль-Гадбану: "Мне ос-
таются только черные рабы, после того как я не соглашалась  на  царей  и
вождей", и разгневалась на него и воскликнула: "Горе тебе,  что  это  за
слова ты говоришь! Горе тебе, не произноси ничего  такого  в  моем  при-
сутствии! Знай, что я не соглашусь ни на что из того,  что  ты  говорил,
даже если бы мне дали выпить чашу гибели. Но подожди, пока я приберу но-
ворожденного и приберусь сама и выкину послед, а потом, если ты со  мной
справишься, делай, что хочешь. И если ты сей же час не оставишь  мерзкие
речи, я убью себя своею рукой и расстанусь с жизнью и отдохну  от  всего
этого".
   И она произнесла;
   "Оставь меня, Гадбан, с меня довольно
   Одной борьбы с превратностями рока!
   Господь мой запретил мне делать мерзость,
   И он сказал: "В огне приют строптивых".
   И дел дурных не склонна совершать я,
   Оставь же, не гляди дурным ты оком,
   А если не оставишь со мной мерзость,
   Не охранишь моей для бога чести, -
   Сородичей я кликну во весь голос
   И привлеку и близких и далеких.
   Разрежут пусть меня клинком йеменским -
   Развратному не дам себя увидеть,
   Хоть был бы он свободным и великим, -
   Не то, что раб, отродье непотребных".
   И когда аль-Гадбан услышал эти стихи, он разгневался сильным  гневом,
его глаза покраснели, лицо его сделалось цвета пыли, его  ноздри  разду-
лись и губы отвисли, и он стал еще более отвратителен. И он произнес та-
кие стихи:
   "О, не оставь меня, прошу, Абриза,
   Убитым от любви йеменским взором [108]
   Суровостью твоей душа разбита,
   Худеет тело, кончилось терпенье.
   Твой взор сердца, как чарами, пленяет -
   Мой ум далеко, а тоска так близко.
   И если землю войском ты наполнишь,
   Я все равно желанного достигну".
   И когда Абриза услышала его слова, она  заплакала  сильным  плачем  и
воскликнула: "Горе тебе, о Гадбан! Разве до того дошла твоя сила, что ты
обращаешь ко мне такие речи! О  дитя  прелюбодеянья,  о  питомец  непот-
ребства! Или ты считаешь, что люди все равны?" И,  услышав  он  нее  все
это, скверный раб разгневался, и глаза его покраснели, и, подойдя к ней,
он ударил ее мечом по шее и убил ее, и  погнал  ее  коня,  взяв  сначала
деньги, и спас свою душу в горах. Вот что было с аль-Гадбаном.
   Что же касается до царевны Абризы, то она родила дитя мужского  пола,
подобное месяцу, и Марджана взяла ею, прибрала и положила  рядом  с  ма-
терью, и дитя схватило ее соски, когда она была мертвая. И Марджана зак-
ричала великим криком, разорвала на себе одежды и посыпала  прахом  свою
голову и била себя по щекам, пока ид лице ее не выступила кровь,  и  она
кричала: "Увы, моя госпожа! О мое горе! Ты пала от  руки  черного  раба,
который ничего не стоит, и при твоей то доблести!"
   И она плакала, не переставая, и вдруг поднялась пыль и застлала  края
неба, и эта пыль рассеялась, и из-за нее показалось  большое  войско.  А
это войско было войском царя Хардуба, отца царевны  Абризы.  А  причиною
этого Было то, что когда он услышал, что его дочь  со  своими  девушками
убежала в Багдад и находится у царя Омара ибн ан-Нумана, он выступил  со
своими людьми, чтобы разузнать о дочери у проезжих путешественников, ес-
ли от ее видели у царя Омара ибн ан-Нумана. И когда он выступил  и  уда-
лился от своего города на один день пути, он увидел вдали трех всадников
и направился к ним, что бы спросить их, откуда они едут, и узнать веет о
своей дочери (а он увидел вдали тех троих - свою дочь, ее  невольницу  и
раба аль-Гадбана, и направился к ним, чтобы расспросить их). И когда  он
к ним направился, раб испугался за себя и  убил  Абризу  и  обратился  в
бегство. А ее отец, приблизившись, увидел, что она убита и ее невольница
плачет над нею. И он бросился со своего коня и упал на землю,  лишившись
сознания, и все бывшие с ним витязи, эмиры и везири спешились и тот  час
же разбили шатры в горах и поставили царю Хардубу круглый шатер со  сво-
дом, и вельможи царства встали снаружи этого  шатра.  А  когда  Марджана
увидела своего господина, она у знала его, и ее плач усилился,  а  царь,
очнувшись от обморока, спросил ее, как было дело. И она  рассказала  ему
всю историю.
   "Тот, кто убил твою дочь, - черный раб из рабов Омара ибн ан-Нумана",
- сказала она и рассказала, что сделал царь Омар ибн ан-Нуман с его  до-
черью.
   И когда царь Хардуб услышал это, мир стал черен перед лицом ею, и  он
горько заплакал, а потом он велел подать носилки и  понес  на  них  свою
дочь и отправился в Кайсарию, и ее внесли во дворец.
   А затем царь Хардуб вошел к своей матери Зат-ад-Давахи и  сказал  ей:
"Так-то поступают мусульмане с моей дочерью! Царь Омар ибн ан-Нуман  бе-
рет ее невинность силой, а после того ее убивает черный раб из  его  ра-
бов! Клянусь мессией, мы непременно должны отомстить ему за мою дочь,  и
я сниму позор с моей чести, а не то я убью себя своей рукой".
   И он горько заплакал, а его мать Зат-ад-Давахи сказала ему: "Никто не
убил твою дочь, кроме Марджаны. Она втайне ее ненавидела. Не печалься  о
том, чтобы нам отомстить за нее. Клянусь мессией, я не отступлюсь от ца-
ря Омара ибн ан-Нумана, прежде чем не убью его и его детой. И  поистине,
я сделаю с ним дело, на которое бессильны хитрецы и храбрые. О нем будут
рассказывать рассказчики во всех концах и во всех местах! Но тебе должно
следовать моему приказу во всем, что я тебе скажу, ибо тот,  кто  твердо
решился, достигнет того, чего хочет". И царь ответил: "Клянусь  мессией,
я никогда не буду перечить тебе в том, что ты скажешь!" И  она  сказала:
"Приведи ко мне невольниц высокогрудых, невинных и приведи мне  мудрецов
нашего времени! И пусть они учат их  мудрости  и  вежеству  с  царями  и
уменью вести беседу стихами, и говорят с ними о премудростях и наставле-
ниях. И мудрецы должны быть мусульманами, чтобы передать им  рассказы  о
древних арабах и истории халифов и повести о прежних владыках ислама.  И
если мы проведем за этим четыре года, мы наверное  достигнем  желаемого.
Продли же терпенье и подожди, - ведь говорит кто-то из  арабов:  "Отомс-
тить спустя сорок лет - не долго". А мы, когда обучим этих девушек, дос-
тигнем от нашего врага чего захотим, ибо он предается любви, и невольниц
у него триста шестьдесят шесть, к которым прибавилась сотня твоих лучших
девушек, что были с покойницей, твоей дочерью. И когда  невольницы  обу-
чатся тому, о чем я тебе говорила, я возьму их с собой и уеду с ними".
   И царь Хардуб, услышав слова своей матери Зат-адДавахи,  обрадовался,
встал и поцеловал ее в голову, а потом он в ту же  минуту  послал  путе-
шественников и посланцев в отдаленные страны, чтобы привести к нему  му-
сульманских мудрецов. И они последовали его приказу и приехали в далекие
страны, и привезли ему мудрецов и ученых, которых он требовал.  И  когда
мудрецы предстали перед Хардубом, он оказал им крайнее уважение и одарил
их почетными платьями и назначил им  выдачи  и  жалованье  и  обещал  им
большие деньги, когда они обучат девушек. И затем он привел к ним  деву-
шек..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Пятьдесят третья ночь

   Когда же настала пятьдесят третья ночь, она сказала: "Дошло до  меня,
о счастливый царь, что когда ученые и мудрецы явились к царю Хардубу, он
оказал им великий почет и, приведя к ним девушек,  приказал  обучить  их
мудрости и вежеству и они последовали его приказу.
   Бот что было с царем Хардубом. Что же касается царя Омара ибн  ан-Ну-
мана, то, вернувшись с охоты и ловли и войдя во дворец, он  стал  искать
царевну Абризу, но не нашел ее, и никто не рассказал ему о ней и не  ос-
ведомил его о том, что было. И ему стало от этого тяжело, и он  восклик-
нул: "Как может быть, чтобы девушка вышла из дворца и  никто  о  ней  не
знал бы! Если таковы дела в моем царстве, то пользы от него нет, и нет в
нем устроителя. И я не выйду снова на охоту и ловлю, пока не пошлю людей
к воротам, чтобы охранять их!" И его печаль усилилась, и  грудь  у  него
стеснилась из-за разлуки с царевной Абризой.
   И пока все это было с ним, сын его Шарр-Кан прибыл из путешествия,  и
отец осведомил его о случившемся и рассказал ему,  что  Абриза  убежала,
когда он был на охоте и ловле. И Шарр-Кан огорчился великим  огорчением.
А затем царь стал каждый день наведываться к своим детям и оказывать  им
благоволение. И призвал мудрецов и ученых, чтобы они обучали его  детей,
и назначил им выдачи. И когда Шарр-Кан увидел это, он пришел  в  великий
гнев и позавидовал брату и сестре, так что следы гнева показались на ли-
це его, и он непрестанно болел из-за этого. И в один день из  дней  отец
сказал ему: "Что это, я вижу, ты становишься все слабее телом  и  желтее
лицом?" И Шарр-Кан отвечал ему: "О батюшка, всякий раз, как я вижу,  что
ты приближаешь к себе моего брата и сестру и оказываешь им милости, меня
охватывает зависть, и я боюсь, что зависть моя увеличится и я убью их, а
ты убьешь меня, когда я убью их. И болезнь моего тела и изменение  цвета
лица из-за этого. Я хочу от твоей милости, чтобы  ты  дал  мне  крепость
вдали от других крепостей, где я и провел бы остаток  моей  жизни.  Ведь
говорит сказавший поговорку: "Быть вдали от любимого лучше мне  и  прек-
раснее; не видит око - не грустит сердце". И он опустил голову к земле.
   Когда царь Омар ибн ан-Нуман услышал его речи и понял причину его не-
мощи, он стал его уговаривать и сказал: "О сын мои, я согласен на это. В
моем царстве нет крепости больше Дамаска, и я отдаю ее тебе во власть от
сего часа".
   И он призвал писцов в тот же час и минуту и приказал написать указ  о
назначении своего сына Шарр-Кана правителем Дамаска  Сирийского,  и  они
записали это, И Шарр-Кана снарядили, и он взял с собою везиря Дандана, и
отец его велел везирю управлять владениями Шарр-Кана и поручил ему вести
все его дела и пребывать подле него. А затем отец  простился  с  ним,  и
простились эмиры и вельможи царства, и Шарр-Кан двинулся со своим  войс-
ком и прибыл в Дамаск. И когда он достиг города, жители забили в литавры
и затрубили в трубы, и город  окрасили  и  встретили  Шарр-Кана  большим
шествием, где вельможи правой стороны шли справа, а вельможи левой  сто-
роны - слева.
   Вот что было с Шарр-Каном. Что же касается до его родителя, Одыра ибн
ан-Нумана, то после отбытия его сына и Шарр-Кана мудрецы пришли к нему и
сказали: "О властитель наш, твои дети изучили науку и в совершенстве ос-
воили мудрость, вежество и правила обхождения". Царь возрадовался  вели-
кой радостью и пожаловал мудрецов. И он увидел, что Дау-аль-Макан  вырос
и стал большой, и садился на коня и достиг возраста четырнадцати лет. Он
рос, занятый делами веры и благочестия, и любил бедняков и людей науки и
знатоков Корана. И жители Багдада полюбили его, мужчины и женщины. И вот
однажды через Багдад проходил иракский караван с  носилками  [109],  чтобы
совершить паломничество и посетить могилу пророка, - да благословит  его
Аллах и да приветствует! И когда Дау-аль-Макан увидел шествие, сопровож-
давшее носилки, ему захотелось совершить паломничество.  И  он  вошел  к
своему отцу и сказал: "Я пришел к тебе, чтобы попросить разрешения  отп-
равиться в паломничество". Но отец запретил ему это и  сказал:  "Подожди
до следующего года, мы отправимся с тобою".
   И, убедившись, что это дело затягивается, Дау-аль-Макан вошел к своей
сестре Нузхаг-аз-Заман и увидел ее стоящей на молитве, и, когда она  со-
вершила молитву, он сказал ей: "Меня убивает желание отправиться  в  па-
ломничество к священному дому Аллаха и посетить могилу пророка, - молит-
ва над ним и привет! Я спросил у отца позволения,  но  он  запретил  мне
это, и я намерен взять немного денег и уйти в  паломничество  тайно,  не
осведомляя об этом отца". - "Заклинаю тебя Аллахом, - вое  кликнула  его
сестра, - возьми меня с собою! Не лишай меня посещения могилы пророка  -
да благословит его Аллах и да приветствует!" И Дау-аль-Макан сказал  ей:
"Когда спустится мрак, выходи отсюда и не говори об этом никому".
   И когда наступила полночь, Нузхат-аз-Заман встала, взяла немного  де-
нег и, надев мужскою одежду (а она достигла  того  же  возраста,  что  и
Дау-аль-Макан), прошла, не останавливаясь, до ворот  дворца  и  увидала,
что ее брат Дау-аль-Макан уже снарядил верблюдов, и он сел и посадил ее,
и они поехали ночью и смешались с караваном и ехали до тех пор, пока  не
оказались посреди иракского каравана. И они непрерывно двигались (а  Ал-
лах начертал им благополучие), пока не вступили в Мекку  Почи  таемую  и
остановились на горе Арафат [110], и совершили обряды паломничества, и за-
тем пошли посетить могилу пророка [111], - да благословит его Аллах  и  да
привествует, - и посетили ее.
   А после этого они хотели возвратиться с паломниками в свою страну,  и
Дау-аль Макан сказал сестре: "Сестрица, мне хочется посетить Иерусалим и
друга Аллаха, Ибрахима [112], да будет с ним мир!" - "И мне также", -  от-
вечала она, и они согласились на этом.
   И Дау-аль Макан вышел и нанял себе и ей верблюдов в караване  иеруса-
лимлян, и они снарядились и отправились с караваном. И в ту же  ночь  на
сестру его напала горячка с ознобом, и она захворала, а  потом  поправи-
лась, и он тоже захворал. И Нузхат-аз-Заман ухаживала за  ним  во  время
его болезни. И они шли непрерывно, пока не вступили в Иерусалим,  и  бо-
лезнь Дау-аль-Макана усилилась, и слабость его увеличилась. И они  оста-
новились там в хане и наняли себе помещение, где и расположились, а  не-
дуг Дау-аль-Макана становился все сильнее, так что истомил его, и он ис-
чез из мира. И сестра его, Нузхат-азЗаман огорчилась этим и воскликнула:
"Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Таков приговор
Аллаха!"
   И так она жила с братом в этом месте, и болезнь его все  усиливалась,
а сестра ходила за ним и тратила на себя и на него последнее. И  деньги,
бывшие у нее, вышли, и она обеднела, так что у нее не осталось ни дирхе-
ма, и тогда она послала мальчика из хана на рынок с кое-какими  материя-
ми, и он продал их, а деньги она истратила на своего брата. А потом  она
продала еще кое-что и все время продавала свои пожитки, вещь  за  вещью,
пока у нее не осталось и рваной циновки. И тогда она заплакала  и  воск-
ликнула: "Аллаху принадлежит власть и доныне и впредь!"  И  брат  сказал
ей: "Сестрица, я почувствовал в себе здоровье, и мне хочется немного жа-
реного мяса", и она отвечала ему: "Клянусь Аллахом, о брат  мой,  нет  у
меня смелости побираться. Завтра я пойду в дом какогонибудь  вельможи  и
стану служить и заработаю что-нибудь нам на пропитание". И потом она по-
думала немного и сказала: "Мне не легко будет расстаться с тобою,  когда
ты в таком состоянии, но я пойду против воли".  А  ее  брат  воскликнул:
"Станешь ли униженной после величия? Нет мощи и силы, кроме как у  Алла-
ха!" И он заплакал, и она тоже заплакала и сказала: "О брат мой, мы  чу-
жеземцы, и мы прожили здесь целый год, но никто не постучался  к  нам  в
дверь. Или нам умирать с голоду? Я думаю одно: пойду и  буду  сложить  и
принесу тебе что-нибудь, чем мы будем кормиться, пока ты не выздоровеешь
от твоей болезни, а потом мы отправимся в нашу страну".
   И она немного поплакала, и брат ее тоже плакал, лежа на  подушках,  а
затем Нузхат-аз-Заман поднялась и покрыла себе голову  куском  плаща  (а
это была одежда погонщика верблюдов, которую ее владелец забыл у них) и,
поцеловав брата в голову, обняла его и вышла, плача, и она не знала, ку-
да пойти. И она ходила, а брат ожидал ее, и уже приблизилось время вече-
ра, но Нузхат-аз-Заман не возвращалась. И брат ее пролежал,  ожидая  ее,
пока не настал день, но она не вернулась к нему, и он провел в таком по-
ложении два дня, и ему стало от этого тяжело, и сердце его встревожилось
за сестру, и голод его усилился. Он вышел из комнаты и, крикнув мальчика
из хана, сказал ему: "Я хочу, чтобы ты снес меня на  рынок".  И  мальчик
отнес его и бросил на рынке. И жители Иерусалима собрались вокруг  юноши
и стали плакать о нем, увидя его в таком состоянии. И он сделал им знак,
прося чего-нибудь поесть, и ему принесли от одного из купцов, что был на
рынке, несколько дирхемов, купили кое что и накормили. А потом его  под-
няли и положили у одной из лавок, разостлав кусок циновки, а у изголовья
его поставили кувшин.
   Когда же подошла ночь, все люди ушли от него, унося с собою заботу  о
нем. А в полночь юноша вспомнил о своей сестре, и его недуг усилился,  и
он перестал есть и пить и исчез из бытия. И люди на  рынке  поднялись  и
взяли для него у купцов тридцать дирхемов серебром, и наняли верблюда  и
сказали верблюжатнику: "Взвали этого человека на верблюда, доставь его в
Дамаск и свези в больницу; может быть, он выздоровеет и  поправится".  И
верблюжатник ответил: "На голове!" А затем он сказал себе: "Как я  поеду
с этим Больным, когда он близок к смерти?" И он  вывез  его  в  какое-то
место и скрывался с ним там до ночи, а потом бросил его на  кучу  навоза
возле топки одной из бань и ушел своей дорогой.
   Когда же настало утро, истопник бани поднялся на работу и увидал Даль
Макана, лежавшего на спине, и подумал: "Почему они бросили этого мертве-
ца как раз здесь!" И он пихнул его ногой, и Дау-аль-Макан шевельнулся, и
еогда истопник воскликнул: "Наедятся хашиша и валяться где попало!" И он
взглянул в лицо юноше и видел, что у него на щеках нет растительности  и
что он красив и прелестен, и когда его взяла жалость к юноше, и  он  по-
нял, что это больной и чужеземец. "Пет мощи и силы, кроме как у  Аллаха!
- воскликнул он. - Я совершил грех из-за этого юноши,  а  пророк,  -  да
благословит его Аллах и да приветствует, - наставлял почитать чужеземца,
в особенности если он болен". И, подняв юношу, он принес ею в свое жили-
ще, и вошел с ним к своей жене, и велел ей ходить за ним и постлать  ему
ковер, и она постлала и положила ему под голову  подушку,  а  затем  она
принесла воды и вымыла юноше руки, ноги и лицо.
   А истопник пошел на рынок и принес немного розовой коды и  сахару,  и
прыснул розовой водой в лицо Дау-альМакану и напоил его водой с сахаром.
А потом он вынул для него чистую рубаху и надел ее на него. И юноша  по-
чувствовал веяние здоровья, и исцеление направилось к нему, и он  оперся
на подушку, а истопник обрадовался и воскликну л: "Слава Аллаху за  выз-
доровление этого юноши! Боже, прошу тебя,  силою  твоей  сокрытой  тайны
сделай, чтобы спасение этого юноши было от моих рук..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Пятьдесят четвертая ночь

   Когда же настала пятьдесят четвертая ночь, она сказала: "Дошло до ме-
ня, о счастливый царь, что истопник воскликнул: "О боже, прошу тебя, си-
лою твоей сокрытой тайны сделан так, чтобы спасение этого юноши было де-
лом моих рук!"
   И истопник ходил за ним три дня, поя его сахаром и ивовым соком и ро-
зовой водой, и был с ним ласков и кроток, пока здоровье не разлилось  по
его телу. И Дау-аль-Макан открыл глаза, и тогда истопник вошел к нему  и
увидел, что эк сидит и выглядит бодро, я  спросил:  "Каково  тебе,  дитя
мое, в этот час?" И Дауаль-Макан ответил: "Слава Аллаху, я в этот час во
здравии и благополучии по воле Аллаха великого!" И истопник прославил за
это владыку, И, отправившись на рынок, купил юноше десять цыплят, принес
их своей жене и сказал: "Режь ему каждый день по две птицы - рано  утром
одну и в конце дня одну". И они поднялась, зарезала ему цыпленка и, сва-
рив его, принесла юноше, накормила его и дала выпить отвара. А когда  он
кончил есть, она подала горячей воды, и Дау-аль-Макан вымыл руки и  при-
лег на подушку, а она накрыла его плащом, и он проспал до времени  зака-
та. И тогда жена истопника сварила другого цыпленка и принесла его юноше
и разняла цыпленка и сказала: "Ешь, дитя мое!" И когда он ел, вдруг  во-
шел ее муж и, увидев, что она кормит юношу, сел у его изголовья и  спро-
сил: "Каково тебе теперь, дитя мое?" - "Слава Аллаху  за  выздоровление,
да воздаст тебе Аллах за меня благом", - ответил Дау-аль-Макан. И истоп-
ник обрадовался, а потом он вышел и принес ему фиалковое питье и розовую
воду и напоил его. А этот истопник работал каждый день в  бане  за  пять
дирхемов, и ежедневно он покупал юноше на дирхем сахару,  розовой  воды,
фиалкового питья и ивового сока и на дирхем покупал цыплят, и он  ухажи-
вал за юношей, пока не прошел месяц и следы ею болезни не исчезли и здо-
ровье не направилось к нему.
   И истопник с женой обрадовался выздоровлению Дауаль-Макана  и  сказал
ему: "О дитя мое, не хочешь ли пойти со мною в баню?" И когда юноша  от-
ветил "Хорошо!", истопник пошел на рынок, привел  ослятника  и,  посадив
Дау-аль-Макана на осла, поддерживал его, пока по достиг с  ним  бани.  И
когда он посадил его и, отведя осла к топке,  пошел  на  рынок  и  купил
листьев лотоса и бобовой муки, а потом он сказал Дау-аль-Макану: "О гос-
подин, во имя Аллаха, войди, я вымою тебя".
   И они  вошли  в баню, и истопник принялся тереть Дауаль-Макану ногу и
стал мыть ему тело лотосом и мукой [113], но пришел банщик, которого хозя-
ин послал  к Дау-альМакану, и  увидел,  что истопник моет его и трет ему
ноги.
   И банщик подошел к нему и сказал: "Это ущерб для хозяина" [114], а  ис-
топник ответил: "Клянусь Аллахом, хозяин осыпал нас своими милостями!" И
банщик стал брить Дауаль-Макану голову, а потом юноша с истопником вымы-
лись, после чего истопник привел его в свое жилище и надел на него  тон-
кую рубаху и одежду из своих одежд, красивый  тюрбан  и  тонкий  пояс  и
обернул его шею платком.
   А жена истопника зарезала для него двух цыплят и сварила их. И  когда
Дау-аль-Макан пришел и сел на постель, истопник  поднялся  и,  распустив
сахар в ивовом соке, напоил его, а потом подали скатерть и истопник стал
делить цыплят на части и кормил Дау-аль-Макана и поил его отваром,  пока
тот не насытился. И юноша вымыл руки и,  прославив  Аллаха  великого  за
выздоровление, сказал истопнику: "Ты тот, кого Аллах великий  соблагово-
лил послать мне, и он сделал мое спасение делом твоих рук".  И  истопник
отвечал ему: "Оставь эти речи и скажи нам, по какой причине ты прибыл  в
этот город и откуда ты? Я вижу на твоем  лице  следы  благоденствия".  -
"Скажи мне, как ты нашел меня, и я расскажу тебе мою историю", - ответил
Дау-аль Макан. И истопник сказал: "Что до меня, то я, отправляясь на ра-
боту, нашел тебя на навозной куче рано утром возле входа в  баню.  Я  не
знаю, кто бросил тебя там. И я взял тебя к себе, и вот вся моя история".
- "Слава тому, кто оживляет  кости,  когда  они  истлели!  -  воскликнул
Дау-аль-Макан. - О брат мой, ты оказал милость достойному ее  и  сорвешь
богатые плоды. А в каком я теперь городе?" - спросил он потом истопника,
и тот ответил: "Ты в городе Иерусалиме". И тогда Дау-аль-Макан вспомнил,
что он на чужбине, и, подумав о разлуке со своей сестрой, он заплакал  и
открыл свою тайну истопнику. И он рассказал ему свою историю и произнес:
   "Любовью обременен я ими сверх сил моих,
   И вот из-за них теперь я стражду, как в судный день.
   О, сжальтесь, ушедшие, над кровью души моей,
   Ведь сжалились после вас злорадные надо мной"
   Не будьте скупыми вы и взгляд подарите мне -
   Он муку смягчит мою и страсть чрезмерную.
   И душу мою просил без вас потерпеть, но мне
   Сказала душа: "Отстань! Терпеть мне не свойственно!"
   И потом он еще сильнее заплакал, а истопник сказал ему: "Не  плачь  и
прославь Аллаха великого за спасение и выздоровление".  А  Дау-аль-Макан
спросил: "Сколько дней отсюда до Дамаска?" - "Шесть дней", - ответил ис-
топник. И Дау-аль-Макан молвил: "Не согласишься ли ты отослать меня  ту-
да?" - "О господин, - воскликнул истопник, - как я отпущу  тебя  одного,
когда ты человек молодой и чужеземец? Если ты хочешь отправиться  в  Да-
маск, то я тот, кто поедет с тобою. И если моя жена послушает меня и бу-
дет повиноваться, я останусь там, так как мне не  легко  с  тобой  расс-
таться".
   Потом истопник сказал своей жене: "Не хочешь  ли  ты  отправиться  со
мною в Дамаск Сирийский, или ты останешься здесь, пока  я  буду  с  моим
господином в Дамаске Сирийском и не возвращусь к тебе?  Он  стремится  в
Дамаск Сирийский, а мне, клянусь Аллахом, не легко расстаться с ним, и я
боюсь для него зла от разбойников с дороги". - "Я поеду с вами", - отве-
тила ему жена"
   И истопник воскликнул: "Слава Аллаху за согласие! Дело закончено!"
   А потом он поднялся и продал свои пожитки и пожитки жены..."


   Пятьдесят пятая ночь

   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
   Когда же настала пятьдесят пятая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о
счастливый царь, что истопник и его жена сговорились  с  Дау-аль-Маканом
отправиться в Дамаск, а потом истопник продал  свои  пожитки  и  пожитки
своей жены, купил верблюда и нанял осла и посадил на него  Дау-аль-Мака-
на, и они поехали, и ехали непрерывно шесть дней, пока не вступили в Да-
маск, и прибыли туда в конце дня. И истопник пошел и купил,  по  обычаю,
кое-какой еды и напитков, и они провели таким образом пять дней, а после
этого жена истопника проболела немного и отошла к милости великого Алла-
ха, и это было тяжело Дау-аль-Макану, так как он привык к ней, пока  она
ходила за ним.
   И когда она умерла, истопник печалился  по  ней  великой  печалью,  и
Дау-аль-Макан, посмотрев на него, увидел, что он опечален, и сказал ему:
"Не горюй, мы все войдем в эту дверь". И истопник  обернулся  к  нему  и
воскликнул: "Да воздаст тебе Аллах благом, о  дитя  мое!  Аллах  великий
возместит нам, по своей милости, и прогонит от нас печаль! Не хочешь ли,
дитя мое, выйдем и погуляем в Дамаске, чтобы развлеклось твое сердце". -
"Будь по-твоему", - ответил Дау-аль-Макан. И истопник поднялся и  вложил
свою руку в руку Дау-аль-Макана, и они вышли и пришли к стойлам  дамасс-
кого вали и увидели верблюдов, нагруженных сундуками, коврами и парчовы-
ми материями, и оседланных коней и бактрийских верблюдов и рабов, негров
и белых, и народ суетился и толкался. И Дау-аль-Макан воскликнул:  "Пос-
мотрите-ка! Чьи это невольники, верблюды и материи?" И он спросил  одною
из слуг: "Кому эти подарки?" И спрошенный ответил ему: "Это дары дамасс-
кого эмира, которые он хочет послать царю Омару ибн ан-Нуману  вместе  с
податью Сирии". И когда Дау-аль-Макан услышал эти слова, его  глаза  на-
полнились слезами, и он произнес:
   "О ушедшие с глаз моих, вы навеки
   В моем сердце кашли себе пребыванье.
   Вашу прелесть не вижу я, и живется
   Мне не сладко, - тоска моя неизменна.
   Если встретить судил Аллах мне вас снова,
   В долгой речи о страсти вам расскажу я".
   А окончив своя стихи, он заплакал, и истопник  сказал  ему:  "О  дитя
мое, мы едва уверились, что выздоровление пришло к тебе! Успокой же свою
душу и не плачь, я боюсь возврата твоей болезни!"
   И он, не переставая, уговаривал его и шутил с  ним,  а  Дау-аль-Макан
вздыхал и печалился о том, что он на чужбине и в разлуке с сестрой и  со
своим царством, и лил слезы. А потом он произнес такие стихи:
   "Благ жизни бери в запас, - покинешь ведь ты ее,
   И знай, несомненно смерть к тебе снизойти должна.
   Твое благоденствие - соблазн и печаль одна,
   И жизнь в этом мире вся тщетна и бессмысленна.
   Поистине, наша жизнь - стоянка для путника:
   Под ночь прибывает он, а утром снимается".
   И Дау-аль-Макан стал плакать и стенать о том, что он  на  чужбине,  а
истопник плакал о разлуке со своей женой, по он не  переставал  уговари-
вать Дау-аль-Макана, пока не наступило утро. А когда взошло солнце,  ис-
топник спросил его: "Ты как будто вспомнил свою страну?" И  Дау-альМакан
ответил: "Да, и я не могу оставаться здесь. Поручаю тебя Аллаху. Я  отп-
равляюсь с этими людьми и буду идти с ними понемногу, понемногу, пока не
достигну своей земли". - "И я с тобою! - воскликнул истопник, - я не мо-
гу тебя покинуть! Я сделал себе милость и хочу завершить ее,  служа  те-
бе!" - "Да воздаст тебе за меня Аллах благом!" - отвечал Дау-аль-Макан и
обрадовался, что истопник едет с ним. А затем истопник тотчас же вышел и
купил себе другого осла, а верблюда продал. И он  приготовил  припасы  и
сказал Дау-аль-Макану: "Поезжай на этом осле,  а  когда  устанешь  ехать
верхом, сойди и иди пешком".
   И Дау-аль-Макан воскликнул: "Да благословит тебя Аллах, и да  поможет
он мне воздать тебе тем же! Ты сделал мне столько добра,  сколько  никто
не сделает своему брату". А затем истопник выждал, пока спустится  мрак,
и они взвалили свои припасы и пожитки на осла и поехали.
   Вот что было с Дау-аль-Маканом и истопником. Что же касается  до  его
сестры, Нузхат-аз-Заман, то она, покинув  своего  брата  Дау-аль-Макана,
вышла из хана, где они жили в Иерусалиме, и, завернувшись в плащ, пошла,
чтобы кому-нибудь услужить и купить брату жареного  мяса,  которого  ему
захотелось. И она вышла, плача, и не знала, куда направиться,  и  сердце
ее было обеспокоено и пребывало у брата. И она вспомнила близких и роди-
ну и стала молить Аллаха великого, чтобы он отклонил  это  испытания,  и
произнесла такие стихи:
   "Спустилась на землю ночь, И вновь взволновала страсть
   Недуги во мне мои, и боль шевелит тоска.
   Печаль расставания в душе поселилась,
   И ввергнута в небытие любовью и страстью я.
   Волнует любовь меня, сжигает тоска меня,
   А слезы открыли то, что прежде скрывала я.
   Не знаю, как хитростью добиться сближения,
   Чтоб слабость и хворь мою могла удалить она.
   Ведь в сердце моем огни тоской разжигаются
   И пламенем адских кар терзают влюбленного,
   Хулящий меня за все былое! Довольно уж,
   Что приговор я терплю, каламом начертанный.
   Любовью моей клянусь, вовек не утешусь я,
   А клятва людей любви правдива всегда была.
   Рассказчикам про любовь скажи обо мне, о ночь,
   И, зная, свидетельствуй, что я не спала совсем".
   И затем Нузхат-аз-Заман, сестра Дау-аль-Макана,  заплакала  и  пошла,
оглядываясь направо и налево, и вдруг видит старика, едущего из пустыни,
и с ним пять человек арабов-кочевников. И этот старец оглянулся на  Нуз-
хат-азЗаман и увидел, что она красива, а на голове у нее рваный плащ, и,
удивленный ее красотою, сказал про себя: "Поистине, это красавица,  оше-
ломляющая ум, но она живет в грязи! И будь она из жительниц этого города
или чужестранка, мне не обойтись без нее!"
   И старец следовал за нею понемногу, понемногу, пока не встретился  ей
на пути в одном узком месте. И он кликнул ее, чтобы спросить, что с нею,
и сказал: "О доченька, ты свободная или невольница?" И, услышав его сло-
ва, девушка посмотрела на него и воскликнула: "Заклинаю тебя жизнью,  не
причиняй мне новых печалей!" А старец сказал: "Мне досталось шесть доче-
рей, и пять из них умерли, а одна жива, и она моложе всех годами. Я  по-
дошел к тебе спросить, из этой ли ты страны, или чужеземка, я хочу взять
тебя и приставить к ней, чтобы ты развлекала ее я она забыла бы с  тобою
печаль по сестрам. И если у тебя никого нет, я сделаю тебя как бы  одной
из них, и ты станешь подобна моим детям".
   Услышав эти речи, Нузхат-аз-Заман подумала: "Быть может, я буду в бе-
зопасности у этого старца", а затем она опустила голову от стыда и  ска-
зала: "О дядюшка, я дочь арабов, чужеземка, и у меня есть больной  брат.
Я пойду с тобою к твоей дочери с условием, что буду у нее днем, а  ночью
стану уходить к брату. Если ты примешь это условие, я пойду к тебе,  так
как я чужеземка и была великой в своем  народе,  по  стала  униженной  и
презренной. Я пришла с братом из стран аль-Хиджаза и боюсь, что мой брат
не знает, где я".
   Услышав ее слова, кочевник сказал про себя: "Клянусь Аллахом, я полу-
чил то, что хотел!", а затем он обратился к ней и сказал:  "У  меня  нет
никого дороже тебя, и я только хочу, чтобы ты развлекала мою дочь  днем,
а с началом ночи ты будешь уходить к брату. Если же  захочешь,  перенеси
его к нам". И бедуин [115] непрестанно успокаивал ее сердце  и  говорил  с
нею мягкими речами, пока она не почувствовала склонности  к  нему  и  не
согласилась у него служить. Он пошел впереди нее, и она  последовала  за
ним, а старец мигнул тем, кто был с ним, и они опередили их и приготови-
ли там верблюдов, нагрузив на них тюки и положив сверху воду и  припасы,
так что когда старец с девушкой прибыли к ним, они погнали  верблюдов  и
поехали.
   А этот бедуин был сын разврата, пресекающий дороги и  предающий  дру-
зей, разбойник, коварный и хитрый, и не было у него ни сына, ни  дочери;
он только проезжал по дороге и встретил эту бедняжку по  предопределению
великого Аллаха. И бедуин всю дорогу разговаривал с нею, пока  не  вышел
из города Иерусалима в окрестности и не встретился со своими товарищами.
И оказалось, что они уже снарядили верблюдов.  И  тогда  бедуин  сел  на
верблюда, посадил Нузхат-аз-Заман сзади себя, и они ехали  всю  ночь.  И
Нузхат-аз-Заман поняла, что его слова были хитростью против  нее  и  что
бедуин ее обманул, и она плакала и кричала полую ночь, а  они  ехали  по
дороге, направляясь в горы, так как боялись, что их кто-нибудь увидит.
   И когда настало время, близкое к рассвету, они сошли с  верблюдов,  и
бедуин подошел к Нузхат-аз-Заман и сказал ей: "О горожанка, что  это  за
плач? Клянусь Аллахом, если ты не замолчишь, я буду тебя бить,  пока  ты
не погибнешь, о девка из города!" И, услышав эти слова.  Нузхат-аз-Заман
почувствовала отвращение к жизни и пожелала смерти. И, обратившись к бе-
дуину, она воскликнула: "О скверный старец, о седой из геенны! Я довери-
лась тебе, а ты обманул меня и хочешь меня измучить!" А бедуин,  услыхав
ее слова, закричал: "О девка, и у тебя есть язык, чтобы отвечать мне!" И
он подошел с бичом и стал бить ее, восклицая: "Если ты не  замолчишь,  я
убью тебя!" И Нузхат-аз-Заман на время умолкла, а  затем  она  вспомнила
брата и свое былое благоденствие и тайком заплакала.
   А на другой день она обратилась к бедуину и сказала ему: "Как это  ты
сделал со много такую хитрость и привел меня в эти пустынные горы?  Чего
ты от меня хочешь?" И когда бедуин услышал ее слова, ею сердце ожесточи-
лось, и он воскликнул: "О скверная девка, и у тебя есть язык, чтобы  от-
вечать мне!" - и, взяв бич, опустил его на ее спину и бил ее,  пока  она
не обеспамятела. И тогда девушка припала к его ногам  и  стала  целовать
их, и старик отбросил бич и принялся ее ругать,  говоря:  "Клянусь  моим
колпаком, если я увижу или услышу, что ты плачешь, я отрежу тебе язык  и
засуну его тебе в кусе, о городская девка!"
   И Нузхат-аз-Заман смолчала и не ответила ему, так как ей было  больно
от побоев, и она села на корточки и спрятала голову  в  ворот  рубахи  и
стала думать о своем положении и о том, как она унижена после величия  и
сколько испытала побоев. И вспомнив о своем брате, который болен и  оди-
нок, и о том, что они оба на чужбине, она облила щеки слезами и заплака-
ла тайком и произнесла:
   "Обычай судьбы таков: то к нам, то от нас идет;
   Недолго судьба людей в одном положенье.
   Всему, что на свете есть, предельны" назначен срок,
   И также для всех людей кончаются сроки.
   Доколе же мне скосить стесненье и ужасы?
   О горе! вся жизнь моя - стесненье и ужас.
   Не дай, Аллах, счастья дням, когда я знатна была
   Так долго, но в знатности таился позор мои.
   Желанья обмануты, прервались мечты мои!
   Разлукой разорваны все прежние связи.
   О, тот, кто проходит мимо дома, где кров мой был,
   Скажи от меня ему, что слезы обильны".
   А когда она окончила свои стихи, бедуин поднялся к ней и высказал  ей
ласку и пожалел ее. Он вытер ей слезы и дал ей ячменную лепешку  и  ска-
зал: "Я не люблю тех, кто мне отвечает в пору гнева. Ты впредь не  отве-
чай мете такими мерзкими словами, и я продам тебя хорошему человеку, как
я, который будет обращаться с тобою хорошо, как и я поступал с тобою".
   И Нузхат-аз-Заман ответила ему: "Ты хорошо сделаешь". А потом,  когда
ночь показалась ей длинной и голод стал жечь ее, она съела немного  этой
ячменной лепешки, а с наступлением полуночи бедуин приказал своим  людям
трогаться..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Пятьдесят шестая ночь

   Когда же настала пятьдесят шестая ночь, она сказала: "Дошло до  меня,
о счастливый царь, что бедуин дал  Нузхат-аз-Заман  ячменную  лепешку  и
обещал, что продаст ее такому же хорошему человеку, как  оп,  и  девушка
сказала: "Ты хорошо сделаешь", а когда наступила полночь  и  голод  стал
жечь ее, она съела немного ячменной лепешки.  А  затем  бедуин  приказал
своим людям трогаться, и они нагрузили верблюдов, а бедуин сел на  верб-
люда и посадил Нузхат-аз-Заман сзади, и они поехали и ехали непрерывно в
течение трех дней, а через три дня вступили в город Дамаск  и  останови-
лись в хане султана, возле ворот наместника. А у  Нузхат-аз-Заман  изме-
нился цвет лица от печали и утомления с дороги, и  она  заплакала  из-за
этого. И тогда бедуин подошел к ней и сказал: "О горожанка, клянусь моим
колпаком, если ты не бросишь плакать, я никому не продам тебя, кроме как
еврею!" Потом он встал и, взяв ее за руку, отвел ее в  какое-то  помеще-
ние, а сам пошел на рынок и стал ходить по купцам, что торгуют невольни-
цами, и заговаривал с ними, говоря им: "У меня есть девушка,  которую  я
привел с собою, а брат ее болен, и я послал его к моим родным в  Иеруса-
лим, чтобы они его лечили, пока он не выздоровеет. И я желаю ее продать,
а она, с того дня как заболел ее брат, все плачет, и ей  тяжело  быть  в
разлуке с ним. И я хочу, чтобы тот, кто купит ее, говорил с нею мягко  и
сказал бы ей: "Твой брат у меня в Иерусалиме, больной". Я сбавлю за  это
на нее цену".
   И один из купцов поднялся и спросил: "Сколько ей лет?" И бедуин отве-
тил: "Она  невинна  и достигла зрелости,  умна,  образованна,  сообрази-
тельна, красива и прелестна, но с тех пор как я отослал ее брата в Иеру-
салим, ее сердце занято мыслью о нем,  и ее прелести изменились и ее вид
стал другим". Услышав это, купец пошел с бедуином и сказал ему: "Знай, о
шейх арабов, что  я пойду с тобою и куплю у тебя невольницу,  которую ты
прославляешь и расхваливаешь за ум, образованность,  красоту и прелесть.
И я дам тебе цену за нее, но я поставлю тебе условия и,  если ты их при-
мешь,  заплачу тебе ее цену наличными. Если же ты не примешь их, я верну
тебе невольницу обратно". - "Если хочешь,  - отвечал бедуин, - отведи ее
к султану. Ставь  мне  какие хочешь условия - скажи только,  когда ты ее
приведешь к  царю  Шарр-Кану, сыну царя Омара ибн ан-Нумана,  властителя
Багдада и земли Хорасана, она,  может быть, придется ему по сердцу, и он
отдаст тебе ее цену и умножит твою прибыль за нее". - "А у меня,  - ска-
зал купец, -  есть  к нему  просьба:  написать мне разрешение из дивана,
чтобы с  меня  не  брали пошлины, и еще написать своему отцу,  Омару иб-
нан-Нуману, рекомендательное письмо. И если он примет от меня девушку, я
тотчас же  отвешу  [116]  тебе ее цену" - "Я принял это условием, - сказал
бедуин. И оба пошли и пришли к тому месту,  где была Нузхат-аз-Заман,  и
бедуин остановился  у двери помещения и крикнул ей: "Эй,  Наджия!" (а он
назвал ее этим именем), и, услышав его голос, она заплакала и не ответи-
ла ему. И бедуин обернулся и сказал купцу:  "Вон она сидит,  делай с ней
что хочешь! Подойди  к ней  и взгляни на нее и будь с ней ласков,  как я
учил тебя".
   И купец подошел к ней с приятным видом и увидал,  что  она  небывалой
красоты и прелести и к тому же знает арабский язык. И тогда  купец  ска-
зал: "Если она такова!" как ты ее описал мне, я достигну благодаря ей  у
султана того, чего хочу".
   "Мир с тобою, о дочка, каково  тебе?"  -  сказал  он  потом,  и  Нуз-
хат-аз-Заман обернулась к нему и ответила: "Это было начертано в Книге".
И она посмотрела на него и видит - это человек степенный и красивый  ли-
цом, и тогда она сказала про себя: "Я думаю, он пришел меня купить. Если
я не дамся ему, я останусь у этого злодея, и он сгубит меня побоями. Как
бы то ни было, лицо этого человека красиво, и от него скорее можно ждать
добра, чем от этого грубого бедуина. А может  быть,  он  пришел,  только
чтобы послушать мои речи. Я отвечу ему хорошим ответом". И при всем этом
глаза ее смотрели в землю, а затем она подняла свой взор к купцу и  ска-
зала ему нежными словами: "И с тобою мир, о господин, и милость Аллаха и
благословение его - так повелел отвечать пророк, -  да  благословит  его
Аллах и да приветствует! А что до твоих слов "каково тебе?" -  то,  если
хочешь узнать, что со мною, желай этого  только  твоим  врагам".  И  она
умолкла, и когда купец услышал ее слова, ум его улетел  от  радости,  и,
обернувшись к бедуину, он спросил его: "Сколько она стоит? Поистине, она
благородна!" И бедуин рассердился и крикнул: "Ты  испортил  мне  девушку
этими словами! Зачем ты говоришь, что она благородная, когда она  -  от-
ребье невольниц и происходит из самых низких: людей? Я не продам ее  те-
бе!" И купец, услышав его слова,  понял,  что  он  малоумен,  и  сказал:
"Сдержи свой нрав! Я куплю ее, несмотря на те недостатки, о  которых  ты
говоришь!" - "А сколько ты мне дашь за нее?" - спросил бедуин.  -  "Сыну
дает имя только отец; требуй же ты, сколько  тебе  хочется!"  -  ответил
торговец. Но бедуин воскликнул: "Будешь говорить только ты!" И тогда ку-
пец подумал: "Этот бедуин - сухоголовый крикун! Клянусь  Аллахом,  я  не
знаю ей цены, но она покорила мое сердце своим красноречием и прекрасной
внешностью, а если она пишет и читает, то в этом завершение милости  для
нее и для того, кто купит ее. По этот бедуин не знает, какая ей йена".
   И, обернувшись к бедуину, он сказал: "О шейх арабов,  л  дам  за  нее
двести динаров, целиком тебе в руки, но считая налогов и доли  султана".
И, услышав это, бедуин пришел в сильный гнев и закричал на купца:  "Под-
нимайся И иди своей дорогой! Клянусь Аллахом, если бы ты дал мне  двести
динаров за тот кусок плаща, который на ной надет, я бы не продал его те-
бе. И я не стану больше ее продавать, а оставлю ее у себя пасти  верблю-
дов и молоть на мельнице!" И он крикнул девушке: "Пойди сюда, вонючая, я
не продаю тебя!" А затем обернулся к купцу и сказал:
   "Я считал, что ты из знающих людей! Клянусь моим колпаком, если ты не
уйдешь, я заставлю тебя услышать то, что тебе не понравится". - "Поисти-
не, этот бедуин одержимый и не знает ей цены, - подумал купец. - Я  сей-
час ничего не скажу ему о ее цене; будь он человеком разумным, он не го-
ворил бы: "Клянусь моим колпаком!" Клянусь Аллахом,  она  стоит  царства
Хосроя, и со мной нет платы за нее, но если он потребует с меня  больше,
я дам ему сколько он захочет, хотя бы он взял все, что у меня есть".  И,
обернувшись к бедуину, он сказал ему: "О шейх арабов,  будь  терпелив  и
сдержи свою душу. Скажи мне, что у тебя есть из ее одежды?" -  "А  какая
одежда годится для этой девки? - воскликнул бедуин. - Клянусь Аллахом, и
этого плаща, в который она завернута, для нее много". - "С твоего позво-
ления я открою ей лицо и поворочаю ее, как люди ворочают невольницу  при
покупке", - сказал купец, и бедуин отвечал: "Делай с  нею,  что  хочешь,
сохрани Аллах твою молодость! Осмотри ее снаружи и изнутри, и, если  хо-
чешь, сними с нее одежду и погляди на нее голую". -  "Сохрани  Аллах,  я
взгляну только на ее лицо", - сказал купец и подошел к девушке,  смущен-
ный ее красотой и прелестью..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Пятьдесят седьмая ночь

   Когда же настала пятьдесят седьмая ночь, она сказала: "Дошло до меня,
о счастливый царь, что купец подошел к Нузхат-аз-Заман и,  смущенный  ее
красотою и прелестью, и, сев с нею рядом, сказал ей: "О госпожа моя, как
твое имя?" - "Ты спрашиваешь о моем сегодняшнем имени или о прежнем?"  -
спросила девушка. "А у тебя есть два имени?" - сказал купец,  и  девушка
ответила: "Да, мое имя до этого было было Нузхат-аз-Заман [117], а сегодня
мое имя Гуссат-аз-Заман" [118].
   И когда купец услышал эти слова, его глаза наполнились слезами, и  он
спросил: "А есть у тебя больной брат?" - "Да, клянусь Аллахом,  господин
мой, - отвечала она, - но время разлучило меня с ним, когда он был в Ие-
русалиме". И купец растерялся, увидя ее ум и нежность  ее  разговора,  и
сказал про себя: "Прав был бедуин в том, что говорил!" А Нузхат-аз-Заман
вспомнила своего брата, больного, на чужой стороне,  и  свою  разлуку  с
ним, когда он был нездоров, и не знала она, что с ним  случилось.  И  ей
вспомнилось, как произошло у нее это дело с бедуином и что она далеко от
матери и отца и своего царства, и слезы побежали по ее щекам, и  она  не
стала сдерживать их потока и произнесла такие стихи:
   "Где б ты ни был, храпим да будешь Аллахом
   О ушедший, но в сердце вечно живущий!
   И да будет Аллах к тебе всюду близок,
   Охраняя от бед тебя и несчастий.
   Скрылся ты, и глаза мои так тоскуют,
   И струятся, и как еще, мои слезы.
   Если б знать мне, в каком краю и стране ты
   Обитаешь, в каком дому или стане!
   Если жизни ты воду пьешь, свеж, как роза,
   Мне напитком лишь горькие служат слезы.
   Если спишь ты когда-нибудь, знай, что уголь
   Ночи долгой лежит меж мною и постелью.
   Мое сердце все вынесет, - не разлуку -
   Все другое снести ему уж не тяжко".
   Услыхав сказанные ею стихи, купец заплакал  и  протянул  руку,  чтобы
утереть слезы с ее щек, но она закрыла лицо и сказала: "Берегись  этого,
господин!"
   А кочевник сидел и смотрел на нее, когда она закрыла лицо  от  купца,
хотевшего утереть слезы на ее щеке. И он подумал, что  девушка  не  дает
ему себя осмотреть, и, вскочив, подбежал к  ней  с  верблюжьим  поводом,
бывшим у него, и поднял руку и ударил ее по плечам, и удар оказался  так
силен, что она упала на землю вниз лицом. И камешек на земле попал ей  в
бровь и пробил ее, так что кровь потекла по ее  лицу,  и  она  испустила
громкий крик и почти лишилась сознания, и заплакала, и купец заплакал  с
нею. "Я непременно куплю эту девушку, хотя бы ценою ее было столько  зо-
лота, сколько в ней веса. Я избавлю ее от этого  злодея!"  -  воскликнул
купец. И он принялся ругать бедуина, а девушка была  в  бесчувствии.  И,
придя в себя, она вытерла с лица слезы и кровь  и  повязала  голову,  и,
подняв взор к небу, стала взывать к своему владыке с  опечаленным  серд-
цем. И она произнесла:
   "О, сжальтесь над благородною,
   Что в притесненье низкой стала.
   И плачет, и слез потоки льет,
   И молвит: "Не спастись от рока!"
   А кончив эти стихи, она обратилась к купцу и сказала ему тихим  голо-
сом: "Ради Аллаха, не оставляй меня у этого злодея, который не знает Ал-
лаха великого! Если я проведу у него эту ночь, я убью себя своей  рукой.
Избавь же меня от него, Аллах избавит тебя от огня геенны". И купец под-
нялся и сказал бедуину: "О шейх арабов, эта девушка не то, что тебе нуж-
но; продай мне ее за сколько хочешь". - "Бери ее, - отвечал бедуин, -  и
давай плату за нее, а не то я ее отведу на кочевье и заставлю  ее  соби-
рать навоз и пасти верблюдов". - "Я дам тебе пятьдесят тысяч динаров", -
предложил купец, но бедуин ответил: "Аллах великий поможет!" -  "Семьде-
сят тысяч динаров", - сказал купец. "Аллах поможет! - отвечал бедуин,  -
это меньше денег, затраченных на нее. Она съела у меня ячменных  лепешек
на девяносто тысяч динаров". - "И ты, и твоя семья, и твое племя за  всю
жизнь не съели на тысячу динаров ячменя! - воскликнул купец. -  Я  скажу
тебе одно слово, и если ты не согласишься, укажу на тебя наместнику  Да-
маска, и он возьмет у тебя девушку силой". - "Говори", - молвил  бедуин,
и купец сказал: "За сто тысяч динаров". - "Я продал ее тебе за такую це-
ну и считаю, что купил на эти деньги соли", - сказал бедуин. И,  услышав
это, купец рассмеялся и пошел в свое убежище и принес ему деньги. Он от-
дал их бедуину, и тот взял их, думая про себя: "Обязательно съезжу в Ие-
русалим; может быть, я найду ее брата, и привезу его и продам", а  потом
он сел и ехал, пока не прибыл в Иерусалим" Он отправился в хан и спросил
о ее брате, но не нашел его - и вот то, что с ним было. Что же  касается
купца и Нузхат-аз-Заман, то  купец,  получив  девушку,  накинул  на  нее
кое-что из своей одежды и пошел с ней в свое жилище..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Пятьдесят восьмая ночь

   Когда же настала пятьдесят восьмая ночь, она сказала: "Дошло до меня,
о счастливый царь, что купец, получив Нузхат-аз-Заман от бедуина,  пошел
с нею в свое жилище и одел ее в роскошнейшие одежды. А потом он взял  ее
и отправился с нею на рынок, где набрал ей драгоценностей, какие она по-
желала, и, сложив их в кусок атласа, положил его перед Нузхат-аз-Заман и
сказал: "Все это для тебя. И я хочу только, чтобы ты,  когда  я  приведу
тебя к султану, наместнику Дамаска, осведомила его о иене, за которую  я
тебя купил (пусть этого было мало за один твой ноготь!). А когда ты ока-
жешься у него и он купит тебя у меня, расскажи ему, что я для тебя  сде-
лал, и попроси у него для меня султанскую  грамоту  с  рекомендацией.  Я
отправлюсь с нею к его отцу, владыке Багдад", Омару ибн ан-Нуману, и  он
не позволит брать с меня пошлины за материю и за все, чем я буду  торго-
вать".
   Услышав его слова, Нузхат-аз-Заман заплакала и зарыдала, и купец ска-
зал ей: "О госпожа, я вижу, что всякий раз, как я вспоминаю  о  Багдаде,
твои глаза льют слезы. У тебя там есть кто-нибудь, кого ты любишь?  Если
это купец или кто иной, расскажи мне о нем; я знаю всех, кто там есть, и
купцов и других. А если хочешь послать письмо, я ему  доставлю  его".  -
"Клянусь Аллахом, у меня там нет знакомых, ни купцов, ни других, я  знаю
только царя Омара ибн ан-Нумана, владыку Багдада", - отвечала девушка.
   И, услышав ее слова, купец засмеялся и очень обрадовался и воскликнул
про себя: "Клянусь Аллахом, я достиг того, чего  желаю!  А  тебя  раньше
предлагали ему?" - спросил он. "Нет, но я  воспитывалась  вместе  с  до-
черью, - отвечала девушка. - Я  была  ему  дорога,  и  он  оказывал  мне
большое уважение. И если ты желаешь, чтобы царь Омар ибн ан-Нуман  напи-
сал тебе то, что ты хочешь, принеси мне чернильницу и перо, и  я  напишу
для тебя письмо, а ты, как войдешь в город Багдад, вручи это  письмо  из
рук в руки царю Омару ибн ан-Нуману и скажи ему: "Твою невольницу,  Нуз-
хат-аз-Заман, попирали превратности дней и ночей, так что  она  продава-
лась из места в место. Она передает тебе привет". А если он спросит тебя
обо мне, скажи ему, что я у наместника Дамаска".
   И купец удивился ее красноречию, и его любовь к ней  увеличилась.  "Я
думаю, - сказал он, - что люди  обманули  твой  ум  и  продали  тебя  за
деньги. Хранишь ли ты в памяти Коран?" - "Да, - отвечала девушка, - и  я
знаю философию и врачеванье и введение в науку и "Изъяснение" врача  Га-
лена [119] на "Афоризмы" Гиппократа, и я  его  тоже  толковала.  Я  читала
"Тезкире", изъясняла "Бурхан", читала "Трактат о простых лекарствах" ибн
аль-Байтара [120], рассуждала о "Мекканском Каноне" ибн Сины,  разгадывала
загадки, чертила фигуры, рассуждала о геометрии и хорошо усвоила  анато-
мию. Я читала книги шафиитов [121], предания и грамматику, вела  прения  с
учеными и рассуждала обо всех науках, и я сильна в логике,  красноречии,
счете и составлении календарей, знаю духовные науки и время  молитвы,  и
уразумела все эти науки".
   Потом Нузхат-аз-Заман сказала купцу: "Принеси мне чернильницу и бума-
гу! Я напишу письмо, которое поможет тебе в твоем путешествии и  избавит
тебя от нужды в подорожных".  И,  услышав  эти  слова,  купец  закричал:
"Прекрасно, прекрасно! О, счастье того, в чьем дворце ты будешь!" А  по-
том он взял чернильницу, бумагу и медный калам и принес ей все это,  по-
целовав землю из уважения к ней. И Нузхат-аз-Заман взяла свиток и  калам
и написала такие стихи:
   "Я вижу, что сон бежит, летя от очей моих;
   Не ты ли бессоннице глаза научил мои?
   Зачем, коль тебя я вспомню, в сердце огонь горит?
   Всегда ли влюбленный так любовь вспоминал свою?
   Аллах наши дни вспои, что сладостны были так!
   Ушли! Но их сладостью не сыто желание.
   Я ветер с мольбой прошу, ведь ветер песет всегда
   От страсти безумному из стран ваших новости,
   Вам любящий сетует, лишенный защитника!
   Разлука вершит дела, и камень дробящие".
   А потом, кончив писать эти стихи, она написала такие слова:
   "Говорит та, которую уничтожили думы и истощила  бессонница,  в  чьем
мраке не найти огня, и не отличает она ночи ото дня, ворочаясь  на  ложе
разлуки и насурьмянясь иглой бессонницы. И наблюдает она звезды и  прон-
зает взором мрак, и растаяла она от дум и от истощения, и долог  рассказ
о ее положении, и нет ей помощника, кроме слез".
   И она написала такие стихи:
   "Если заворкует голубь утром в ветвях густых,
   Шевелится уж во сне убийца - тоска моя.
   И только вздохнет, тоскуя, страстно стремящийся
   К любимым, уже сильней становится грусть моя"
   На страсть я тем сетую, в ком нет ко мне милости.
   Как часто душа и плоть любовью разлучены!"
   А затем глаза ее пролили слезы, и она написала такое двустишие:
   "Любовь извела тоской в разлуки день тело мне:
   Когда разлучились мы - расстался мой глаз со сном.
   Я телом так худ, что хоть и муж я, но видеть ты
   Едва ли могла б меня, не слыша речей моих".
   И она пролила из глаз слезы  и  затем  написала  внизу  квитка:  "Это
письмо от той, кто вдали от близких и родных, от опечаленной  сердцем  и
душой Нузхат-аз-Заман. А потом она свернула свиток и подала его купцу, и
тот взял его и поцеловал, и, узнав, что в нем написано, он обрадовался и
воскликнул: "Да будет превознесен тот, кто придал тебе образ..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

   Пятьдесят девятая

   Когда же настала пятьдесят девятая ночь, она сказала: "Дошло до меня,
о счастливый царь, что Нузхат-аз-Заман написала письмо и подала его куп-
цу, а тот взял его и прочел и, узнав его содержание, воскликнул: "Да бу-
дет превознесен тот, кто придаст тебе образ!"
   И он стал оказывать ей еще большее уважение и целый день  был  с  нею
ласков; когда же приблизилась ночь, он пошел на рынок, принес кое-чего и
накормил девушку, а потом он пошел с нею в баню и, приведя к ней  банщи-
цу, сказал: "Когда кончишь мыть ей голову, одень ее в  одежды  и  пришли
сказать мне об этом". И банщица отвечала:
   "Слушаю и повинуюсь!" А купец принес девушке кушаний и плодов и  све-
чей и поставил все эта на скамейку в бане, и, когда банщица кончила мыть
девушку, она надела на нее одежду, и Нузхат-аз-Заман вышла из бани и се-
ла на скамейку в предбаннике, а банщица послала  уведомить  ее.  И  Нуз-
хат-аз-Заман выйдя, увидала, что столик с едой уже подан, и они с банщи-
цей поели плодов и кушаний, а остаток отдали рабочему в бане и  сторожу.
Потом девушка проспала до утра, а купец переночевал в стороне от нее,  в
другом месте. А проснувшись, он разбудил  Нузхат-аз-Заман  и  принес  ей
тонкую рубашку. И он взял головной платок в  тысячу  динаров  и  вышитое
платье из турецких одежд, и сапожки, расшитые червонным золотом  и  уни-
занные жемчугом и драгоценными камнями, а в уши девушки он вдел  золотые
кольца в тысячу динаров, украшенные жемчугом. Он надел ей на шею,  между
грудями, золотое ожерелье, и цепь из амбры, спускающуюся ниже груди,  до
пупка, а на этой цепи было десять шариков и девять полумесяцев, и посре-
дине каждого полумесяца был оправленный рубин. И эта цепь стоила три ты-
сячи динаров, а каждый шар - двадцать тысяч дирхемов, и  вся  одежда,  в
которую купец облачил девушку, обошлась в большие деньги.
   И, одев ее, купец приказал ей украситься, и она убралась в лучшие ук-
рашения, и опустила на глаза покрывало, и пошла, а купец  пошел  впереди
нее, и когда люди увидали ее, они были ошеломлены ее красотой и  говори-
ли: "Благословен Аллах, лучший из творцов! Счастье тому, у кого эта  де-
вушка". И купец шел, а Нузхат-аз-Заман шла сзади, пока  он  не  вошел  к
султану Шарр-Кану, а войдя к нему, он поцеловал землю меж его рук и ска-
зал: "О счастливый царь, я привел тебе в подарок девушку, диковинную  по
качествам, которой нет равных в наше время; она обладает и  прелестью  и
милостью!" - "Дай мне увидеть ее воочию", - сказал царь. И купец вышел и
привел девушку, и она шла за ним, пока он не  поставил  ее  перед  царем
Шарр-Каном.
   И когда тот увидел ее, кровь устремилась к родной  крови,  хотя  Нуз-
хат-аз-Заман покинула его, когда была маленькой и он не видал ее; только
через некоторое время после ее рождения он  услышал,  что  у  него  есть
сестра, по имени Нузхат-аз-Заман, и брат, по имени Дау-аль-Макан, и воз-
ненавидел их обоих, боясь, что они отнимут у него царство. Вот почему он
мало знал о них. А купец, подведя к нему девушку, сказал: "О царь време-
ни, она чудо красоты и прелести, так что нет ей соперниц в ее  время,  и
при этом она знает все пауки, и светские, и гражданские,  и  точные".  -
"Возьми за нее столько, за сколько ты ее купил, и оставь ее, и иди своей
дорогой", - сказал царь купцу. И тот ответил: "Слушаю  и  повинуюсь,  но
напиши указ, чтобы мне никогда не платить десятины с моих товаров". - "Я
сделаю это прежде всего, - молвил царь, - но скажи мне, сколько ты отве-
сил в уплату за нее?" - "Я отвесил за нее сто тысяч динаров и  надел  на
нее одежд на сто тысяч динаров", - ответил купец. И, услышав  это,  царь
сказал: "Я дам тебе за нее больше этого""
   И затем он позвал своего казначея и  сказал  ему:  "Дай  этому  купцу
триста двадцать тысяч динаров, - пусть ему будет сто двадцать тысяч  ди-
наров прибыли". А потом султан Шарр-Кан призвал четырех судей  и  вручил
купцу деньги в их присутствии, а судьям он сказал: "Беру вас в  свидете-
ли, что я освободил эту невольницу и желаю взять ее  в  жены".  И  судьи
составили свидетельство об ее освобождении,  а  потом  они  написали  ее
брачную запись, и царь бросал на головы присутствующих  золото  во  мно-
жестве, и слуги и евнухи подбирали деньги, которые царь кидал им.
   А после этого царь Шарр-Кан велел написать  купцу  указ,  вручив  ему
сначала деньги, и написал постановление на вечные времена, чтобы ему ни-
когда не платить со своей торговли ни десятины, ни пошлины, и чтобы ник-
то во всем царстве не причинил ему зла. И затем он велел дать ему  вели-
колепную одежду..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Ночь, дополняющая до шестидесяти

   Когда же настала ночь, дополняющая до шестидесяти, она сказала: "Дош-
ло до меня, о счастливый царь, что царь Шарр-Кан приказал написать купцу
указ, вручив ему сначала деньги, и написал постановление на вечные  вре-
мена, чтобы ему не платить со своей торговли десятины и  чтобы  никто  в
царстве не причинил ему зла, и велел дать ему великолепную одежду. И все
ушли, и у него остались только судьи и купец. И Шарр-Кан сказал  судьям:
"Я хочу, чтобы вы послушали речи этой девушки, указывающие на ее образо-
ванность и знания и осведомленность во всем, о чем говорил этот купец, и
проверили истинность его слов". - "Это не плохо", -  ответили  судьи.  И
царь велел опустить занавес, чтобы закрыть себя и тех, кто был с ним, от
девушки и сопровождающих, и все женщины, бывшие с девушкой за занавесом,
начали поздравлять ее и целовать ей руки и ноги, узнав,  что  она  стала
женой царя, а затем они принялись  ходить  вокруг  нее  и  сняли  с  нее
платье, облегчив ее от тяжести одежд, и смотрели на ее  красоту  и  пре-
лесть. И жены эмиров и везирей прослышали, что царь  ШаррКан  купил  не-
вольницу, которой нет равной по красоте, знанию и мудрости  и  искусству
считать и что она объяла все пауки, и царь отвесил в уплату за нее трис-
та двадцать тысяч динаров.
   И он освободил ее и написал свой брачный договор с ней, и призвал че-
тырех судей для испытания девушки, чтобы она им ответила на то, о чем ее
спросят, вступив с всю в диспут.
   И женщины отпросились у своих мужей и пошли во дворец, где была  Нуз-
хат-аз-Заман и, войдя к ней, они увидели, что евнухи стоят перед нею.  И
когда Нузхат-азЗаман увидела жен эмиров, везирей и вельмож, которые вхо-
дили к ней, она поднялась на ноги и пошла  им  навстречу,  а  невольницы
встали сзади нее, и она встретила женщин словами: "Добро пожаловать!"  -
и улыбнулась им в лицо, пленив их сердца, а затем она обещала им великие
блага, и рассадила их по местам, словно она воспитывалась вместе с ними.
И они удивились, как она умна и образованна при своей прелести и  красо-
те, и говорили одна другой: "Это не невольница! Нет, это  царевна,  дочь
царя!"
   И они сидели, возвеличивая ее сан, и говорили ей:
   "О госпожа, наш город озарен тобою, и ты оказала почет нашей местнос-
ти и стране и родине и царству. И это горство - твое царство, и дворец -
твой дворец, и мы все - твои невольницы. Ради Аллаха, не лишай нас твоих
милостей и лицезрения твоей красоты!" И девушка поблагодарила их за это.
   И при всем том занавеска была опущена, отделяя ее и женщин, бывших  с
нею, от царя Шарр-Кана, четырех судей и купца, которые  сидели  рядом  с
царем. И царь Шарр-Кан позвал ее и сказал: "О  царица,  великая  в  свое
гремя, этот купец приписывает тебе знания и образованность и утверждает,
что ты сведуща во всех науках, даже и щуке о звездах. Дай  нам  услышать
что-нибудь из того, о чем ты упоминала этому купцу, и  изложи  из  этого
немного глав".
   Услышав его слова, девушка сказала: "Слушаю и повинуюсь, о царь! Пер-
вая глава - о делах управления и достоинствах царей и о том, что подоба-
ет вершителям судеб и какие должно иметь им  качества,  угодные  Аллаху.
Знай, о царь, что хорошие свойства права объединены в делах веры и мирс-
кой жизни. Никто не достигнет вершин иначе, как через жизнь долгую,  ибо
она - прекрасный путь к будущей жизни, а  обстоятельства  дальнего  мира
украшаются деяниями его обитателей; занятия же людей делятся  на  четыре
разряда: властвование, торговля, земледелие и ремесла.
   Властвующему приличествует совершенное умение управлять и  безошибоч-
ная проницательность, ибо властьстержень благополучия в  здешней  жизни,
она есть путь к жизни будущей. Аллах великий предназначил жизнь для  ра-
бов своих, подобно запасам для путника, помогающим достичь цели. И  над-
лежит всякому человеку брать от нее в той мере, чтобы приблизиться к Ал-
лаху, и не следовать к Этом своей душе и своим страстям. И если бы  люди
брали от благ мира по справедливости, наверное бы  прекратились  распри;
но люди захватывают их насилием, следуя своим страстям, так возникают из
увлечений их тяжбы. И нужен им поэтому властитель, чтобы устанавливал он
справедливость между ними и устраивал их дела. И если бы царь не удержи-
вал людей друг от друга, сильный наверно одолел бы слабою.
   Говорил Ардешир: [122] "Вера и власть - близнецы, вера -  сокровище,  а
власть - страж". Установления веры и умы людей указывают, что людям над-
лежит назначить власть, которая защищала бы обиженною от обидчика и ока-
зывала бы справедливость слабому против сильного, сдерживая злобу  прес-
тупных и насильников.
   И знай, о царь, что каковы достоинства султана, таково и время.
   Сказал посланник Аллаха, - да благословит его Аллах и да  приветству-
ет: "Если два сословия среди людей праведны, - и люди будут праведны,  а
если они не праведны, то неправедны и люди, - это ученые и эмиры".
   Сказал некий мудрец: "Царей  бывает  три  рода:  царь  благочестивый,
царь, оберегающий святыни, и царь, предающийся  страстям.  Что  до  царя
благочестивого, то он понуждает подданных следовать их вере, и ему долж-
но быть благочестивей всех, так как он тог, чьему  примеру  подражают  в
делах благочестия. И людям надлежит повиноваться его велениям, согласным
с законами; он не должен ставить гневного на то  же  место,  что  и  до-
вольного, будучи покорен судьбе.
   А царь, охраняющий святыни, - тот печется о делах мирских и  о  делах
веры, заставляет людей следовать закону и блюсти человечность. Он должен
соединять в руках меч и перо, ибо кто отступит от начертанного пером,  -
оступится нога его. И царь выпрямляет искривленное острием меча и  расп-
ространяет справедливость среди всех тварей.
   Что же до царя, предающегося страстям, то  нет  у  него  веры,  кроме
удовлетворения своей страсти, и не страшится он  гнева  своего  владыки,
давшего ему власть. Исход же царства его -  уничтожение,  а  предел  его
преступлений - обитель гибели.
   Сказали мудрецы: "Царь нуждается во многих людях, а люди нуждаются  в
одном человеке. Поэтому необходимо ему знать их качества, чтобы  мог  он
привести разногласия их к согласию и объять их своей  справедливостью  и
осыпать их милостями". И знай, о царь, что Ардешир, называемый Джамр Ше-
дид [жаркий уголь.] (а он третий из царей персов), покорил все области и
разделил их на четыре части. И он сделал себе поэтому четыре  перстня  -
по перстню на каждую часть своего царства. И первый перстень  был  перс-
тень моря, стражи и охраны, и он написал на нем: "Власть"; второй  перс-
тень был перстень подати и сбора денег, и он написал на нем:  "Процвета-
ние"; третий перстень был перстень продовольствия, и на нем было написа-
но: "Изобилие", а четвертый перстень был перстень жалоб, и на нем он на-
писал: "Справедливость". И эти обычаи остались и утвердились  у  персов,
пока не появился ислам.
   Хосрой написал своему сыну, который был во главе его войска: "Не будь
слишком щедр к своему войску, - оно перестанет нуждаться в тебе..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Шестьдесят первая ночь

   Когда же настала шестьдесят первая ночь, она сказала: "Дошло до меня,
о счастливый царь, что Хосрой написал своему сыну: "Не будь слишком щедр
к своему войску, - оно перестанет нуждаться в тебе. И  не  стесняй  его,
чтобы оно не стало тяготиться тобою. Одаряй его даром умеренным  и  наг-
раждай его милостиво; при изобилии будь щедр к не стесняй в беде ".
   Рассказывают, что один араб-кочевник пришел к альМансуру [123] и сказал
ему: "Мори свою собаку голодом, и она пойдет  за  тобою".  И  аль-Мансур
разгневался на араба, услышав эго от него, но Абуль-Аббас ат-Туси сказал
ему: "Я боюсь, что кто-нибудь другой махнет ей лепешкой и она пойдет  за
ним и оставит тебя", И гнев альМансура утих, и он понял, что  это  слово
безошибочное, и велел дать арабу подарок.
   Знай, о царь, что халиф Абд-аль-Мелик ибн Мерван написал своему брату
Абд-аль-Азизу, когда отправил его в Египет: "Наблюдай за твоими  писцами
и за придворными. Писцы скажут тебе о положении, от придворных ты  узна-
ешь дворцовые обряды, а уходящий от тебя познакомит тебя с  твоим  войс-
ком".
   Когда Омар ибн аль-Хаттаб [124], - да будет доволен им Аллах! - нанимал
слугу, он ставил ему четыре условия: "Не ездить на вьючных  лошадях,  не
носить тонких одежд, не проедать военной добычи и не откладывать  молит-
вы". Сказано: нет богатства лучше разума; нет разума лучше предвидения и
рассудительности; нет пользы, равной поддержке свыше; нет торговли, рав-
ной добрым делам; нет прибыли, равной награде  Аллаха;  нет  благочестия
выше соблюдения предела закона; нет  знания,  равного  размышлению;  нет
подвижничества выше исполнения предписаний веры; нет веры выше скромнос-
ти; нет расчета выше смирения и нет чести выше знания. Береги  голову  с
тем, что она содержит, и тело с тем, что оно вмещает, и почни о смерти и
испытании.
   Сказал Алий [125], - да почтит Аллах лик его: "Бойтесь дурных женщин  и
будьте от них настороже. Не советуйтесь с ними в делах, но не  скупитесь
на милость к ним, чтобы они не пожелали учинить  козни".  И  сказал  он:
"Кто оправит умеренность, тот смутится умом". И ему принадлежат  изрече-
ния, которые мы приведем, если захочет великий Аллах.

   Говорил Омар, - да будет доволен им Аллах: "Женщин бывает  три  рода:
жена, предавшаяся Аллаху, богобоязненная, любящая и плодовитая, помогаю-
щая мужу против судьбы и не помогающая судьбе против мужа; и другая, что
печется о дитяти, но не больше того; и третья - цепь, которую Аллах нак-
ладывает на чью хочешь шею. Мужчин бывает также три рода: муж  разумный,
когда он действует согласно своему мнению; и другой - разумней его,  ко-
торый, если случится с ним чтонибудь, последствий чего он не знает, идет
к людям, правильно мыслящим, и поступает по их совету; и третий -  нере-
шительный, не знающий прямого пути и не подчиняющийся наставнику.
   Справедливость необходима во всех вещах, даже невольницы нуждаются  в
справедливости; приводят же как пример  разбойников  с  дороги,  которые
постоянно обижают людей; если бы они не были справедливы друг к другу  и
не соблюдали правил при дележе, их порядок наверно бы нарушился.  Говоря
кратко, владыка благородных качеств - великодушие и благонравие,  и  как
прекрасны слова поэта:
   Дарами и кротостью над племенем юноша
   Царит, и легко тебе ему быть подобным.
   А другой сказал:
   Устойчивость - в кротости, величье - в прощении,
   Спасенье - в правдивости для тех, кто правдивым был.
   Кто хочет хвалу снискать деньгами, пусть будет тот
   В ристании щедрости всегда впереди других.
   И затем Нузхат-аз-Заман  говорила  об  управлении  парей,  пока  при-
сутствующие не сказали: "Мы не видели никого, кто бы рассуждал об управ-
лении так, как эта девушка. Быть может, она  скажет  нам  что-нибудь  об
ином предмете".
   И Нузхат-аз-Заман услышала и поняла, что они сказали, и молвила: "Что
же до отдела о вежестве, то это обширное поле, ибо  в  вежесгве  слияние
всех совершенства.
   Случилось, что к Муавии [126] вошел один из ею сотрапезников и упомянул
о жителях Ирака и их здравых суждениях. А жена Муавии Мейсун,  мать Язи-
да,  слушала их  разговор. И когда он ушел,  она сказала:  "О повелитель
правоверных, мне  хотелось бы,  чтобы ты разрешил людям из Ирака войти к
тебе и  поговорить  с тобою,  а я послушаю их речи". - "Посмотрите,  кто
есть у дверей",  - сказал Муавия, и ему ответили: "Бену-Темим". - "Пусть
войдут", - молвил халиф.
   И они вошли, и с ними был аль-Ахиф  ибн  Кайс  [127].  (Подойди  ближе,
Абу-Бахр, - сказал Муавия (а он велел опустить занавеску, чтобы и Мейсун
могла слушать их). - О Абу-Бахр, что ты мне посоветуешь?" - спросил  он.
И аль Ахнар ответила: "Разделяй волосы пробором, подстригай усы,  подре-
зай ногти, выщипывай волосы под мышками, брей лобок, и всегда употребляй
зубочистку - в этом семьдесят две добродетели. И пусть омовение в пятни-
цу будет очищением от того, что было между двумя пятницами..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Шестьдесят вторая ночь

   Когда же настала шестьдесят вторая ночь, она сказала: "Дошло до меня,
о счастливый царь, что аль-Ахнаф ибн Кайс сказал Муавии, когда тог спро-
сил его: "И всегда употребляй зубочистку, ибо в этом семьдесят две  доб-
родетели, а омовение в пятницу - очищение от того, что было между  двумя
пятницами". - "А что ты посоветуешь  себе  самому?"  -  спросил  Муавия.
"Ступать ногами по земле, передвигать их, не торопясь,  и  наблюдать  за
ними оком", - ответил аль-Ахнаф. А Муавия продолжал: "Как ты поступаешь,
когда входишь к людям из твоего племени,  стоящим  ниже  эмиров?"  -  "Я
скромно склоняю голову, приветствую первый, оставляю то, что меня не ка-
сается, и мало говорю", - отвечал аль-Ахнаф.
   "А как ты поступаешь, входя  к  равным  себе?"  -  спросил  халиф.  И
аль-Ахнаф ответил: "Я слушаю, когда они говорят, и не нападаю, когда они
нападают". - "А как ты держишь себя, когда входишь к твоим повелителям?"
- "Я приветствую их, не делая знака, и жду ответа; если мне велят  приб-
лизиться, я приближаюсь, а если отдаляют  меня,  отдаляюсь",  -  ответил
аль-Ахнаф.
   И Муавия спросил: "Как ты поступаешь с твоей женой?" - "Уволь меня от
этого, повелитель правоверных", - сказал аль-Ахнаф. Но  Муавия  восклик-
нул: "Заклинаю тебя, расскажи мне!" И аль-Ахнаф сказал: "Я  обращаюсь  с
ней хорошо, проявляю к ней дружбу и щедро одаряю - ведь женщина  создана
из кривого ребра". - "А что ты делаешь,  когда  хочешь  познать  ее?"  -
спросил халиф. И аль-Ахнаф сказал: "Я говорю с ней, пока она сама не по-
желает, и целую ее, пока она не заволнуется, и если бывает то, о чем  ты
знаешь, я валю ее на спину. И когда капля утверждается в ее лоне, я  го-
ворю: "О боже, сделай ее благословенной и не  делай  ее  несчастной,  но
придай ей прекрасный образ". А потом я поднимаюсь с нее для  омовения  и
лью воду на руки, а затем обливаю тело и воздаю хвалу Аллаху за дарован-
ное мне благо". - "Ты отличился в ответе! - воскликнул Муавия.  -  Скажи
теперь о своих нуждах". - "Мне нужно, чтобы ты был богобоязнен, управляя
своими подданными, и  оказывал  им  равную  справедливость",  -  ответил
аль-Ахнаф и, поднявшись, удалился из покоев Муавии.  И  когда  он  ушел,
Мейсуп сказала: "Если бы в Ираке был  только  он,  этого  бы  Ираку  до-
вольно".
   А вот, - продолжала Нузхат-аз-Заман, - частила из того, что относится
к вежеству. Знай, о царь, что Муайкиб управлял казной  в  халифат  Омара
ибн аль-Хаттаба..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Шестьдесят третья ночь

   Когда же настала шестьдесят третья ночь, она сказала: "Дошло до меня,
о счастливый царь, что Нузхатаз-Заман говорила: "Знаю, о царь, что Муай-
киб управлял казной в халифат Омара ибн аль-Хаттаба,  и  случилось  так,
что он увидел сына Омара и дал ему дирхем из государственной  казны.  "Я
дал ему дирхем, - рассказывал он, - и ушел домой, и вот я сижу, и прихо-
дит ко мне посланный от Омара. И я испугался и отправился к нему и вдруг
вижу тот дирхем у него в руке. "Горе тебе, о Муайкиб, - сказал он мне, -
я нашел кое-что, касающееся твоей души". - "А  что  же  это,  повелитель
правоверных?" - спросил я, и он ответил: "В день воскресения  ты  будешь
тягаться за этот дирхем с народом Мухаммеда, да благословит его Аллах  и
да приветствует".
   Написал Омар Абу-Мусе аль-Ашари [128] письмо такого содержания:  "Когда
это мое письмо придет к тебе, отдай людям то, что им принадлежит, и дос-
тавь мне остальное", - и он это сделал. Когда же стал халифом Осман [129],
прибыл к нему с податью. И когда подать сложили  перед  Османом,  пришел
его сын и взял оттуда дирхем. И Зияд заплакал, а Осман спросил его: "По-
чему ты плачешь?" И Зад сказал: "Я доставил Омару то же самое,  и  когда
его сын взял дирхем, Омар велел отнять его у него, а твой сын взял, и  я
не видел, чтобы ему сказали что-нибудь или отняли у него дирхем". И  Ос-
ман отвечал: "А где ты встретишь подобного Омару?"
   Передавал Зейд ибн Аслам, что его отец говорил: "Однажды ночью шел  я
с Омаром, и мы подошли к пылающему огню. И Омар сказал  мне:  "Аслам,  я
думаю, это путники, измученные холодом. Пойдем к  ним".  И  мы  пошли  и
пришли к этим людям и увидели женщину, которая жгла огонь под  котелком,
а с ней были плачущие дети. И Омар сказал им: "Мир вам, люди  света  (он
не хотел сказать - "люди огня" [130], что с вами?" - "Нас  мучит  холод  и
мрак ночи", - ответила женщина. И Омар спросил: "А что плачут эти дети?"
- "От голода", - сказала женщина. "А что  это  за  котел?"  -  продолжал
Омар. "Я их успокаиваю этим, - ответила она, - и поистине Аллах  спросит
о них Омара ибн аль-Хаттаба в день воскресения". - "А откуда Омару знать
о них?" - воскликнул халиф. И женщина отвечала: "Как же он  вершит  дела
людей и пренебрегает ими!"
   И Омар обернулся ко мне, - продолжал Аслам, - и сказал: "Пойдем!" - и
мы поспешно пошли и пришли к Дому Расхода, и Омар взял куль муки и  кув-
шин жиру и сказал мне: "Взвали это на меня". - "Я понесу за тебя,  пове-
литель правоверных", - ответил я. Но Омар спросил: "А понесешь ты за ме-
ня мою тяжесть в день воскресения?"
   И я взвалил на него припасы, и мы поспешно пошли и бросили куль возле
женщины. А затем Омар взял немного муки и то  и  дело  говорил  женщине:
"Подай мне еще". И он раздувал огонь под котлом (а у него  была  большая
борода, и я видел, как дым выходит из просветов в ней), пока похлебка не
сварилась, и, взяв кусок жиру, кинул его туда и сказал  женщине:  "Корми
их, а я буду студить кушанье". И они ели до тех пор, пока не наелись до-
сыта, и Омар оставил ей остальную муку и, обращаясь ко мне, сказал: "Ас-
лам, я видел, что они плакали от голода, и мне не хотелось уйти, не  вы-
яснив, откуда свет, который я заметил..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Шестьдесят четвертая ночь

   Когда же настала шестьдесят четвертая ночь, она  сказала:  "Дошло  до
меня, о счастливый царь, что Нузхатаз-3аман говорила: "Говорят, что Омар
проходил мимо пастуха-невольника и стал у него торговать овцу, но пастух
сказал: "Они не мои". - "Ты тот, кого мне нужно!" - вскричал Омар и  ку-
пил этого пастуха и освободил его и воскликнул: "О боже, так же, как  ты
даровал мне малое освобождение, даруй мне освобождение величайшее".
   Говорят, что Омар ибн аль-Хаттаб кормил слуг молоком, а сам ел грубую
пищу, и одевал их в мягкое, а сам носил жесткое. Он давал людям, сколько
им следовало, и прибавлял им, одаряя их. Одному человеку он  дал  четыре
тысячи дирхемов и прибавил еще тысячу, и ему сказали: "Не  прибавишь  ли
ты своему сыну, как прибавил этому человеку?" - "Отец этого был тверд  в
день Охода" [131], - ответил Омар.
   Говорил аль-Хасан: "Омару принесли много денег, и к нему пришла Хафса
[132] и сказала: "Повелитель правоверных, а где доля твоих родственников?"
- "Хафса, - ответил  Омар,  -  Аллах  велит  не  забывать  о  доле  моих
родственников, но выдавать ее из денег мусульман, - это нет! О Хафса, ты
делаешь угодное твоей родине, но гневишь твоего отца!" И она ушла, воло-
ча подол.
   Говорил сын Омара: "В каком-то году я молил господа, чтобы он показал
мне моего отца, и, наконец, я увидел его, вытирающим со  лба  пот.  И  я
спросил его: "Каково тебе, батюшка?" - и он отвечал: "Если бы не милость
господа, твой отец наверное бы погиб".
   И затем Нузхат-аз-Заман сказала: "Послушай, о счастливый царь, второй
отдел первой главы: предание о последователях пророка и других праведни-
ках. Говорил аль-Хасан из Басры: "Не покидает душа человека здешнего ми-
ра без того, чтобы не сожалел он о трех вещах: что не  пользовался  тем,
что собрал, не достиг того, на что надеялся, и не заготовил  себе  много
запасов для путешествия, которое он предпринимает".
   Спросили Суфьяна: [133] "Может ли быть человек подвижником, когда у не-
го есть имущество?" И он сказал: "Да, если он стоек в испытаниях и  бла-
годарит Аллаха, будучи одаряем".
   Говорят, что когда к Абд-Аллаху ибн Шеддаду явилась смерть, он  приз-
вал своего сына Мухаммеда и стал наставлять его и сказал: "О сын мой,  я
вижу, что глашатай смерти воззвал ко мне. Тебе надлежит  быть  богобояз-
ненным, тайно и явно воздавать Аллаху благодарение и  быть  правдивым  в
речах: благодарение возвещает о приросте благ, а богобоязненность - луч-
ший запас, как сказал кто-то:
   Блаженства я в том, чтобы деньги собрать, не вижу,
   И тот лишь блажен, кто верит, страшась Аллаха"
   Боязнь Аллаха - лучший запас, по правде.
   И кто страшится, тем Аллах прибавит".
   Затем Нузхат-аз-Заман сказала: "Да послушает царь рассказы из второго
отдела первой главы". - "А что это за рассказы?" - спросили  ее.  И  она
сказала: "Когда Омар ибн Абд-аль-Азиз [134] стал халифом, он пришел к сво-
им родным и, взяв то, что у них было, сложил это в казну. Тогда  Омейяды
устремились к его тетке Фатиме, дочери Мервапа,  и  та  послала  сказать
ему: "Мне необходимо встретиться с тобою". И она приехала к нему  ночью,
и Омар помог ей сойти на землю и, когда она уселась, сказал ей:  "О  те-
тушка, говорить лучше тебе, так как нужда у тебя. Расскажи же  мне,  что
ты хочешь?" - "О повелитель правоверных, - отвечала она,  -  тебе  более
приличествует говорить, и суждение твое обнаруживает скрытые  мысли".  И
сказал тогда Омар ибн Абдаль-Азиз: "Аллах великий послал  Мухаммеда  как
милость одним и наказание другим; потом он избрал  для  него  пребывание
близ себя и взял его к себе..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

   Шестьдесят пятая ночь

   Когда же настала шестьдесят пятая ночь, она сказала: "Дошло до  меня,
о счастливый пары, что Нузхатаз-Заман говорила: "И сказал тогда Омар ибн
Абд-альАзиз: "Аллах послал Мухаммеда, - да благословит его  Аллах  и  да
приветствует! - как милость одним и наказание другим, а затем он  избрал
для него пребывание подле себя и взял его к себе, и оставил он людям ре-
ку, чтобы пить из нее. Потом стал халифом, после него, Абу-Бекр  Правди-
вый [135] и оставил реку такою, как она была, и делал то, что угодно Алла-
ху. За ним правил Омар и совершал деяния и был усерден  усердием,  непо-
сильным ни для кого. Но когда стал халифом Осман, он отвел от  реки  по-
ток, а потом правил Муавия, и он отвел от нее многие потоки, а также от-
водил их, после него, Язпд и сыны Мервана:  Абд-аль-Мелик,  аль-Валид  и
Сулейман, и большая река высохла. И вот власть пришла ко мне, и  я  хочу
сделать реку такою же, как она была".
   И Фатима сказала: "Я хотела только с тобой поговорить и побеседовать,
но если твои слова таковы, я ничего не сказку тебе". И она  вернулась  к
Омейядам и сказала им: "Вкусите последствия того, что вы сделали, пород-
нившись с Омаром".
   Говорят, что когда к Омару ибн Абд-аль-Азизу явилась смерть, он  соб-
рал своих детей вокруг себя, и Маслам а ибн Абу-аль-Мелик сказал ему: "О
повелитель правоверных, как ты оставляешь своих детей  бедняками,  когда
ты их пастырь? Никто не мешает тебе, пока  ты  жив,  дать  им  из  казны
столько, чтобы им было довольно, и так лучше, чем оставить это  правите-
лю, следующему за тобой".
   И Омар посмотрел на Масламу взором гневного и удивленного  и  сказал:
"О Маслама, я отказывал им в дни нашей жизни, так как же мне  быть  нес-
частным из-за них после смерти? Среди моих сыновей одни - мужи, покорные
Аллаху великому, и Аллах устроит их дела, другие - ослушники, и я не та-
ков, чтобы помогать им в их ослушании. О Маслама, я присутствовал с  то-
бою при погребении одного из сынов Мервана, и сои отягчил мои глаза близ
пего, и я увидел во сне, что он подвергся одному  из  наказаний  Аллаха,
великого, славного. И это ужаснуло и устрашило меня, и я дал обет  Алла-
ху, что не буду поступать, как поступал он, если получу  власть.  Я  был
усерден в этом в течение моей жизни и надеюсь, что  получу  прошение  от
моего господа.
   Говорил Маслама: "Один человек скончался, и я был на его  погребении.
Когда погребение окончилось, сои отягчил мои глаза, и я увидел, в грезах
спящего, покойника в саду, где текут реки, и на нем белые одежды.  И  он
подошел ко мне и сказал: "О Маслама, ради подобного этому пусть действу-
ют действующие!" И вроде этого было сказано многое.
   Говорил кто-то из верных людей: "Я доил  овец  в  халифат  Омара  ибн
Абд-аль-Азиза, и однажды мне повстречался пастух, и  среди  его  овец  я
увидел волка или даже несколько волков. Я подумал, что это собаки  (а  я
раньше не видел волков), и спросил его: "Что ты делаешь с этими  собака-
ми?" - "Это не собаки, это волки", - отвечал он.
   "А разве волки не вредят скоту?" - спросил я. И пастух ответил: "Если
голова в порядке, то и тело в порядке".
   Говорил Омар ибн Абд-аль-Азиз проповедь на кафедре из глины, и, прос-
лавив Аллаха великого и восхвалив его, он сказал такие слова:  "О  люди,
будьте праведны втайне, чтобы были вы праведны с вашими  братьями  явно,
воздерживайтесь в земных делах и знайте, что нет между человеком и  Ада-
мом живого среди мертвых. Умер Абуаль-Мелик и те,  кто  до  него.  Умрет
Омар и те, кто после него. О повелитель правоверных, не подложить ли те-
бе подушку, чтобы ты немного оперся на нее?" -  сказал  ему  Маслама.  И
Омар ответил: "Я боюсь, что она будет грехом на моей шее в день  воскре-
сения".
   И он издал единый вопль и упал без памяти, и  Фатима  крикнула:  "Эй.
Мариам, эй, Музахим, эй, такое-то, посмотрите на этого человека!"
   И, подойдя, она стала лить на него воду и плакала, пока он не очнулся
от обморока, а очнувшись, он увидел, что женщина плачет, и  спросил  ее:
"Отчего ты плачешь, Фатима?" - "О  повелитель  правоверных,  -  отвечала
она, - я увидела тебя, повергнутого перед нами, и вспомнила, что ты  бу-
дешь повергнут после смерти перед Аллахом великим и оставишь этот мир  и
покинешь нас. Вот почему я плачу". - "Довольно, Фатима, ты превзошла ме-
ру! - сказал Омар и поднялся, но опять упал, и Фатима прижала его к себе
и воскликнула: "Ты мне За мать и отца, повелитель правоверных! Мы все не
смеем говорить с тобой".
   Потом  Нузхат-аз-Заман  сказала  своему  брату  Шарр-Кану  и  четырем
судьям: "Заключение второго отдела первой главы..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Шестьдесят шестая ночь

   Когда же настала шестьдесят шестая ночь, она сказала: "Дошло до меня,
о счастливый царь, что Нузхатаз-Заман говорила своему брату ШаррКану, не
узнавая его, в присутствии четырех судей и купца "Заключение второго от-
дела первой главы": "Случилось, что Омар ибн Абд-аль-Азиз  написал  соб-
равшимся на празднество: "А после славословил: беру в свидетели Аллаха в
священный месяц, в священном городе в день великого  паломничества  [136],
что я не виновен в обидах, причиненных вам, и во вражде  того,  кто  вам
враждебен, если я сделал это или имел такое намерение, или до меня дошло
сведение об этом, или что-либо из этого было мне  известно,  я  надеюсь,
что найдется возможность прощения. Но нет  от  меня  разрешения  обижать
других, ибо я буду спрошен о каждом обиженном. И  если  правитель  среди
моих правителей отступит от истины и поступит не по писанию и не по  ус-
тановлениям, не обязаны вы повиноваться ему, пока он не вернется к исти-
не.
   Говорил он, - да будет доволен им Аллах: "Я не хотел бы быть освобож-
денным от смерти, ибо это последнее, за что награждается правоверный".
   Говорил кто-то из верных людей: "Я прибыл  к  повелителю  правоверных
Омару ибн Абд-аль-Азизу, когда он был халифом, и увидел перед  ним  две-
надцать дирхемов. Он приказал положить их в казну, и я  сказал  ему:  "О
повелитель правоверных, ты ввергнул своих детей в  нищету  и  сделал  их
семьей, у которой ничего нет. Отчего ты не прикажешь  выдать  что-нибудь
им и тем, кто беден из членов твоего дома?" - "Подойди ко мне", - сказал
Омар.
   И когда я подошел к нему, он молвил: "Твои слова: "ты вверг своих де-
тей в нищету, дай же им что-нибудь и тем, кто беден из людей твоего  до-
ма", - неправильны, ибо Аллах мне преемник для моих детей, и для  бедных
членов моего дома, и он за них поручитель. Они же - мужи, либо страшащи-
еся Аллаха, - и тем Аллах найдет выход, - либо предавшиеся грехам,  а  я
не стану укреплять их в ослушании Аллаху".
   И затем он послал за детьми и призвал их к себе (а их было двенадцать
мужчин). И когда он увидел их, из глаз его полились слезы, и он  сказал:
"Поистине, ваш отец меж двух дел: либо вы будете богаты и отец ваш  вой-
дет в огонь, либо вы обеднеете и ваш отец войдет в рай. Но приятнее  ва-
шему отцу войти в рай, чем видеть вас богатыми. Уходите, да  храпит  вас
Аллах; я поручаю ваше дело Аллаху!"
   Говорил Халид ибн Сафван: "Правитель Ирака и  Йемена  Юсуф  ибн  Омар
сопровождал меня к халифу Хишаму ибн Абд-аль-Мелику. И я прибыл к  нему,
когда он выехал, вместе со своими близкими и слугами и остановился в од-
ном месте. И для него разбили шатер, и когда люди сели по местам, я  по-
дошел к халифу со стороны ковра и стал на  него  смотреть,  и  мой  глаз
встретил его глаз, и я сказал: "Да завершит Аллах свою милость  к  тебе,
повелитель правоверных, и да направит дела, на тебя возложенные, по пря-
мому пути, и да не примешает обиды к твоей радости. Я не нахожу для  те-
бя, повелитель правоверных, наставления,  более  красноречивого,  нежели
предание о царе, бывшем прежде тебя".
   И халиф сел прямо (а он сидел облокотившись) и сказал: "Подавай,  что
у тебя есть, ибн Сафван!"
   И тот начал: "О повелитель правоверных, один царь выехал, прежде  те-
бя, в один из предшествующих годов, в эту землю и спросил своих собесед-
ников: "Видели ли вы подобное тому, что есть у меня, и даровано ли кому-
нибудь то же, что даровано мне?" А подле него был переживший других  че-
ловек из "носителей доказательства, помогающих в истине и шествующих  по
ее стезе, и он сказал: "О царь, ты спросил о великом деле. Позволишь  ли
мне ответить?" - "Да", - сказал царь. И человек спросил: "Считаешь ли ты
то, что есть у тебя, непреходящим или преходящим?" - "Оно преходяще",  -
ответил царь. "Так почему же ты, как  я  вижу,  восторгаешься  тем,  чем
пользоваться ты будешь недолго, а ответчиком за это будешь долго, и  при
расчете за это уалатишь залогом?" - спросил тот человек. "Куда же бежать
и к чему стремиться?" - воскликнул царь. И человек ответил: "Пребывай  в
твоем царстве и действуй, повинуясь Аллаху великому, или надень рубище и
поклоняйся твоему господу, пока не придет твой срок.  А  когда  настанет
утро, я явлюсь к тебе. И этот человек, - продолжал Халид ибн  Сафван,  -
постучал на заре в дверь царя и видит, что тот сложил  с  себя  венец  и
снаряжается в странствие, - так подействовало на него  наставление  пра-
ведника. И Хишам ибн Абд-аль Мелик заплакал горьким плачем, так что омо-
чил себе бороду, и велел спять то, что на нем  было,  и  сидел  в  своем
дворце. И слуги и приближенные пришли к Халиду ибн Сафвану и сказали ему
"Так ты поступил с повелителем правоверных! Ты испортил ем)  наслаждение
и смутил ему жизнь".
   И затем Нузхат-аз-Заман сказала Шарр-Кану: "А сколько  в  этой  главе
наставлений! Поистине, я бессильна привести все, что есть в этой  главе,
за одну беседу..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Шестьдесят седьмая ночь

   Когда же настала шестьдесят седьмая ночь, она сказала: "Дошло до  ме-
ня, о счастливый царь, что Нузхатаз-Заман говорила Шарр-Кану:  "О  царь,
сколько еще в этой главе наставлений! Поистине, я не  в  силах  привести
все, что есть в этой главе за одну беседу. Но с течением  дней,  о  царь
времени, будет все хорошо".
   И судьи сказали: "О царь, эта девушка - чудо времени  и  единственная
жемчужина века и столетий. Мы не слышали о подобной ей во все времена  и
за всю нашу жизнь". И они простились с царем и ушли, и тогда ШаррКан об-
ратился к своим слугам и сказал им: "Принимайтесь за устройство  свадьбы
и тотчас готовьте кушанья всех родов". И они  сейчас  же  исполнили  его
приказанья и приготовили всякие кушанья, а Шарр-Кан велел женам  эмиров,
везирей и вельмож царства не уходить и присутствовать при открывании не-
весты и на свадьбе. И едва настал предвечерний час,  как  уже  разложили
скатерть со всеми кушаньями, какие желательны душе  и  усладительны  для
глаз - жарким, гусями и курами, и все люди ели, пока  не  насытились.  И
всем певицам в Дамаске было приказано прийти, а также старшим  невольни-
цам царя, умевшим петь, и все они явились во дворец. И когда пришел  ве-
чер и опустился мрак, зажгли свечи от ворот крепости  до  ворот  дворца,
справа и слева, и эмиры, везири и вельможи пошли перед царем Шарр-Каном,
а певицы и прислужницы взяли девушку, чтобы украсить ее и  одеть,  но  у
видели, что она не нуждается в украшении.
   А царь Шарр-Кан вошел в баню и, выйдя оттуда, сел на ложе, и  невесту
открывали перед ним в семи платьях, а потом с нее сняли одежды  и  стали
учить ее тому, чему учат девушек в ночь, когда  их  отводят  к  мужу.  И
ШаррКан вошел к ней и взял ее невинность, и она понесла от него в тот же
час и минуту и сообщила ему об этом. И  Шарр-Кан  сильно  обрадовался  и
приказал мудрецам записать день зачатия, а утром он сел  на  престол,  и
явились вельможи его царства и поздравили его. И Шарр-Кан призвал своего
личного писца и повелел ему написать письмо своему родителю,  Омару  ибн
ан-Нуману, о том, что он купил невольницу, умную и образованную, которая
объяла все отрасли мудрости и что он пришлет ее в Багдад, чтобы она  по-
сетила его брата Дау-аль-Макана и сестру, Нузхат-аз-Заман.  Он  написал,
что освободил девушку и составил свой брачный договор с нею, и  вошел  к
ней, и она понесла от него. И он восхвалил ее ум, а затем он послал при-
вет брату и сестре везиря Дандана и прочим эмирам. И он запечатал письмо
и отправил его к отцу с гонцом на почтовых. И  этот  гонец  отсутствовал
целый месяц, а потом вернулся с ответом и подал его Шарр-Кану.
   И Шарр-Кан взял его и прочитал и вдруг видит, - там  написано,  после
имени Аллаха: "Это письмо от растерявшегося и смущенного, который  поте-
рял детей и покинул родину, от царя Омара ибн ан-Нумана к сыну ШаррКану.
Знай, что после твоего отъезда мне стало тесно на земле, так  что  я  не
могу терпеть и не в состоянии хранить тайну. И это потому, что  я  уехал
на охоту и ловлю, а Дау-аль-Макан просился у меня отправиться в аль-Хид-
жаз, но я убоялся превратностей времени и не позволил ему ехать до буду-
щего или следующего за ним года. И когда я уехал на охоту и ловлю, я от-
сутствовал целый месяц..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Шестьдесят восьмая ночь

   Когда же настала шестьдесят восьмая ночь, она сказала: "Дошло до  ме-
ня, о счастливый царь, что  царь  Омар  ибн  ан-Нуман  говорил  в  своем
письме: "Когда я уехал на охоту и ловлю, я отсутствовал месяц и, возвра-
тившись, увидел, что твой брат и сестра взяли  немного  денег  и  тайком
отправились с паломниками в паломничество. И  когда  я  узнал  об  этом,
простор сделался для меня тесен и я стал, о дитя мое, ожидать  возвраще-
ния паломников, надеясь, что, может быть, твой брат и  сестра  придут  с
ними. И паломники вернулись, и я спросил о них, но никто ничего не расс-
казал мне. И я надел одежды печали, заложил свою душу и  лишился  сна  и
утопаю в слезах моих очей". И он написал такие стихи:
   "Ваш призрак уйти теперь по хочет на миг один,
   И в сердце отвел ему я место почетное.
   Надеюсь, вернетесь вы - не то я не прожил бы
   И мига, и призрак ваш один мне покой несет".
   И, между прочим, он написал в своем письме: "Л после привета  тебе  и
тем, кто с тобою, сообщаю тебе, что ты не должен быть небрежен, распыты-
вая новости, - это для нас позорно".
   И, прочтя письмо, Шарр-Кан опечалился за своего  отца  и  обрадовался
исчезновению сестры и брата, и взял письмо и вошел  к  своей  жене  Нуз-
хат-аз-Заман. А он не Знал, что это его сестра,  и  она  не  знала,  что
Шарр-Кан ее брат, хотя он все время посещал ее, ночью и  днем,  пока  не
прошли полностью ее месяцы.
   И она села на седалище родов, и Аллах облегчил ей разрешение, и у нее
родилась дочь. И Нузхат-аз-Заман послала за Шарр-Каном  и,  увидав  его,
сказала ему: "Вот твоя дочь, назови ее, как хочешь". - "У людей в обычае
давать своим детям имя на седьмой день после  их  рождения",  -  ответил
Шарр-Кан. И затем он нагнулся к своей дочери и поцеловал  ее  и  увидел,
что у нее на шее повешена жемчужина из тех трех жемчужин, которые царев-
на Абриза привезла из земли румов. И когда Шарр-Кан увидал, что эта жем-
чужина висит на шее его дочери, разум покинул его, и им овладел гнев. Он
вперил глаза в жемчужину и хорошо рассмотрел ее, а затем он взглянул  на
Нузхат-аз-Заман и спросил: "Откуда попала к тебе эта  жемчужина,  о  не-
вольница?"
   И, услышав от Шарр-Кана эти слова,  Нузхат-аз-Заман  воскликнула:  "Я
твоя госпожа и госпожа всех тех, кто находится во дворце! Я царица, дочь
царя, и теперь прекратилось сокрытие, и дело стало явным, и  выяснилось,
что Нузхат-аз-Заман дочь царя Омара ибн ан-Нумана". И когда Шарр-Кан ус-
лышал эти слова, на него напала дрожь, и он опустил голову к земле..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Шестьдесят девятая ночь

   Когда же настала шестьдесят девятая ночь, она сказала: "Дошло до  ме-
ня, о счастливый царь, что когда Шарр-Кан услышал эти слова, его  сердце
встревожилось, и лицо его пожелтело, и на него напала дрожь, и он  опус-
тил голову к земле. И, поняв, что Нузхат-аз-Заман и его сестра и они  от
одного отца, он лишился чувств, а очнувшись, он пришел в  изумление,  но
не осведомил царевну о себе. "О госпожа, - спросил он ее, - ты дочь царя
Омара ибн ан-Нумана?" - "Да", - отвечала она ему. И Шарр-Кан сказал  ей:
"Расскажи мне, почему ты рассталась со своим отцом и тебя продали?"
   И она рассказала ему обо всем, что с ней случилось, с начала до  кон-
ца: и как она оставила брата больным в Иерусалиме и как  бедуин  похитил
ее и продал купцу. И когда Шарр-Кан услышал это, он убедился,  что  Нуз-
хатаз-Заман его сестра и они от одного отца.
   "Как же это я женился на своей сестре! - подумал он. - Клянусь  Алла-
хом, мне необходимо выдать ее за кого-нибудь из моих придворных. А  если
что-нибудь выяснится, я скажу, что развелся с нею раньше,  чем  стал  ее
мужем, и выдам ее за старшего  из  придворных".  И,  подняв  голову,  он
вздохнул и сказал: "О Нузхат-азЗаман, ты действительно моя сестра.  И  я
скажу: "Прошу прощения у Аллаха за тот  грех,  в  который  мы  впали.  Я
Шарр-Кан, сын царя Омара ибн ан-Нумана". И Нузхатаз-Заман  взглянула  на
Шарр-Кана и хорошенько всмотрелась в него, и, узнав его, она почти лиши-
лась рассудка и с плачем стала бить себя по липу и воскликнула: "Нет мо-
щи и силы, кроме как у Аллаха! Мы впали в великий грех! Что делать и что
я скажу отцу и матери, когда они меня спросят: "Откуда у тебя эта дочь?"
- "Лучше всего, - сказал Шарр-Кан, - выдать тебя за  царедворца  и  дать
тебе воспитывать мою дочь у него, в его доме, чтобы никто не узнал,  что
ты моя сестра. Это предопределил нам Аллах великий ради  дела,  угодного
ему, и мы будем сокрыты, только если  ты  выйдешь  за  этого  царедворца
раньше, чем кто-нибудь узнает".
   И он стал ее уговаривать и целовать ее в голову, и она  спросила:  "А
как же мы назовем дочку?" А ШаррКан отвечал: "Назови ее Кудыя-Факан".  И
он выдал Нузхат-аз-Заман замуж за старшего царедворца и перевел ее в его
дом вместе с дочерью. И девочку воспитали на плечах невольниц  и  давали
ей питье и разные порошки.
   А брат Нузхат-аз-Заман, Дау-аль-Макан, был все это время с истопником
в Дамаске. И вот в какой-то день прибыл на почтовых гонец от царя  Омара
ибн ан-Нумана к царю Шарр-Кану, и с ним было  письмо.  И  Шарр-Кан  взял
письмо и прочитал, и в нем после имени Аллаха, стояло: "Знай, о  славный
царь, что я сильно опечален разлукою с детьми, так что лишился сна и ме-
ня не покидает бессонница. Я посылаю тебе это письмо. Сейчас же по  при-
бытии его приготовь нам деньги и подать и пошли с  ними  ту  невольницу,
которую ты купил и взял себе в жены. Я хочу ее видеть и услышать ее сло-
ва, так как к нам прибыла из земли румов старуха праведница и с нею пять
невольниц, высокогрудых дев. Они овладели науками и знанием и всеми  от-
раслями мудрости, которые надлежит знать человеку, - язык бессилен  опи-
сать все виды науки, добродетели и мудрости. И, увидав девушек, я  полю-
бил их великой любовью и захотел, чтобы они были в моем дворце и под мо-
ей властью, так как им не найдется равных у прочих царей.  И  я  спросил
старую женщину об их цене, и она мне ответила: "Я продам  их  только  за
подать Дамаска". Клянусь Аллахом, я не считаю, что это большая  цена  за
них (каждая из девушек стоит всех этих денег). И я согласился на  это  и
ввел их в мой дворец, и они находятся в моей власти. Поторопись же с по-
датью, чтобы женщина отправилась в свои земли, и пришли к нам  твою  не-
вольницу - пусть она состязается с девушками перед мудрецами. И если она
одолеет их, я пришлю ее к тебе и подать Багдада вместе с нею..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Ночь, дополняющая до семидесяти

   Когда же настала ночь, дополняющая до семидесяти, она сказала: "Дошло
до меня, о счастливый царь, что царь Омар ибн ан-Нуман говорил  в  своем
письме: "И пришли к нам твою невольницу, пусть она состязается с  девуш-
ками перед мудрецами, и если она победит их, я пришлю ее к тебе, а вмес-
те с нею подать Багдада".
   И когда Шарр-Кан узнал об этом, он обратился к своему зятю  и  сказал
ему: "Приведи невольницу, которую я дал тебе в жены!" И  Нузхат-аз-Заман
пришла, и Шарр-Кан ознакомил ее с письмом и сказал ей: "О сестрица,  что
ты думаешь об ответе?" - "Верное мнение - твое мнение", - ответила  Нуз-
хат-аз-Заман. А затем она, стосковавшаяся по близким и родине,  сказала:
"Отошли меня вместе с моим мужем, царедворцем, чтобы я могла  рассказать
отцу мою повесть и поведать о том, что произошло у меня с бедуином,  ко-
торый продал меня купцу, и сообщить ему, что купец продал меня  тебе,  а
ты выдал меня за царедворца после того, как освободил меня".
   И Шарр-Кан ответил: "Пусть будет так!" А  затем  он  взял  свою  дочь
Кудьш-Факан и отдал ее нянькам и слугам и принялся готовить подать,  ко-
торую он вручил царедворцу, приказав ему отправиться с  девушкой  и  по-
датью в Багдад.
   И Шарр-Кан назначил ему носилки, в которых бы он сидел, а для девушки
он назначил другие носилки. И царедворец ответил ему: "Слушаю и  повину-
юсь!" А ШаррКан снарядил верблюдов и мулов и написал письмо и отдал  его
царедворцу. Он простился со своей сестрой Нузхат-аз-Заман  (а  жемчужину
он у нее отобрал и повесил ее на шею своей дочери на цепочке из  чистого
золота); и царедворец  выехал  в  ту  же  ночь.  И  случилось  так,  что
Дау-аль-Макан и с ним истопник вышли прогуляться возле шатра. И они уви-
дели бактрийских верблюдов, нагруженных мулов и светильники  и  светящие
фонари. И Дау-аль-Макан спросил об этих тюках и их владельце, и ему ска-
зали: "Это подать Дамаска, и она едет к царю Омару ибн ан-Нуману, влады-
ке города Багдада". - "А кто предводитель  этого  каравана?"  -  спросил
Дау-аль-Макан. "Старший царедворец, что женился на девушке, которая пре-
успела в науке и мудрости", - сказали ему.
   И тут Дау-аль-Макан горько заплакал и задумался, вспоминая свою мать,
и отца, и сестру, и родину. "Нет больше здесь для меня места,  -  сказал
он истопнику. - Я отправлюсь с этим вот караваном и пойду понемногу, по-
ка не достигну родины". - "Я не был спокоен за тебя на пути из Иерусали-
ма в Дамаск, так как же я спокойно отпущу тебя в  Багдад!  -  воскликнул
истопник. - Я буду с тобою вместе, пока ты не достигнешь свой  цели!"  -
"С любовью и охотой", - ответил Дау-аль-Макан.
   И истопник принялся снаряжать его и оседлал ему осла и положил на ос-
ла его мешок, а в мешок он сложил кое-какие запасы. И, затянув пояс,  он
приготовился и стоял, пока мимо него не прошли все  тюки.  А  царедворец
ехал на верблюде, и пешая свита окружала его. И Дау-аль-Макан сел на ос-
ла истопника и сказал истопнику: "Садись со мной", по тот отвечал: "Я не
сяду, во буду служить тебе". - "Ты непременно должен немного проехать на
осле", - воскликнул Дау-аль-Макан. И тот ответил: "Пусть будет так, если
я устану". - "Ты увидишь, брат мой, как я вознагражу тебя, когда  приеду
к своим родным", - сказал Дау-аль-Макан. И они ехали непрерывно, пока не
взошло солнце, а когда настало время полуденного отдыха, придворный при-
казал сделать привал. И путники спешились и отдохнули  и  напоили  своих
верблюдов, а затем он велел отправляться.
   И через пять дней они достигли города Хама и остановились  и  пробыли
там три дня..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Семьдесят первая ночь

   Когда же настала семьдесят первая ночь, она сказала: "Дошло до  меня,
о счастливый царь, что они провели в городе Хама три дня, а потом поеха-
ли и ехали беспрерывно до тех пор, пока не достигли  другого  города,  в
котором провели три дня, а затем они поехали и вступили в  Диар-Бекр,  и
на них повеял ветерок Багдада. И Дау-аль-Макан вспомнил о  своей  сестре
Нузхат-аз-Заман, об отце и о матери и подумал, как он  вернется  к  отцу
без сестры, и заплакал и застонал и начал жаловаться, и его печали  уси-
лились. И он произнес такие стихи:
   "О други, доколь терпеть и медлить придется мне?
   И нету ко мне от вас гонца, чтоб поведать мне.
   Ведь дни единения так кратки, поистине!
   О, если б разлуки срок короче мог сделаться!
   Вы, за руку взяв меня, откиньте одежд покров -
   Увидите, как я худ, но скрыть худобу хочу.
   И если кто скажет мне: "Утешься!" - скажу ему:
   "Клянусь, не утешусь я до дня воскресенья".
   И истопник сказал ему: "Прекрати этот плач и стенания, мы  близко  от
шатра царедворца". Но Дау-альМакан воскликнул: "Я обязательно должен го-
ворить какие-нибудь стихи, быть может огонь в моем сердце  погаснет".  -
"Ради Аллаха, - сказал истопник, - оставь печаль, пока  не  прибудешь  в
свою страну, а потом делай, что хочешь. Я буду с тобою,  где  бы  ты  ни
был". - "Клянусь Аллахом, я не перестану", - воскликнул  Дау-альМакан  и
обратился лицом в сторону Багдада.
   А луна сияла и изливала свой свет, и Нузхат-аз-Заман  не  спала  этой
ночью; она беспокоилась и вспоминала о своем брате Дау-аль-Макане и пла-
кала. И, плача, она вдруг услыхала, как ее брат Дау-аль-Макан  плакал  и
говорил такие стихи:
   "Луч блеснул зарниц йеменских,
   И тоскою я охвачен
   По любимом, бывшем близко,
   Что поил привета чашей.
   Он напомнил о метнувшем
   Мне стрелу в моем жилище,
   О сияние зарницы,
   Возвратятся ль дни сближенья?
   О хулитель, не брани же!
   Испытал меня господь мой
   Тем возлюбленным, что скрылся,
   И судьба меня сразила,
   И ушла услада сердца,
   Когда время отвернулось.
   Поит он меня заботой,
   Неразбавленною в чаше,
   И себя я вижу, друг мой,
   Мертвым прежде единенья.
   Время! К нам с любовью детской
   Воротись скорей с приветом,
   С безопасностью счастливой.
   От стрелы, меня сразившей,
   Кто поможет чужеземцу,
   Что с испуганным спит сердцем?
   Одинок в своем он горе,
   Потеряв Усладу Века [137].
   Овладели нами силой
   Руки сыновей разврата".
   А окончив свои стихи, он закричал и упал без чувств. Вот что  было  с
ним.
   Что же касается Нузхат-аз-Заман, то она этой ночью бодрствовала,  так
как ей вспомнился в этом месте ее брат. И, услышав среди ночи голос, она
отдохнула душой и поднялась, обрадованная, и позвала евнуха.  "Что  тебе
надо?" - спросил он. И Нузхат-азЗаман отвечала: "Пойди и приведи мне то-
го, кто говорит эти стихи". - "Я не слышал его", - сказал евнух..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Семьдесят вторая ночь

   Когда же настала семьдесят вторая ночь, она сказала: "Дошло до  меня,
о счастливый царь, что когда Нузхатаз-Заман услыхала стихи своего брата,
она позвала старшего евнуха и сказала ему: "Пойди приведи мне того,  кто
говорил эти стихи". - "Я не слышал его и не знаю, кто  он.  И  все  люди
спят", - отвечал евнух. По Нузхат-аз-Заман  сказала:  "Всякий,  кого  ты
увидишь бодрствующим, и есть тот, кто говорил стихи".
   И евнух  стал  искать  и  увидал,  что  не  спят  только  истопник  и
Дау-аль-Макан (а он был в забытьи). И когда истопник увидал,  что  евнух
стоит над его головой, оп испугался его, а евнух спросил: "Это ты  гово-
рил стихи? Моя госпожа услыхала тебя". И истопник подумал,  что  госпожа
рассердилась из-за того, что говорили  стихи,  и  испугался  и  отвечал:
"Клянусь Аллахом, это не я!" - "Л кто же это говорил? - спросил евнух, -
укажи мне его, ты его знаешь, так как ты не спал".
   И истопник испугался за Дау-аль-Макана и подумал: "Может  быть,  этот
евнух ему чем-нибудь повредит". - "Клянусь Аллахом, я не  знаю  его",  -
сказал он. И евнух воскликнул: "Клянусь Аллахом, ты лжешь! Здесь нет ни-
кого, кто бы сидел и не спал, кроме тебя. Ты знаешь его!" - "Клянусь Ал-
лахом, - отвечал истопник, - я скажу тебе правду. Тот, кто говорил  сти-
хи, - человек, проходивший по дороге; это он испугал и встревожил  меня,
воздай ему Аллах!" - "Если ты знаешь его, - сказал евнух, - проведи меня
к нему, я его схвачу и приведу к носилкам, в которых наша  госпожа,  или
ты сам схвати его своей рукой". - "Уйди, а я приведу его к тебе", - ска-
зал истопник.
   И евнух оставил его и удалился. Он вошел к своей госпоже и сообщил ей
об этом и сказал: "Никто его не Знает, это только прохожий на дороге". И
Нузхат-аз-Заман промолчала. Что же касается Дау-аль-Макана,  то,  очнув-
шись от обморока, он увидал, что луна достигла середины неба, и на  пего
повеял предрассветный ветерок и взволновал в нем горести и печали.
   И Дау-аль-Макан прочистил голос и хотел говорить  стихи,  а  истопник
спросил его: "Что это ты хочешь делать?" - "Я хочу сказать  какие-нибудь
стихи, чтобы погасить огонь моего сердца", -  ответил  Дау-аль-Макан.  Л
истопник сказал: "Ты не знаешь, что со мной случилось! Я  только  потому
спасся от смерти, что уговорил евнуха". - "А что же было? Расскажи  мне,
что случилось", - спросил Дау-аль-Макан.
   И истопник ответил: "О господин, ко мне пришел евнух,  когда  ты  был
без чувств, и у него была длинная палка миндального дерева. Он  всматри-
вался в лица людей, которые спали, и спрашивал, кто  говорил  стихи,  но
никого не нашел бодрствующим, кроме меня. И когда  он  спросил  меня,  я
сказал: "Это прохожий на дороге". И евнух ушел, и Аллах спас меня от не-
го, а иначе он убил бы меня. И он сказал мне: "Когда ты услышишь его еще
раз, приведи его к нам".
   Услыхав это, Дау-аль-Макан заплакал и воскликнул: "Кто  помешает  мне
говорить стихи! Я буду говорить, и пусть со мной случится то,  что  слу-
чится! Я близко от моей страны и не стану ни о ком думать". - "Ты хочешь
только погубить свою душу!" - воскликнул истопник. Но Дау-аль-Макан ска-
зал: "Я непременно буду говорить!" И тогда истопник вскричал:  "С  этого
места между нами легла разлука! Я намеревался не расставаться  с  тобою,
пока ты не вступишь в твой город и не встретишься со своим отцом  и  ма-
терью! Ты пробыл у меня полтора года, и я не причинил тебе ничего дурно-
го. Что это тебя подпяло говорить стихи, когда мы до крайности устали от
ходьбы и бессонницы! Все люди прилегли отдохнуть  от  усталости,  и  они
нуждаются во сне". - "Я не отступлюсь от того, что делаю!" -  воскликнул
Дау-аль-Макан. И горести взволновали его, и  он  обнаружил  затаенное  и
произнес такие стихи:
   "Постой у жилища ты, приветствуя стан пустой,
   И к ней воззови - ответ, быть может, подаст она.
   И если обитает тебя ночь тоски по ней,
   Во урагане зажги огонь от пламени страсти ты.
   Не диво, что коль шуршит змеею пушок его,
   Я жгучий укус сорву, срывая румянец губ.
   О рай! Ты покинут был душой моей нехотя!
   Блаженства навек я жду, не то б я погиб в тоскою.
   И еще он произнес такие два стиха:
   "Мы жили, и были дни нам верными слугами.
   И жили мы вместе все в жилище прекраснейшем.
   А окончив свои стихи, он издал три крика и упал на землю без  чувств,
и истопник поднялся и накрыл его. А Нузхат-аз-Заман, услыхав первые сти-
хи, вспомнила своего брата, отца и мать, а услышав вторые стихи,  заклю-
чавшие упоминание ее имени, имени ее брата и их  общего  обиталища,  она
заплакала и кликнула евнуха и сказала ему: "Горе тебе! Тот, кто произнес
стихи в первый раз, произнес их и во второй раз, и я слушала его  близко
от себя. Клянусь Аллахом, если ты не приведешь его ко мне, я разбужу ца-
редворца, и он тебя побьет и выгонит! Но возьми эти сто  динаров,  отдай
их тому человеку и приведи его ко мне, только ласково, не  причиняя  ему
вреда. А если он не согласится, дай ему этот мешок  с  тысячей  динаров;
если же он откажется - оставь его и узнай, где он находится и какое  его
ремесло и из каких он земель. И возвращайся ко мне скорее  и  не  пропа-
дай..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Семьдесят третья ночь

   Когда же настала семьдесят третья  ночь  третья  ночь,  она  сказала:
"Дошло до меня, о счастливый царь, что Нузхатаз-Заман послала евнуха ис-
кать того человека и сказала ему: "Берегись возвратиться ко мне  и  ска-
зать: "Я не нашел его!" И евнух вышел и стал колотить людей и топтать их
в палатках, но не нашел никого бодрствующим, -  все  люди  от  усталости
спали. Но, дойдя до истопника, оп увидал, что тот сидит с непокрытой го-
ловой, и, приблизившись к нему, схватил его за руку и спросил:  "Это  ты
говорил стихи?" И истопник испугался за себя и сказал: "Нет, клянусь Ал-
лахом, о начальник людей, это не я!" - "Я не оставлю тебя, - сказал  ев-
нух, - пока ты не покажешь мне того, кто говорил стихи.  Я  боюсь  гнева
моей госпожи, если вернусь к ней без него".
   Услышав слова евнуха, истопник испугался за Дауаль-Макана  и,  горько
плача, сказал евнуху: "Клянусь Аллахом, это не я, и я  его  не  знаю,  я
только слышал, как один человек, прохожий на дороге, говорил  стихи.  Не
впадай из-за меня в грех: я чужеземец и пришел вместе с вами из  Иеруса-
лима, города друга Аллаха". - "Пойдем со мной. Расскажи это моей госпоже
своими устами. Я никого не видел бодрствующим, кроме тебя", - сказал ев-
нух. И истопник воскликнул: "Разве ты не пришел и не видел меня там, где
я сижу? Ты знаешь мое место, и никто не может никуда  тронуться,  -  его
схватят сторожа. Иди же к себе, и если ты с этой минуты  еще  раз  услы-
шишь, что кто-нибудь говорит стихи, - все равно, далеко он или близко, -
это буду я или кто-нибудь, кого я знаю. И ты узнаешь о нем только от ме-
ня). Потом он поцеловал евнуху голову и стал его  уговаривать.  И  евнух
оставил его, но, обойдя один раз кругом лагеря, он спрятался и встал по-
зади истопника, боясь вернуться к своей госпоже без пользы.
   А истопник подошел к Дау-аль-Макану, разбудил его и  сказал:  "Подни-
майся, садись, я расскажу тебе, что случилось". И Дау-аль-Макан  поднял-
ся, и истопник рассказал ему, что произошло, и юноша воскликнул: "Оставь
меня, я больше не буду раздумывать и ни с кем не  стану  считаться:  моя
страна близко". - "Почему ты слушаешься своей души и сатаны?  Ты  никого
не боишься, но я боюсь и за тебя и за себя", - сказал истопник.  "Закли-
наю тебя Аллахом, не говори больше никаких стихов, пока  не  вступишь  в
свою страну. Я не думал, что ты в таком состоянии. Разве ты  не  знаешь,
что эта госпожа, жена царедворца, хочет тебя  прогнать,  потому  что  ты
встревожил ее? Она, кажется, больна или не спит, устав с дороги и  дале-
кого пути. Вот уже второй раз она посылает евнуха искать тебя".
   Но Дау-аль-Макан не посмотрел на слова истопника, а  закричал  третий
раз и произнес такие стихи:
   "Оставил я хулителей,
   Хулою их встревоженный,
   Хулят они, не ведая,
   Что этим подстрекают лишь.
   Сказал доносчик: "Он забыл!"
   Я молвил; "В любви к родине!"
   Сказали: "Как прекрасен он!"
   Я молвил: "О, как я влюблен!"
   Сказали; "Как возвышен он!"
   Я молвил: "Как унижен я!"
   Хоть выпью чашу гибели!
   Не подчинюсь хулителю,
   Что за любовь корит к ней".
   А пока юноша говорил стихи, евнух слушал его, притаившись, и едва  он
перестал говорить и дошел до конца, как евнух уже был над его головой. И
при виде его истопник убежал и встал  поодаль,  смотря,  что  произойдет
между ними.
   И евнух сказал: "Мир вам, о господин!" И Дау-аль-Макан отвечал: "И  с
вами мир и милость Аллаха и его благословение!" - "О господин", - сказал
евнух..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Семьдесят четвертая ночь

   Когда же настала семьдесят четвертая ночь, она сказала: "Дошло до ме-
ня, о счастливый царь, что евнух сказал Дау-аль-Макану: "О  господин,  я
приходил к тебе сегодня ночью три раза, так как моя госпожа звала тебя к
себе". - "А откуда эта сука, которая меня требует, прокляни ее  Аллах  и
прокляни он ее мужа вместе с нею!" - воскликнул Дау-аль-Макан  и  напус-
тился на евнуха с бранью, а евнух не мог ему отвечать, так  как  госпожа
велела ему не обижать юношу и привести его только по собственному  жела-
нию, а если он не пойдет, дать ему сто динаров.
   И евнух повел мягкие речи и говорил ему: "О господин,  возьми  это  и
пойдем со мной! О дитя мое, мы не погрешили перед тобою и не обидели те-
бя. Нужно только, чтобы твои благородные шаги привели тебя со мною к мо-
ей госпоже. Ты получишь от нее ответ и вернешься во здравии и благополу-
чии. Для тебя будет у нас великая радость".
   Услышав это, юноша поднялся и пошел  среди  людей,  переступая  через
них, а истопник шел за ним и смотрел на него и говорил про себя: "Пропа-
ла его юность! Завтра его повесят!"
   И истопник шел до тех пор, пока не приблизился к тому песту, куда они
направлялись (а они не видели его). И тогда он остановился, думая:  "Как
низко будет, если он скажет на меня: "Это он сказал мне - говори стихи".
   Вот что было с истопником. Что же касается Дау-альМакана,  то  он  до
тех пор шел с евнухом, пока не достиг места. И тогда евнух вошел к  Нуз-
хат-аз-Заман и сказал ей: "О госпожа, я привел тебе того, кого ты требо-
вала. это юноша красивый липом, и на нем следы благоденствия".  И  когда
Нузхат-аз-Заман услыхала это, ее сердце затрепетало, и она  воскликнула:
"Пусть он скажет какиенибудь стихи, чтобы я услышала его вблизи, а потом
спроси, как его имя и из какой он страны".
   И евнух вышел и сказал ему: "Говори,  какие  знаешь,  стихи,  госпожа
здесь вблизи слушает тебя. А после я спрошу тебя о  твоем  имени,  твоей
стране и твоем положении". - "С любовью и охотой, - отвечал  Дау-аль-Ма-
кан, - но если ты спросишь о моем имени, то это стерлось,  и  образ  мой
исчез, и тело мое истощено. А моя повесть - начало ее неизвестно и конец
ее нельзя изложить. И вот я точно пьяный, который выпил много  вина,  не
скупясь для себя, и его охватило похмелье, так что он блуждает, сам себя
потеряв, не зная, что делать и утонув в море размышлений".
   Услышав эти слова, Нузхат-аз-Заман заплакала, и ее плач и стоны умно-
жились. "Спроси его, не покинул ли он кого-нибудь из  любимых,  например
отца и мать?" - сказала она евнуху. И тот спросил его, как приказала ему
Нузхат-аз-Заман.
   И Дау-аль-Макан ответил: "Да, я покинул их всех, и  мне  всех  дороже
моя сестра, с которой меня разлучил рок".
   Нузхат-аз-Заман промолчала, услышав, что он произнес эти слова. И по-
том она воскликнула: "Аллах великий да сведет его с теми,  кого  он  лю-
бит!.."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Семьдесят пятая ночь

   Когда же настала семьдесят пятая ночь, она сказала: "Дошло до меня, о
счастливый царь, что Нузхат-аз-Заман, услышав слова юноши,  воскликнула:
"Аллах да сведет его с теми, кого он любит!" А потом она сказала евнуху:
"Скажи ему, что я хочу послушать рассказ о его разлуке с близкими и  ро-
диной".
   И евнух сказал юноше то, что велела ему госпожа. И Дау-аль-Макан при-
нялся вздыхать и произнес такие стихи:
   "Поистине, к ней любовь - подруга всех любящих.
   Почту я тот дом, где Хипд жилище нашла себе.
   Любовь к ней - любви иной не знает весь род людской,
   И "прежде" у нее нет, и нет у нее "потом".
   И кажется прах долин мне мускусом с амброю,
   Когда пробежит по нем красавицы Хипд нога.
   Примет мой возлюбленной на холмике в таборе,
   Великой во племени - вокруг все рабы ее.
   О други, ведь лучше нет под вечер стоянки нам.
   Постоите! Вот ивы ветвь, вот веха забытая.
   Спросите же сердце вы мое: ведь поистине
   Со страстью дружит оно, нельзя отклонить ее.
   Усладу времени, Аллах, вспои облаков дождем,
   И вечно пусть в толще их раскатистый гром громит".
   Когда же он окончил свои стихи и Нузхат-аз-Заман  услышала  его,  она
приподняла край занавеса носилок и посмотрела на юношу. И когда ее  взор
упал на его лицо, она угнала ею и, убедившись, что это  он,  вскрикнула:
"О брат мой, о Дау-аль-Макан!" И он тоже посмотрел на нее и узнал  ее  и
закричал: "О сестрица, о Нузхат-аз-Заман!" И Нузхат-аз-Заман бросилась к
нему, и он принял ее в объятия, и оба упали без чувств.  И  когда  евнух
увидал их в таком состоянии, он удивился и накинул на них что-то,  чтобы
прикрыть их. Он подождал, пока они пришли в себя, и когда  оба  очнулись
от забытья, Нузхат-аз-Заман очень обрадовалась и  ее  заботы  и  горести
прошли. И радости сменяли в ней одна другую, и она произнесла такие сти-
хи:
   "Дал клятву рок, что смущать мне жизнь вечно будет он"
   Ты нарушила свой обет, судьба, искупи же грех!
   Наступило счастье, любимый мой помогает мне!
   Поднимайся же на зов радости, подбери подол!
   Не считал я раем кудрей его лишь до той поры,
   Пока с алых губ не напился я воды Каусара".
   Услышав это, Дау-аль-Макан прижал сестру к груди, и от чрезмерной ра-
дости из глаз его полились слезы, и он произнес такие стихи:
   "Мы оба равны в любви, но только она порой
   Терпеть может с твердостью, во мне же нет твердости.
   Она опасается угрозы завистников,
   А я без ума тогда, когда угрожают мне".
   И они посидели немного у входа в  носилки,  а  потом  Нузхат-аз-Заман
сказала: "Войдем внутрь носилок. Расскажи мне, что произошло с тобою,  а
я расскажу тебе, что было со мной".
   И когда они вошли, Дау-аль-Макан сказал:  "Расскажи  сначала  ты!"  И
Нузхат-аз-Заман поведала ему обо всем, что было с нею с тех пор, как она
покинула его в хане, и что произошло у нее с бедуином и купцом: как  ку-
пец купил ее у бедуина и отвел ее к брату Шарр-Кану и продал ее  ему.  И
Шарр-Кан освободил ее, после того как купил, и, написав свою брачную за-
пись с нею, вошел к ней. И как царь, ее отец, прослышал о ней и  прислал
к Шарр-Кану, требуя ее. И затем она воскликнула: "Слава Аллаху,  послав-
шему тебя ко мне! Мы как вышли от нашего отца  вместе,  так  и  вернемся
вместе!"
   Потом она сказала ему: "Мой брат Шарр-Кан выдал меня замуж  за  этого
царедворца, чтобы он меня доставил к моему отцу. Вот что  выпало  мне  с
начала и до конца. Расскажи же мне ты, что случилось с тобою после того,
как я ушла от тебя".
   И Дау-аль-Макан рассказал ей все, что с ним произошло, от  начала  до
конца: как Аллах послал ему истопника и как тот поехал вместе  с  ним  и
тратил на него свои деньги. И рассказал, как истопник служил ему ночью и
днем, и Нузхат-аз-Заман поблагодарила истопника за это. "О  сестрица,  -
сказал потом Дау-аль-Макан, - этот истопник совершил для меня такие  де-
ла, которых никто не делает для возлюбленных и отец не делает для  сына.
Он сам голодал, а кормил меня, и шел пешком, а меня сажал. И то,  что  я
живу, - дело его рук". - "Если захочет Аллах великий, мы воздадим ему за
это, чем можем", - отвечала Нузхатаз-Заман.
   Потом она кликнула евнуха, и тот явился  и  поцеловал  Дау-аль-Макану
руку, и Нузхат-аз-Заман сказала ему: "Возьми подарок за добрую весть,  о
благой лицом, так как моя встреча с братом случилась благодаря тебе. Ко-
шель, который у тебя, и то, что в нем, - твое. Иди и приведи ко мне ско-
рее твоего господина!" И евнух обрадовался и, отправившись к царедворцу,
вошел к нему и позвал его к своей госпоже. И когда он привел его, царед-
ворец пошел к своей жене, Нузхат-аз-Заман, и нашел  у  нее  ее  брата  и
спросил о нем. И Нузхат-аз-Заман рассказала ему, от начала до конца, что
случилось с ними, и добавила: "Знай, о царедворец, что ты  взял  не  не-
вольницу - ты взял дочь царя Омара ибн ан-Нумана. Я  Нузхат-аз-Заман,  а
это мой брат, Дау-аль-Макан".
   И когда царедворец услышал от нее эту повесть и уверился в истинности
ее слов и явная правда сделалась ему ясна, он убедился, что  стал  зятем
царя Омара ибн ан-Нумана, и произнес про себя: "Мне судьба получить  на-
местничество какой-нибудь страны!"
   Потом он приблизился к Дау-аль-Макану и поздравил его с благополучием
и со встречею с сестрой, а затем тотчас же приказал своим слугам  приго-
товить Дау-альМакану шатер и коня из лучших коней. И сестра юноши сказа-
ла ему: "Мы приблизились к нашей стране, и я останусь наедине с  братом,
чтобы нам вместе отдохнуть и насытиться друг другом, пока мы не достигли
нашей земли; ведь мы уже долгое время в разлуке". - "Будет так,  как  вы
хотите", - отвечал царедворец и послал им свечей и  всяких  сладостей  и
вышел от них. А Дау-альМакану он  прислал  три  платья  из  роскошнейших
одежд. И он шел пешком, пока не пришел к носилкам (а он знал свой  сан),
и Нузхат-аз-Заман сказала ему: "Пошли за евнухом и вели ему привести ис-
топника. И пусть он приготовит ему коня, чтобы  ехать,  и  назначит  ему
трапезу, утром и вечером, и велит ему не расставаться с нами". И  царед-
ворец послал за евнухом и приказал ему это  сделать,  и  евнух  отвечал:
"Слушаю и повинуюсь!" И затем он взял своих молодцов и ходил, ища истоп-
ника, пока не нашел его в конце лагеря (а он  седлал  осла,  чтобы  убе-
жать), и слезы текли по его щекам от страха и от печали из-за разлуки  с
Дау-аль-Маканом, и он говорил: "Я предупреждал его, ради Аллаха,  по  он
меня не послушал. Посмотри-ка! Каково-то ему!" И он не закончил еще сво-
их слов, как евнух уже стоял у его головы, а слуги окружили его, и когда
истопник заметил, что евнух стоит возле его головы и увидал  кругом  его
молодцов, лицо его пожелтело, и он испугался..."
   И Шахразаду застигло утро, и он? прекратила дозволенные речи.


   Семьдесят шестая ночь

   Когда же настала семьдесят шестая ночь, она сказала: "Дошло до  меня,
о счастливый царь, что истопник хотел оседлать осла и  убежать,  и  стал
говорить сам с собою и сказал: "Посмотрика! Каково-то ему..."  И  он  не
закончил еще своих слов, как евнух ужо стоял возле его головы, а  кругом
были ею молодцы. И истопник обернулся, и когда он  увидел  евнуха  возле
себя, у него задрожали поджилки, и он испугался и сказал,  возвысив  го-
лос: "Не знал он, как велико то благо, которое я ему  сделал!  Я  думаю,
что он указал на меня евнуху и этим слугам и сделал  меня  сообщником  в
грехе!" По евнух вдруг закричал на него и сказал: "Кто это говорил  сти-
хи! О лжец, как это ты говоришь мне: "Я не говорил стихов и не знаю, кто
их говорил", а это твой товарищ говорил их. Я не покину тебя отсюда и до
Багдада, и то, что случилось с твоим товарищем, случится и с тобой!"
   Услышав слова евнуха, истопник воскликнул: "То, чего я боялся, случи-
лось!" И произнес такой стих:
   "Чего опасался я - случилось!
   Мы все возвращаемся к Аллаха!"
   Потом евнух крикнул слугам: "Спустите его с осла!" А истопника  сняли
с осла и привели ему коня, и он сел и поехал вместо с караваном, и слуги
кольцом окружили его, и евнух сказал им: "Если у  него  пропадет  единый
голосок, это будет ценою жизни одного из вас!" И потихоньку он  добавил:
"Оказывайте ему почет и не унижайте его!"
   А истопник, видя кругом себя этих молодцов, отчаялся в жизни и, обер-
нувшись к евнуху, сказал: "О начальник, я ему не брат и не близкий! Этот
юноша не мой родственник - я только истопник в бане и нашел его  брошен-
ные на навозной куче и больным!"
   И караван шел, а истопник плакал и строил насчет тебя тысячу  предпо-
ложений, и евнух шел с ним рядом и не о чем не сообщал ему, а только го-
ворил: "Ты встревожил нашу госпожу, говоря стихи вместе с  этим  юношей,
во не бойся за себя!" И он исподтишка  подсмеивался  над  истопником.  А
когда делали привал, им приносили еду, и он ел с истопником из одной по-
суды. А после трапезы евнух приказывал слугам принести кувшин с сахарным
питьем и отпивал из него, а потом он давал истопнику, и гот  тоже  отпи-
вал. Но у него не высыхала слеза, так он боялся за себя  и  печалился  о
разлуке с Дау-аль-Маканом и о том, что случилось с ними на чужбине.
   И они ехали. А царедворец то был у входа в  носилки,  чтобы  услужить
Дау-аль-Макану, сыну царя Омара ибн анНумана, и его сестре Нузхат-аз-За-
ман,  то  поглядывал  на  истопника,  пока  Нузхат-аз-Заман   с   братом
Дау-аль-Маканом разговаривали и сетовали. И они непрерывно ехали и приб-
лизились к своей стране настолько, что между ними и их  землею  осталось
лишь три дня. И к вечеру они сделали привал и  отдохнули  и  пробыли  на
привале до тех пор, пока не заблистала заря, и тогда  они  проснулись  и
хотели грузиться, как вдруг показалась великая пыль, от которой потемнел
воздух, так что стало темно, будто темной ночью. И царедворец  закричал:
"Подождите, не нагружайте". И, сев на коней вместо  со  своими  слугами,
направился к этой пыли. И когда они к ней приблизились, из-за нее  пока-
залось влачащееся войско, подобное бурному морю, где были стяги,  знаме-
на, и барабаны, и всадники, и витязи. И  царедворец  удивился  этому.  И
когда в войске увидели их, от него отделился отряд в пятьсот  всадников,
и они подошли к царедворцу и тем, кто был с ним, и окружили их. И вокруг
каждого невольника из невольников царедворца встали пять всадников.
   "Что случилось и откуда это войско, которое делает с нами  такие  де-
ла?" - спросил царедворец. И ему сказали: "Кто ты такой, откуда ты идешь
и куда направляешься?" - "Я царедворец эмира Дамаска, царя ШаррКана, сы-
на царя Омара ибн ан-Нумана, властителя Багдада и земли Хорсана, иду  от
него с податью и подарками, направляясь к его отцу в Багдад", -  отвечал
царедворец. И, услышав его слова, воины отпустили платки на лица и  зап-
лакали и сказали: "Царь Омар ибн ан-Нуман умер, и умер не иначе, как от-
равленным. Иди, с тобою не будет беды, и встреться с его старшим везирем
Данданом!"
   Услышав эти речи, царедворец горько заплакал и воскликнул; "О разоча-
рованье нам от этого путешествия!" И он плакал вместе с теми, кто был  с
ним, пока они не смешались с войском. И тогда у везиря Дандана испросили
царедворцу разрешение войти, и тот позволил. И везирь  приказал  разбить
свои шатры и, сев на ложе среди палатки, велел царедворцу  сесть.  Когда
тот сел, он спросил, какова его повесть. И царедворец рассказал ему, что
он царедворец эмира Дамаска и привез дары и дамасскую подать.  И  везирь
Дандан заплакал при упоминании об Омаре ибн ан-Нумане.  А  затем  везирь
Дандан сказал царедворцу: "Царь Омар ибн ан-Нуман  умер  отравленным.  И
после его смерти люди не решили, кому отдать власть после него,  и  даже
стали убивать один другого. Но их удержали вельможи и благородные и чет-
веро судей. Люди сговорились, чтобы никто не прекословил указанию  четы-
рех судей, и состоялось соглашение, что мы пойдем в Дамаск  и  достигнем
сына Омара ибн ан-Нумана, царя Шарр-Кана, и приведем его и сделаем  сул-
таном в царстве его отца. Но среди них есть множество людей, которые хо-
тят его второго сына. Говорят, что его имя Дауаль-Макан  и  что  у  него
есть сестра по имени Нузхат-азЗаман. Они отправились в земли аль-Хиджаз.
Прошло уже пять лет, как никто не напал на слух о них".
   Услышав это, царедворец понял, что случай, происшедший с его женой, -
истина. Он опечалился великой печалью о смерти султана, но все же он был
очень рад, в особенности тому, что прибыл Дау-аль-Макан, так как он  бу-
дет султаном в Багдаде вместо своего отца..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Семьдесят седьмая ночь

   Когда же настала семьдесят седьмая ночь, она сказала: "Дошло до меня,
о счастливый царь, что когда царедворец Шарр-Кана услышал,  что  говорил
везирь Дандан о царе Омаре ибн ан-Нумане, он опечалился, но все  же  был
рад за свою жену и ее брата Дау-аль-Макана, так как тот будет султаном в
Багдаде вместо своего отца.
   И царедворец обратился к везирю Дандану и сказал ему: "Поистине,  то,
что случилось с вами, чудо из чудес. Знай, о великий везирь, тем, что вы
встретили меня, Аллах избавил вас от тягот и дело вышло так, как вы  же-
лаете, легчайшим способом. Аллах воротил вам Дау-альМакана и его  сестру
Нузхат-аз-Заман, и все устроилось и облегчилось".
   Услышав эти слова, везирь сильно обрадовался и сказал: "О царедворец,
расскажи мне их историю! Что произошло с ними и почему они  отсутствова-
ли?"
   И царедворец рассказал ему историю Нузхат-аз-Заман, которая стала его
женой, и поведал, что было с Дау-альМаканом, от начала до  конца.  Когда
он кончил рассказывать, везирь Дандан  послал  за  эмирами,  везирями  и
вельможами царства и сообщил им обо всем. И  они  очень  обрадовались  и
удивились такому совпадению. А затем они все собрались и, придя к царед-
ворцу, встали перед ним и облобызали землю меж его рук, и с этого време-
ни везирь подходил к царедворцу и вставал перед ним. А потом  царедворец
собрал большой диван и сел вместо с везирем Данданом на  трон,  и  перед
ними были все эмиры, вельможи и обладатели должностей, стоявшие сообраз-
но своим степеням. И после того распустили сахар в розовой воде и  выпи-
ли. И эмиры сели совещаться и разрешили остальным воинам всем вместе вы-
езжать и ехать понемногу вперед, пока совет закончится и их  нагонят.  И
воины облобызали землю меж рук царедворца и сели на коней, и перед  ними
были военные знамена. А когда вельможи закончили совещание, они  поехали
и нагнали войска.
   И царедворец приблизился к везирю Дандану и  сказал  ему:  "По-моему,
мне следует пойти вперед и опередить вас, чтобы приготовить султану под-
ходящее место и уведомить его, что вы прибыли и избрали  его  над  собою
султаном вместо его брата Шарр-Кана". - "Прекрасно решение,  которое  ты
принял!" - отвечал везирь. И царедворец встал, а везирь Дандан  поднялся
из уважения к нему и предложил ему подарки,  заклиная  его  их  принять.
Тогда эмиры и обладатели должностей тоже поднесли ему подарки и призвали
на него благословение и сказали: "Может быть, ты поговоришь о нашем деле
с султаном Дауаль-Маканом, чтобы он оставил нас пребывать в наших  долж-
ностях?" И царедворец согласился на то, о чем его просили.  А  затем  он
велел своим слугам отправляться, и везирь Дандан послал шатры  вместе  с
царедворцем и приказал постельничим поставить их за городом, на расстоя-
нии одного дня. И они исполнили его приказание. И царедворец сел на  ко-
ня, до крайности обрадованный, и говорил про себя: "Сколь  благословенно
это путешествие!" И его жена стала великой в его глазах, и Дау-аль-Макан
также. И он поспешал в путь и достиг места, отстоящего от города на один
день, и там он велел сделать привал, чтобы отдохнуть и приготовишь  мес-
то, где бы мог сидеть султан Дау-аль-Макан, сын царя Омара ибн  ан-Нума-
на.
   А сам он расположился поодаль, вместе со своими невольниками, и  при-
казал слугам испросить для него  у  госпожи  Нузхат-аз-Заман  разрешения
войти к ней. И когда ее спросили об этом, она разрешила. Тогда  царедво-
рец вошел к ней и свиделся с нею и ее братом. Он рассказал им  о  смерти
их отца и о том, что главари государства  назначили  Дау-аль-Макана  над
собою царем вместо его отца, Омара ибн  ан-Нумана,  и  поздравил  его  с
царской властью. И брат с сестрой заплакали об утрате отца  и  спросили,
почему он был убит. "Сведения у везиря Дандана, - отвечал царедворец,  -
завтра он со всем войском будет здесь. А тебе, о царь,  остается  только
поступать так, как тебе указали, ибо они все выбрали  тебя  султаном,  и
если ты этого не сделаешь, они поставят султаном другого, и ты не будешь
в безопасности от того, кто станет вместо тебя султаном. Может быть,  он
тебя убьет, пли между вами возникнет распря, и  власть  уйдет  из  ваших
рук".
   И Дау-аль-Макан на некоторое время потупил голову и затем сказал:  "Я
согласен, так как от этого дела нельзя быть в стороне". Он убедился, что
царедворец говорил правильно, и сказал ему: "О дядюшка, а как мне посту-
пить с моим братом Шарр-Каном?" - "О дитя мое, - отвечал  царедворец,  -
твой брат будет султаном Дамаска, а ты султаном Багдада. Укрепи  же  мою
решимость и приготовься". И Дау-аль-Макан принял его совет.
   А затем царедворец принес ему платье из одежд царей,  которое  привез
везирь Дандан, подал ему кортик и вышел от него. Он приказал  постельни-
чим выбрать высокое место и поставить там большую просторную палатку для
султана, чтобы он там сидел, когда явятся к нему эмиры. И велел  поварам
приготовить роскошные кушанья и подать их, а водоносам он приказал расс-
тавил" сосуды с водой.
   А через час полетела пыль и застлала края неба, а потом эта пыль рас-
сеялась и за нею показалось влачащееся войско, подобное бурному морю..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Семьдесят восьмая ночь

   Когда же настала семьдесят восьмая ночь, она сказала: "Дошло до меня,
о счастливый царь, что царедворец приказал постельничим разбить простор-
ную палатку, чтобы люди могли собраться у царя. И  они  разбили  большую
палатку, как обычно делают для царей.  И  когда  они  кончили  работать,
вдруг налетела пыль и воздух развеял ее, и за нею показалось  влачащееся
войско. И стало ясно, что это войско Багдада и Хорасана, и во главе  его
везирь Дандан, и все они радуются, что  Дауаль-Макан  стал  султаном.  А
Дау-аль-Макан был одет в царские одежды и опоясан мечом торжеств, и  ца-
редворец подвел ему коня, и он сел со своими невольниками,  и  все,  кто
был в шатрах, шествовали перед ним.
   И он вошел в большую палатку и, сев, приложил кортик к бедру,  и  ца-
редворец почтительно стоял перед ним, и  невольники  встали  у  прохода,
ведшего в шатер, с обнаженными мечами  в  руках.  А  потом  приблизились
войска, и солдаты попросили разрешения войти. И когда царедворец  испро-
сил для них разрешение у султана Дау-аль-Макана, тот позволил и велел им
входить десяток за десятком. Царедворец сообщил войскам об этом,  и  они
отвечали вниманием и повиновением и встали все в проходе,  а  десять  из
них вошли. И царедворец прошел с ними и ввел их к султану  Дау-аль-Мака-
ну. И, увидав его, они почувствовали страх и почтение, но  Дау-аль-Макан
встретил их наилучшим образом и обещал им всякое благо.
   И они поздравили его с благополучием, призывая на него благословение,
и дали ему верные клятвы, что не ослушаются его приказа. А затем они об-
лобызали перед ним землю и удалились, и вошел другой десяток  воинов,  и
султан поступил с ними так же, как с первыми.
   И они непрестанно входили, десяток за десятком, пока  остался  только
везирь Дандан, и, войдя, он облобызал землю меж  рук  Дау-аль-Макана,  и
тот поднялся и подошел к нему и сказал: "Добро пожаловать везирю,  прес-
тарелому родителю! Поистине, твои деяния - деяния славного советчика,  а
устроение дел в руке всемилостивого, пресведущего".
   Затем он сказал царедворцу: "Выйди сей же час и вели накрыть  столы".
И приказал призвать все войско, и солдаты явились и стали пить и есть. А
потом Дау-альМакан сказал везирю Дандану: "Прикажи войскам стоять десять
дней, чтобы я мог уединиться с тобою и ты мог бы рассказать мне о причи-
не убийства моего отца".
   И везирь последовал слову султана и сказал: "Это непременно будет!" А
потом он вышел на середину лагеря и велел войскам стоять десять дней.  И
они исполнили его приказанье. И везирь дал им разрешение гулять и велел"
чтобы никто из прислуживающих не входил к царю для услуг в течение  трех
дней. И все люди стали молиться и пожелали Дау-аль-Макану вечной славы.
   А после того везирь пришел к нему и рассказал  о  том,  что  было.  И
Дау-аль-Макан подождал до ночи и вошел к своей сестре Нузхат-аз-Заман  и
спросил ее: "Знаешь ты, почему убили моего отца, или не знаешь о причине
этого, как это было?" И Нузхат-аз-Заман отвечала: "Я не знаю  о  причине
этого".
   И она велела повесить шелковую занавеску, а Дауаль-Макан сел по  дру-
гою сторону от нее и приказал привести везиря Дандана. И когда тот явил-
ся, сказал ему: "Я хочу, чтобы  ты  подробно  рассказал  мне  о  причине
убийства моего отца, царя Омара ибн ан-Нумана".
   "Знай, о царь, - сказал везирь Дандан, - что,  когда  царь  Омар  ибн
ан-Нуман воротился из своей поездки на охоту и ловлю и прибыл  в  город,
он спросил о вас, но не нашел вас. И он понял, что вы отправились в  па-
ломничество, и огорчился из-за этого, и его  гнев  увеличился,  и  грудь
стеснилась, и он провел полгода, расспрашивая о вас всех  приходивших  и
уходивших, но никто не сказал ему о вас. И вот в один из  дней  мы  были
перед ним (а со дня вашего исчезновения прошел уже целый год),  и  вдруг
явилась к нам старуха благочестивого вида, и с нею пять  девушек,  высо-
когрудых девственниц, подобных луне и облагающих красотою  и  прелестью,
описать которую бессилен язык. И при совершенной своей красоте они чита-
ли Коран и знали философию и рассказы о древних. И эта старуха попросила
разрешения войти к царю. И когда он позволил ей, она вошла и  поцеловала
землю меж ею рук (а я сидел рядом с царем).
   И когда старуха вошла, царь приблизил ее к себе и увидел на ней слезы
воздержной жизни и благочестия, и, усевшись, она  обратилась  к  нему  и
сказала: "Знай, о царь, что со мною пять девушек, равных которым не вла-
дел ни один царь, ибо они разумны, красивы, прелестны и совершенны.  Они
читают Коран с его разночтениями и знают науки и рассказы о минувших на-
родах. И вот они стоят перед тобою, служа тебе, о царь  времени,  а  при
испытании возвышается человек либо унижается. И покойный твой отец  пос-
мотрел на девушек, и их вид обрадовал ею. "Каждая из вас,  -  сказал  он
им, - пусть расскажет мне, что знает из преданий  об  ушедших  людях  (и
прежде бывших народах..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Семьдесят девятая ночь

   Когда же настала семьдесят девятая ночь, она сказала: "Дошло до меня,
о счастливый царь, что везирь Дандан говорил царю Дау-аль-Макану: "И по-
койник, твой отец, посмотрел на девушек, и вид их обрадовал его, он ска-
зал им: "Каждая из вас пусть расскажет мне  что-нибудь  из  преданий  об
ушедших людях и прежде бывших народах". И одна из них выступила  вперед,
поцеловав перед ним землю, и сказала: "Знай, о  царь,  что  воспитанному
надлежит избегать лишних речей и украшаться добродетелями. Он должен ис-
полнять предписания и сторониться великих грехов и быть в  этом  прилеж-
ным, как прилежен тот, кто погибнет, если будет уклоняться от этого. Ос-
нова вежества - благородные свойства. Знай, что  главная  основа  земной
жизни - стремление к вечной жизни, а цель жизни - поклонение  Аллаху.  И
надлежит тебе быть добрым с людьми и не уклоняться от этого обычая,  ибо
людям величайшего сана больше всего нужна рассудительность. А царь в ней
более нуждается, нежели чернь, так как чернь пускается в дела, не  ведая
о последствиях. Тебе следует жертвовать, на пути Аллаха, и твоей душой и
твоим имуществом. И знай, что враг - это соперник, которого ты оспарива-
ешь и можешь убедить при помощи доводов и остерегаешься его.  А  что  до
друга, то между ним и тобою нет судьи, который бы  рассудил  вас,  кроме
доброго права. Выбирай для себя друга после того, Как испытаешь  его,  и
если он принадлежит к братьям будущей жизни, пусть  хранит  и  соблюдает
внешность закона, зная его внутреннюю сущность по мере возможности. Если
же он из братьев здешней жизни, то пусть будет свободен  и  правдив,  не
невежествен и не злобен. Ибо невежда заслуживает, чтобы от него  убежали
его родители. А лжец не будет другом, так как слово "садик" (друг) взято
от "садык" (правда), а правда возникает в глубине сердца. Так как же мо-
жет он изрекать ложь языком? Знай, что следование закону полезно для то-
го, кто так поступает; люби же твоего друга, если он таков, и не порывай
с ним. А если он проявит что-нибудь для тебя неприятное, то ведь  он  не
жена, с которой можно развестись, а потом снова взять ее обратно, - нет,
сердце его как стекло: если оно треснет, его не соединить. Аллаха досто-
ин сказавший:
   Охранять стремись от обид сердца ты друзей своих:
   Возвратить их вновь, убегут когда, - затруднительно.
   И поистине, коль уйдет любовь, то людей сердца -
   Точно стеклышко: раз сломается, уж не слить его.
   И девушка сказала в конце своей речи, указывая на пас:  "Люди  разума
говорили: "Лучшие друзья те, кто сильнее всех в добрых  советах;  лучшие
из действий те, что прекраснее всех последствиями; и  лучшая  хвала  та,
что исходит из уст мужей". Сказано: не пристало рабу пренебрегать благо-
дарением Аллаху особенно за две милости: здоровье и разум. Сказано  так-
же: кто чтит свою душу, для того ничтожны его страсти, а кто  возвеличи-
вает мелкие несчастия, того Аллах испытывает великими бедами. Кто  пови-
нуется страстям - губит права Аллаха, а кто слушает  сплетника  -  губит
друга. Если кто думает о тебе хорошо - оправдай его мнение.  Кто  далеко
заходит в споре - грешит, а кто не остерегается несправедливостей,  тому
грозит меч". Вот я расскажу тебе кое-что  о  достоинствах  судей.  Зиви,
царь, что присудить должное будет полезно только после установления  ви-
ны. И надлежит судье ставить людей на должное им место, чтобы  благород-
ный не стремился обижать, а слабый не  отчаивался  в  справедливости.  И
следует ему также возлагать доказательство на обвиняющего, а клятву - на
отрицающего. Мировая допускается между мусульманами, кроме той  мировой,
которая дозволяет запретное или запрещает дозволенное. Если ты сегодня в
чем-либо сомневаешься - обратись к своему разуму и различи в этом верный
путь, чтобы возвратиться к истине. Истина - обязанность, возложенная  на
нас, и вернуться к истине лучше, чем упорствовать в ложном. А затем знай
примеры из прошлого, разумей постановления и ставь тяжущихся перед собою
на равном месте, и пусть останавливается твой  взор  на  истине.  Поручи
свои дела Аллаху, великому и славному, и потребуй улики от обвинителя. И
если улика явится, ты возьмешь для него должное, а иначе возьми клятву с
обвиняемого: таков суд Аллаха. Принимай  свидетельство  правомочных  му-
сульман друг против друга, ибо Аллах великий повелел  судьям  судить  по
внешности, а он сам заботится о тайном. И следует судье воздержаться  от
суда при сильной боли или голоде и стремиться, творя суд между людьми, к
лику Аллаха возвышенного, ибо тот, чьи намерения чисты и кто в  мире  со
своей душой, тому довольно Аллаха в делах с другими людьми.
   Сказал аз-Зухри: "Три свойства, если они есть у  судьи,  требуют  его
устранения: почитание дурных, любовь к похвалам и нежелание отставки".
   Омар ибн Абд-аль-Азиз отставил одного судью, и тот спросил  его:  "За
что ты меня отставил?" - "До меня дошло о тебе, -  сказал  Омар,  -  что
твои слова больше, чем твой сан".
   Рассказывают, что дославный аль-Кскандер сказал своему судье: "Я наз-
начил тебя на должность и поручил тебе этим мой дух,  мою  честь  и  мою
доблесть. Охраняй же эту должность своей душой и разумом". А своему  по-
вару он сказал: "Тебе дана власть над моим телом, заботься же о нем, как
о своей душе". И сказал он своему писцу: "Ты распоряжаешься  моим  умом,
охраняй же меня в том, что ты за меня пишешь".
   Потом первая девушка отошла и выступила вторая..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Ночь, дополняющая до восьмидесяти

   Когда же настала ночь,  дополняющая  до  восьмидесяти,  она  сказала:
"Дошло до меня, о счастливый царь, что везирь Дандан говорил  Дау-альМа-
кану: "А затем отошла назад первая девушка и выступила вторая и  поцело-
вала землю меж рук царя семь раз, а потом сказала:
   "Говорил Лукман своему сыну: "Три рода людей узнаются лишь  при  трех
обстоятельствах: не узнать кроткого иначе, как во гневе, ни  доблестного
иначе, как на войне, ни друга твоего иначе, как при нужде в нем".
   Сказано: "Обидчик кается, если его и хвалят люди, а обиженный в мире,
если его и порицают люди".
   Сказал Аллах: "Не  считай  тех,  кто радуется им дарованному и любит,
чтобы их хвалили за то, чего они не делали,  - не считай, что они в убе-
жище от пытки, - им будет мучение болезненное".
   Сказал пророк, - молитва и привет с ним: "Деяния судятся по намерени-
ям, и всякому мужу будет то, на что он вознамерился". И еще сказал он, -
мир с ним: "Подлинно в теле есть кусочек, и если он хорош, хорошо и  все
тело, а если он испортится, портится и все тело. Так! И кусочек  этот  -
сердце. И диковиннее всего, что есть г человеке, - сердце его, ибо в нем
руководство его дедами. И если в сердце подымется жадность - погубит че-
ловека желание. И если овладеет им печаль - убьет его грусть. А если ве-
лик будет его гнев - усилится его вспыльчивость. Если же  оно  счастливо
удовлетворением - не опасен гнев человеку. И если сердце постигнет страх
- человека заботит горесть. А если поразит его беда - на  него  нападает
грусть. И если наживет он имущество - часто отвлекает оно его от помина-
ния его господа. Если же он подавлен нуждой - его занимают заботы. Когда
же мучает его грусть - он обессилен слабостью, и во всяком положении нет
для него добра ни в чем, кроме поминания Аллаха и заботы  о  том,  чтобы
добыть средства для здешней жизни и устроить жизнь будущую".
   Спросили одного мудреца: "Кто из людей в наихудшем положении?"  И  он
отвечал: "Тот, в ком страсть одолела мужество и чьи помыслы удалились  в
высоты, так что его знания расширились, а оправдания уменьшились".
   Как хорошо то, что сказал Кайс:
   "И меньше других людей мне нужен назойливый,
   Что мнит всех заблудшими, не зная и сам пути.
   И деньги и качества взаймы лишь даны тебе;
   Ведь то, что сокрыто в нас, мы все на себе несем.
   И если, берясь за дело, в дверь ты не в ту войдешь,
   Заблудишься, а войдя, где нужно, свой путь найдешь".
   Потом девушка сказала: "Что же до рассказов о подвижниках,  то  Хишам
ибн Бишр говорил: "Я спросил Омара ибн Убейда: "В чем истинное подвижни-
чество?" И он отвечал мне: "Это изъяснил посланник божий, - да благосло-
вит его Аллах и да приветствует! - в словах своих: "Подвижник  тот,  кто
не забывает о могиле и испытании и предпочитает вечное преходящему;  кто
не считает "завтра" в числе своих дней и относит себя к числу умерших".
   Известно, что Абу-Зарр [138] говорил: "Бедность мне любезнее богатства,
и болезнь мне любезнее, чем здоровье".
   И сказал кто-то из слушавших: "Да помилует Аллах Абу-Зарра!" А я ска-
жу: "Кто уповает на хороший выбор Аллаха великого, тот будет доволен по-
ложением, которое выбрал для него Аллах. Говорил кто-то из верных людей:
"Ибн Абу-Ауфа совершал с нами утреннюю молитву и стал читать: "О, завер-
нувший в плащ..." и, дойдя до слов его - велик  он!  -  "и  когда  будет
вострублено в трубу", он упал мертвый".
   Говорят, что Сабит аль-Бунани так плакал, что его глаза едва не  про-
пали, и к нему привели человека, чтобы лечить его. "Я буду его лечить  с
условием, чтобы он меня слушался", - сказал этот человек. И Сабит  спро-
сил: "А в чем?" - "В том, чтобы не плакать", - отвечал лекарь.  И  Сабит
сказал: "А какой прок от моих глаз, если они не будут плакать?"
   Один человек сказал Мухаммеду  ибн  Абд-Аллаху:  "Дай  мне  наставле-
ние..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Восемьдесят первая ночь

   Когда же настала восемьдесят первая ночь, она сказала: "Дошло до  ме-
ня, о счастливый царь, что везирь Дандан рассказывал Дау-аль-Макану:  "И
вторая девушка говорила твоему  покойному  отцу,  Омару  ибн  ан-Нуману:
"Один человек сказал Мухаммеду ибн Абд-Аллаху: "Дай мне наставление".  И
тот ответил: "Мое наставление тебе: будь в этой жизни  владыкой  воздер-
жанным, а до будущей жизни рабом жадным". - "Как так?" -  спросил  чело-
век. И Мухаммед ответил: "Воздержный в  этой  жизни  владеет  и  вольной
жизнью в будущем".
   Говорил Гаус ибн Абд-Аллах: "Было два брата среди  сынов  Израиля,  и
один спросил другого: "Какое самое страшное дело ты сделал?" - "Я прохо-
дил мимо гнезда с птенцами, - отвечал тот, - и, взяв  оттуда  одного  из
птенцов, бросил его обратно в гнездо, но не к тем птенцам, от которых  я
взял его; это самое страшное дело, которое я сделал". -  "А  какое  дело
самое страшное из того, что сделал ты?" - "Что до меня,  -  отвечал  ему
брат, - то вот самое страшное дело, которое я совершаю: вставая  на  мо-
литву, я боюсь, что делаю это только ради награды". А отец слышал их ре-
чи и воскликнул: "О боже, если они говорят правду, возьми их к себе!"  И
сказал кто-то из разумных: "Поистине, эти двое из числа достойнейших де-
тей".
   Говорил Сапд ибн Джубейр: "Я был вместе с Фудалой ибн Убейдом и  ска-
зал ему: "Дай мне наставление", а он отвечал: "Запомни из моих слов  две
черты: не придавай Аллаху никого в товарищи и не обижай ни одну из  тва-
рей Аллаха". И он произнес такое двустишие:
   "Таким, каким хочешь, будь - Аллах многомилостив.
   Заботы оставь свои - ведь в жизни дурными
   Два дела лишь должно счесть, - не будь же ты Близок к ним, -
   Придача богов других и к людям жестокость".
   А сколь прекрасны слова поэта:
   "Когда ты не взял с собой запас благочестия
   И встретишь по смерти тех, кто им запастись успел"
   Ты каяться будешь в том, что с ними несходен ты,
   И в том, что запаса ты не сделал, подобно им",
   Затем выступила третья девушка, после того как отошла вторая, и  ска-
зала:
   "Поистине, глава о подвижничестве очень обширна, но я расскажу из нее
кое-что, что мне вспомнится со слов благочестивых предков.
   Сказал кто-то из знающих: "Я радуюсь смерти и не уверен, что найду  в
ней отдых. Но я знаю, что смерть стоит между мужем и его делами, и я на-
деюсь, что добрые дела будут удвоены, а злые дела прекратятся".
   Когда ученый Ата-ас-Сулами заканчивал наставление, он  начинал  тряс-
тись, дрожать и горько плакать. Его спросили: "Почему эго?" И  он  отве-
чал: "Я собираюсь приступить к великому делу, а именно - стать перед ли-
цом великого Аллаха, чтобы поступать сообразно с моим наставлением. Поэ-
тому-то Али Звина-аль-Абидин [139], сын аль-Хусейна,  дрожал,  вставая  на
молитву, и когда его спросили об этом, он сказал: "Разве знаете вы,  пе-
ред кем я встаю и к кому обращаюсь?"
   Говорят, что рядом с Суфьяном ас-Саури жил  один  слепой  человек,  и
когда наступал месяц рамадан [140], он выходил с людьми молиться, но  мол-
чал и оставался дольше других. И говорил Суфьян:  "Когда  настанет  день
воскресения, приведет людей Корана, и они будут  выделены  среди  других
тем признаком, что им оказано будет большое уважение".
   Говорил Суфьян: "Если бы душа утвердилась в сердце как  следует,  оно
бы наверно взлетело от радости, стремясь к раю, и от печали и страха пе-
ред огнем".
   И говорят со слов Суфьяна, что он сказал: "Смотреть в лицо несправед-
ливому - грех".
   Затем третья девушка отошла и выступила четвертая и сказала:
   "А вот и я расскажу кое-что из того, что мне вспомнится из  рассказов
о праведниках.
   Передают, что Бишр Босоногий [141] говаривал: "Я слышал, как Халид  [142]
говорил: "Берегись тайного многобожия!" - "А что такое  тайное  многобо-
жие?" - спросили его. И он сказал: "Если кто-нибудь  из  вас  молится  и
очень долго длит поясные и земные поклоны, то  снова  становится  нечис-
тым".
   Говорил кто-то из знающих: "Добрые дела искупают злые", а Ибрахим го-
ворил: "Я пробил Бишра Босоногого открыть мне кое-что из  тайн  истинной
жизни, и он сказал мне: "О сынок, этой науке нам не следует учить всяко-
го: из каждой сотни - пять, как подать с денег". И  я  нашел  его  слова
прекрасными и одобрил их, - говорил Ибрахим ибн Адхам, - и однажды я мо-
люсь и вижу - Бишр тоже молится. И я встал сзади  него,  творя  поклоны,
пока не прокричал муздзин [143]. И  тут  поднялся  человек  в  обтрепанной
одежде и сказал: "О люди, берегитесь вредоносной правды, и нет зла в по-
лезной лжи; в необходимости нет выбора,  и  не  помогут  слова  при  от-
сутствии блага, как не повредит молчание, когда  оно  есть".  Однажды  я
увидел, - говорил Ибрахим, - как у Бишра упал даник [144], и я встал и по-
дал ему вместо него дирхем, но он сказал: "Я  не  возьму  его".  -  "Это
вполне дозволено", - сказал я. И Бишр отвечал: "Я не променяю  на  блага
здешней жизни блага жизни будущей. Рассказывают, что сестра Бишра  Босо-
ногого отправилась к Ахмеду ибн Ханбалю... [145]"
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Восемьдесят вторая ночь

   Когда же настала восемьдесят вторая ночь, она сказала: "Дошло до  ме-
ня, о счастливый царь, что везирь Дандан рассказывал Дау-аль-Макану:  "И
девушка говорила твоему отцу, что сестра Бишра Босоногого отправилась  к
Ахмеду ибн Ханбалю и сказала ему: "О Имам веры, мы прядем ночью и  рабо-
таем для жизни днем. Мимо нас редко проходят стражники Багдада  со  све-
тильниками, а мы сидим на крыше и прядем при свете их. Запретно  ли  это
нам?" - "Кто ты?" - спросил ее Ахмед ибн Ханбаль. "Сестра Бишра  Босоно-
гого", - отвечала она. И ибн Ханбаль воскликнул: "О семейство  Бишра,  я
не перестаю усматривать благочестие в ваших сердцах".
   Говорил кто-то из знающих: "Когда Аллах хочет своему рабу  добра,  он
открывает ему врата дела".
   Когда Малик ибн Динар проходил по рынку и видел что-нибудь, чего  ему
хотелось, он говорил: "О душа, черни, я не соглашусь на то, чего ты  же-
лаешь!" И говорил он: "Да будет доволен Аллах, спасение души в том, что-
бы перечить ей, а беда для души в том, чтобы ей следовать".
   Говорил Мансур ибн Аммар: "Однажды я совершил паломничество и направ-
лялся в Мекку через Куфу, а ночь была темная. И  вдруг  я  услышал,  как
кто-то кричит в глубине ночи: "О боже, клянусь твоей славой и  величием,
совершив грех, я не хотел тебя ослушаться, и я не отрицаю бытия  твоего.
Это прегрешение ты судил мне совершишь в твоей предвечной  безначальнос-
ти. Прости же мне то, в чем я преступил; я ослушался тебя по неведению!"
И, окончив молиться, он произнес такой стих из Корана: "О те, кто уверо-
вал, охраняйте себя и ваших близких от огня, топливо которого -  люди  и
камни...", и я услышал шум падения, причины которого я не знал, и уехал.
А когда настал следующий день, мы шли по  дороге  и  увидели  похоронное
шествие, и за ним шла старуха, силы которой ушли. Я спросил ее об  умер-
шем, и она сказала: "Это похороны одного человека, который вчера  прохо-
дил мимо нас, когда мой сын стоял и молился. И он прочел стих  из  книги
Аллаха великого, и у этого человека лопнул желчный пузырь, и он умер".
   Затем четвертая девушка отошла и выступила пятая и сказала:
   "А вот я расскажу кое-что из того, что мне вспомнится из рассказов  о
праведных предках.
   Говорил Маслам ибн Динар: "Если исправить темные мысли,  простятся  и
малые и великие прегрешения. И если вознамерится раб  оставить  грехи  -
придет к нему милость Аллаха". И говорил он: "Всякое благо,  которое  но
приближает к Аллаху, есть бедствие, и малое в здешней жизни отвлекает от
многого в будущей, а многое в здешней жизни заставляет забыть о малом  в
жизни будущей".
   Спросили Абу-Хазима: "Кто счастливейший из людей?" И он сказал:  "Че-
ловек, жизнь которого проходит в повиновении Аллаху". - "А кто глупейший
из людей?" - спросили его. И он ответил: "Тот, кто продает свою  будущую
жизнь за здешнюю жизнь другого".
   Передают, что когда Муса [146] - мир с ним! - пришел к воде  Мадьянитов
[147], он сказал: "Господи, я нуждаюсь во благе, которое  ты  мне  ниспос-
лал!" И Муса просил своего господа, но не просил людей. И пришли две де-
вушки, и он напоил их скотину и не пустил пастухов  вперед.  И  девушки,
вернувшись, рассказали об этом своему отцу, Шуайбу, - мир с ним!  А  тот
сказал: "Может быть, он голоден?" - и он велел одной из них: "Воротись к
нему и позови его!" И девушка, придя к Мусе,  закрыла  лицо  и  сказала:
"Мой отец зовет тебя, чтобы дать тебе награду за то, что ты  принес  нам
воды". Но Муса не желал этого и не хотел следовать за нею.  А  это  была
женщина с большим задом, и ветер подымал ее одежду, так что Мусе был ви-
дел ее зад, и он зажмуривал глаза. И потом он сказал ей: "Будь сзади,  а
я пойду впереди тебя". И она шла сзади, пока он не вышел к Шуайбу -  мир
с ним!
   Когда ужин был приготовлен..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.
   Восемьдесят третья ночь

   Когда же настала восемьдесят третья ночь, она сказала: "Дошло до  ме-
ня, о счастливый царь, что везирь Дандан рассказывал Дау-аль-Макану:  "И
пятая невольница говорила твоему отцу: "И Муса - мир с ним!  -  вошел  к
Шуайбу, когда ужин был приготовлен. И Шуайб сказал ему: "О Муса, я  хочу
дать тебе награду за то, что ты принес им воды. А Муса  отвечал:  "Я  из
людей того дома, где не продают деяния будущей жизни за все золото и се-
ребро на земле". - "О юноша, - ответил Шуайб, - ты ведь мой гость, а мой
обычай и обычай моих отцов почтить гостя, накормив его  пищей".  И  Муса
поел, а затем Шуайб нанял его на время восьми паломничеств, то есть лет,
и как плату за это предназначил ему в жены одну из своих дочерей. И  ра-
бота Мусы для Шуайба была за нее выкупом, как сказал Аллах великий,  го-
воря за Шуайба: "Я хочу женить тебя на одной из этих моих  двух  дочерей
за то, что ты прослужишь у меня восемь паломничеств. И если ты завершишь
десяток, это будет от тебя, а я не хочу тебя затруднять".
   Один человек сказал своему другу, которого он  долго  не  видел:  "Ты
заставил меня тосковать, так как я давно не видел тебя". - "Меня  отвлек
от тебя ибн Шихаб, - ответил его друг. - Знаешь ли ты  его?"  -  "Да,  -
сказал спрошенный, - он уже тридцать лет мой сосед, но я с ним не  заго-
вариваю". - "Ты забыл Аллаха и потому забыл соседа, а если бы  ты  любил
Аллаха, то любил бы и соседа, - ответил ему друг. - Разве ты не  знаешь,
что сосед имеет такие же права на соседа, как родственник?"
   Говорил Хузейфа: "Мы вступим в Мекку вместе с Ибрахимом ибн  Адхамом,
и Шакик аль-Бальхи тоже совершал паломничество в этом году. Мы  встрети-
лись во время обхода, и Ибрахим спросил Шакика: "Как вы поступаете в ва-
ших землях?" - "Когда имеем - едим, а когда голодаем - терпим", -  отве-
тил Шакик. И Ибрахим воскликнул: "Так делают собаки  из  Балха!  Мы  же,
когда имеем, почитаем Аллаха, а когда голодаем, воздаем  ему  хвалу".  И
Шакик сел перед Ибрахимом и сказал ему: "Ты мой наставник".
   Говорил Мухаммед ибн Имран: "Один  человек  спросил  Хамима  Глухого:
"Что заставляет тебя полагаться на Аллаха?" И тот отвечал: "Два  обстоя-
тельства: я знаю, что мой удел не съест никто, кроме меня,  и  моя  душа
спокойна о нем. И я знаю также, что я сотворен не без ведома  Аллаха,  и
потому я в смущении перед пим".
   Затем пятая девушка отошла, и выступила старуха, и,  поцеловав  землю
меж рук твоего отца девять раз, сказала:
   "Ты слышал, о царь, что они все говорили о подвижничестве. Я последую
их примеру и расскажу часть того, что дошло до меня о великих предках.
   Говорят, что имам аш-Шафии разделял ночь на три части:  первая  треть
для науки, вторая для сна и третья - для ночной молитвы.
   А имам  Абу-Ханифа   бодрствовал полночи,  и один человек  указал  на
него, когда он проходил, и сказал другому: "Этот бодрствует  всю  ночь".
И, услышав это, имам сказал: "Мне стыдно перед Аллахом, что приписывает-
ся мне то, чего во мне нет". И стал после этого бодрствовать всю ночь.
   Говорил ар-Раби: "Аш-Шафии целиком произносил Коран в течение  месяца
рамадана семьдесят раз, и все это во время молитвы".
   Говорил аш-Шафии - да будет доволен им Аллах! - "Я десять лет  не  ел
досыта ячменного хлеба, так как сытость  ожесточает  сердце,  уничтожает
сообразительность, навлекает сон и делает сытого слишком  слабым,  чтобы
стоять на молитве".
   Передают со слов Абд-Аллаха ибн Мухаммеда ас-Суккари, что он говорил:
"Я беседовал с Омаром, и он сказал мне: "Я не видел человека благочести-
вей и красноречивей, чем Мухаммед ибн Идрис-аш-Шафии. Случилось,  что  я
вышел вместе с аль-Харисом ибн Лабибом ас-Саффаром, -  а  аль-Харис  был
учеником аль-Музани, - и у него был прекрасный голос. И он прочел  слова
Аллаха - велик он: "Бог день, когда они не заговорят и не будет им  поз-
волено оправдаться). И я увидел, что у имама аш-Шафии изменился цвет ли-
ца и волосы поднялись на его коже, и он сильно задрожал и упал без  соз-
нания. Придя в себя, он воскликнул: "У Аллаха ищу спасения от того, что-
бы быть на месте лжецов и в толпе небрегущих. О боже, перед тобою смиря-
ются сердца знающих! О боже, подари мне прощение моих  грехов  по  твоей
щедрости и укрась меня твоим покровом и прости мне мое неумение по вели-
чию лика твоего!" А затем я поднялся и ушел.
   Говорил кто то из верных людей: "Когда я пришел  в  Багдад,  аш-Шафии
был там. Я сел на берегу, чтобы омыться для молитвы, и вдруг  мимо  меня
прошел человек и сказал мне: "О молодец, совершай хорошо омовение, и Ал-
лах даст тебе хорошее и в здешней жизни и в будущей". И  я  обернулся  и
вижу - идет человек, за которым следует толпа. Я поторопился с омовением
и пошел по его следам, и он обернулся ко мне и спросил: "Есть у тебя ка-
кая-нибудь нужда?" - "Да, - ответил я, - научи меня  тому,  чему  научил
тебя Аллах великий". - "Знай, - сказал человек, - что тот, кто правдив с
Аллахом - спасается, а кто любит свою веру - уцелеет от гибели. Кто воз-
держан в здешней жизни, глаза того прохладятся в жизни будущей".  -  "Не
прибавить ли тебе еще?" - спросил он. И когда я ответил: "Да",  он  ска-
зал: "Будь воздержан в этой жизни и жаден до  будущей.  Будь  правдив  в
твоих делах и спасешься со спасающимся". И он ушел, а я спросил о нем, и
мне сказали: "Это имам аш-Шафии".
   Имам аш-Шафии говорил: "Я хотел бы, чтобы люди извлекли пользу из мо-
ею знания с тем, чтобы ничто потом не приписывалось мне..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Восемьдесят четвертая ночь

   Когда же настала восемьдесят четвертая ночь, она сказала:  "Дошло  до
меня, о счастливый царь, что везирь Дандан  рассказывал  Дау-аль-Макану:
"И старуха говорила твоему отцу: "Имам аш-Шафии говорил:  "Я  хотел  бы,
чтобы люди извлекли пользу из моего знания с тем, чтобы ничто  потом  не
приписывалось мне. Споря с кемнибудь, - говорил он, -  я  всегда  хотел,
чтобы Аллах великий поддержал его в истине и помог ему  ее  проявить.  Я
никогда ни с кем не спорил иначе, как для того, чтобы проявить истину, и
я не думаю о том, изъяснит ли Аллах истину моими устами или устами моего
соперника".
   И говорил он - да будет доволен ям Аллах! - "Если  ты  боишься  из-за
знания твоего стать гордым, вспомни, чьего благоволения ты ищешь и како-
го блага желаешь и какой кары страшишься".
   Сказали Абу-Ханифе: "Повелитель правоверных АбуДжафар аль-Мансур пос-
тавил тебя судьей и назначил тебе десять тысяч дирхемов".  И  Абу-Ханифа
не согласился. Когда же настал день, в который было  назначено  принести
ему деньги, он совершил утреннюю молитву, а затем закрылся одеждой и  не
говорил. И к нему пришел посол от повелителя правоверных с  деньгами  и,
войдя к Абу-Ханифе, обратился к нему, но тот не ответил. И посол  халифа
сказал: "Эти деньги дозволены". Но Абу-Ханифа ответил: "Я знаю, что  они
мне дозволены, но я не хочу, чтобы мне в сердце запала любовь к  притес-
нителям". - "А если бы ты вошел к ним и старался уберечься  от  любви  к
ним", - сказал посол. И Абу-Ханифа ответил: "Я не уверен, что,  войдя  в
море, не замочу своей одежды". А вот слова аш-Шафии, - да будет  доволен
им великий Аллах! -
   "Душа моя, коль речи мои ты примешь,
   Богатою ты и славною вечно будешь.
   Мечты оставь и страстные ты желанья!
   Как часто мечта влечет за собой погибель"
   А вот слова Суфьяна ас-Саури из его наставления Алню  ибн  аль-Хасану
ас-Сулами: "Будь правдив и берегись лжи, обмана, лицемерия и заносчивос-
ти, ибо Аллах уничтожает праведное дело одним из этих  свойств.  Не  за-
имствуй своей веры ни от кого, кроме тех, кто оберегает свою веру, и  да
будет твой собеседник из воздержанных в этой  жизни.  Вспоминай  чаще  о
смерти и учащай просьбу о прощении. Проси у Аллаха благополучия  на  ос-
тавшийся срок твоей жизни и будь искренним советчиком всякому  правовер-
ному, когда он спросит тебя о делах своей веры; бойся обмануть правовер-
ного, ибо кто обманул правоверного, тот обманул Аллаха и его посланника.
Оставь споры и препирательства; брось то, что внушает тебе сомнение, ра-
ди того, что для тебя несомненно, и будешь благополучен. Призывай к бла-
гому и удерживай от порицаемого -  будешь  возлюбленным  Аллаха;  укрась
свои тайные мысли - Аллах украсит твои явные действия; принимай оправда-
ния оправдывающихся и не питай ненависти ни к кому из  мусульман;  сбли-
жайся с тем, кто порывает с тобою, и прощай обижающим тебя - будешь  то-
варищем пророков, пусть будет твое дело вручено Аллаху и в  тайном  и  в
явном. Бойся Аллаха, как боится тот, кто знает, что умрет и восстанет  и
что ему суждено воскреснуть и стоять перед всесильным. И  знай,  что  ты
идешь к одной из обителей: либо в возвышенный рай, либо в жаркий огонь".
   Потом старуха села рядом с девушками, а твой покойный  отец,  услышав
их слова, понял, что они достойнейшие женщины своего времени. И он  уви-
дал их красоту и прелесть и великое образование и приблизил их к себе и,
обратившись к старухе, оказал ей почет и отвел ей и девушкам тог дворец,
где была царевна Абриза, дочь царя румов, и прислал им то, что  им  было
нужно из благ.
   И они пробыли у него десять дней, и старуха с ними. И всякий раз, как
царь входил к ней, он находил ее погруженной в молитву, и ночь она  выс-
таивала, а днем постилась. И в сердце царя запала любовь  к  ней,  и  он
сказал мне: "О везирь, поистине эта старуха из числа праведниц, и велико
почтение к ней в моем сердце!"
   А когда настал одиннадцатый день, царь встретился с нею, чтобы отдать
ей деньги за девушек, и она сказала: "О царь, знай, что цена этих  деву-
шек выше того, о чем люди заключают сделки, но я не потребую за  них  ни
золота, ни серебра, ни драгоценных камней, мало это будет или много".
   И, услышав ее слова, твой отец удивился и спросил: "О госпожа, а  ка-
кова цена за них?". И старуха ответила: "Я продам их только  за  пост  в
течение целого месяца, чтобы ты днем постился, а ночью стоял бы  на  мо-
литве ради Аллаха великого. И если ты это сделаешь - они твоя  собствен-
ность в твоем дворце, и делай с ними, что хочешь".
   И царь удивился ее совершенной праведности, воздержанию  и  благочес-
тию, и она стала великой в его глазах, и он воскликнул: "Да сделает  Ал-
лах эту праведную женщину нам полезной!"
   А потом он условился с нею, что пропостится месяц, как она его обяза-
ла, и старуха молвила: "А я помогу тебе молитвами и  буду  за  тебя  мо-
литься. Принеси мне кувшин воды".
   И царь велел принести ей кувшин воды, и она взяла его и стала над ним
читать и бормотать и просидела немного, говоря слова,  которых мы не по-
нимали и  ничего не уразумели в них. А затем она накрыла кувшин лоскутом
материк, запечатала  его и,  подав его твоему отцу,  сказала:  "Когда ты
пропостишься первые десять дней, разреши пост в одиннадцатую ночь, выпив
то, что в этом кувшине: питье извлечет из твоего сердца любовь к здешне-
му миру  и наполнит  его светом и верой. А завтра я уйду к моим друзьям,
людям невидимого мира, - я стосковалась по ним, - и вернусь к тебе, ког-
да пройдут первые десять дней".
   И твой отец взял кувшин, а затем он поднялся и выбрал отдельное поме-
щение во дворце, куда и поставил кувшин, а ключ он  положил  за  пазуху.
Люди невидимого мира - святые.
   И когда пришел день, царь стал поститься, а старуха ушла своей  доро-
гой..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Восемьдесят пятая ночь

   Когда же настала восемьдесят пятая ночь, она сказала: "Дошло до меня,
о счастливый царь, что везирь Дандан говорил  Дау-аль-Макану:  "И  когда
пришел день, царь стал поститься, а старуха ушла своей дорогой.  И  царь
завершил десятидневный пост, а на одиннадцатый день он открыл  кувшин  и
выпил из него и нашел, что питье приятно действует на его душу. А  когда
пришли вторые десять дней месяца, явилась старуха, и  у  нее  был  кусок
сладкого в зеленом листе, не походившем на листья деревьев. Она вошла  к
царю и приветствовала его. И царь, у видя ее, поднялся и сказал:  "Добро
пожаловать, праведная госпожа!" - "О царь, - отвечала она, - люди  неви-
димого мира приветствуют тебя. Я рассказала и про тебя, и они возрадова-
лись и посылают тебе эти сласти - они из сластей будущей жизни. Вкуси же
от них в конце дня".
   И твой отец обрадовался великою радостью и воскликнул: "Слава Аллаха,
который сделал моими братьями людей невидимого мира!" А потом он  побла-
годарил старуху и поцеловал ей руки из уважения и оказал девушкам  вели-
чайший почет.
   И минуло двадцать дней, как твой отец постился, а в  конце  двадцатою
дня старуха пришла к нему и сказала: "Знай, о царь, я рассказала невиди-
мым людям о нашей любви и сообщила им, что я оставила девушек у тебя,  и
они очень обрадовались, что красавицы находятся у царя, подобного  тебе,
так как они, когда видят их, усердно возносят за них молитвы,  исполняе-
мые Аллахом. Я хочу отправиться с ним к невидимым людям, чтобы их благое
дыхание коснулось девушек, и, может быть, они вернутся к тебе с сокрови-
щами земли. И по окончании твоего поста ты позаботишься об их одеждах. И
те деньги, которые они тебе принесут, помогут тебе в твоих нуждах".
   Услышав слова старухи, твой отец поблагодарил ее  за  это  и  сказал:
"Если б я не боялся перечить тебе, я не согласился бы ни  на  сокровища,
ни на что другое. Но когда ты уходишь с ними?"  -  "В  двадцать  седьмую
ночь, - отвечала старуха, - а вернусь я к тебе в начале месяца, когда ты
уже завершишь свой пост и пройдет время очищения  девушек  и  они  будут
твои, под твоей властью. Клянусь Аллахом, цена каждой из этих девушек во
много раз больше твоего царства". - "Я знаю это, о праведная госпожа", -
ответил царь. А старуха после этого сказала: "Ты непременно должен  пос-
лать со мной кого-нибудь, кто тебе дорог, чтобы он нашел утешение и  по-
лучил благословение невидимых людей". - "У меня есть невольница румийка,
по имени Суфия, и она меня наделила двумя детьми, девочкой и  мальчиком,
но они исчезли несколько лет тому назад, - отвечал  царь.  -  Возьми  ее
вместе с девушками, чтобы ей досталось благословение..."
   И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.


   Восемьдесят шестая ночь

   Когда же настала восемьдесят шестая ночь, она сказала: "Дошло до  ме-
ня, о счастливый царь, что везирь Дандан рассказывал Дау-аль-Макану:
   "И твой отец сказал старухе, когда она потребовала у него девушек: "У
меня есть невольница румийка, по имени Суфия, и она меня наделила  двумя
детьми, девочкой и мальчиком, но они исчезли несколько лет назад. Возьми
ее с собою, чтобы ей досталось благословение. Быть может, невидимые люди
помолятся За нее Аллаху, чтобы он возвратил ей детей и она свиделась  бы
с ними".
   И старуха воскликнула: "Прекрасно то, что ты сказал!"  А  когда  твой
отец стал близок к концу поста, старуха сказала ему: "О дитя мое, я отп-
равляюсь к невидимым людям, приведи же мне Суфию".
   И царь позвал ее, и она тотчас же явилась. И когда  царь  передал  ее
старухе, та присоединила ее к прочим девушкам. А затем она вышла в  свою
горницу и, вьшеся запечатанный кубок, подала его царю и сказала:  "Когда
наступит тридцатый день, пойди в баню, а потом выйди из нее, войди в од-
ну из тех комнат, что в твоем дворце, выпей этот кубок и засни. Ты  дос-
тигнешь тогда